January 28th, 2020

Князь Оболенский об эвакуации белых из Крыма

Из книги корнета князя Оболенского «Крым при Врангеле. Мемуары белогвардейца»

Примерно за месяц до эвакуации Крыма большевики повели в Северной Таврии энергичное наступление на войска генерала Врангеля и принудили их к отступлению на Крымский полуостров. Отступление по своей спешности носило все признаки катастрофы и сопровождалось большими потерями в людях, запасах и снаряжении.
Крымские обыватели встревожились. Люди более состоятельные наскоро ликвидировали дела и уезжали за границу, остальные уныло ожидали развертывания дальнейших событий.
Как раз, когда последние эшелоны врангелевской армии переходили через Перекопский перешеек и через Сивашский мост, в Севастополе собралось давно уже намечавшееся совещание торгово-промышленных и финансовых деятелей как крымских, так и прибывших из Лондона, Парижа и Константинополя.
И среди них тоже настроение было тревожное.

[Читать далее]Совещание, казалось, утрачивало всякий смысл. Никому не было охоты разговаривать о ненужных уже финансовых экономических реформах, и каждый про себя думал лишь о том, как бы поспеть уехать до прихода большевиков. Но на открытии съезда появился сам Врангель и произнес успокоительную речь. В ней он признал тяжесть понесенных при отступлении армии потерь. Но отступление было неизбежно по стратегическим соображениям, так как нельзя было держать столь растянутую линию фронта. Теперь, когда оно совершилось, Крыму уже не угрожает непосредственной опасности, ибо подступы к Крыму настолько укреплены, что взятие их было бы не под силу даже лучшим европейским войскам, а для большевиков они совершенно неприступны.
На всех, слушавших эту речь, сказанную искренним и серьезным тоном без малейшей примеси военного бахвальства, она произвела весьма успокаивающее впечатление. Торгово-промышленники занялись обсуждением очередных реформ, а жители, среди которых скоро распространилась весть о твердой речи генерала Врангеля, стали постепенно успокаиваться...
Приказ об эвакуации Крыма был подписан 28 октября, а еще 24-го в газетах появилась беседа с генералом Слащовым, который заявил: "Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования ни живой силы, ни технических средств для преодоления не хватит. По вполне понятным причинам я не могу сообщить, что сделано за этот год по укреплению Крыма, но, если в прошлом году горсть удерживала Крымские позиции, то теперь, при наличии громадной армии, война всей Красной Совдепии не страшна Крыму. Замерзание Сиваша, которого, как я слышал, боится население, ни с какой стороны не может вредить обороне Крыма и лишь в крайнем случае вызовет увеличение численности войск на позициях за счет резервов. Но последние, как я уже сказал, настолько велики у нас, что армия вполне спокойно сможет отдохнуть за зиму и набраться новых сил".
В этот же день, 24 октября, вечером я был у генерала Врангеля. Беседа наша, конечно, коснулась положения обороны Крыма.
Я высказывал ему свои пессимистические соображения по этому поводу.
— Пусть Крым, как вы утверждаете, неприступен, — говорил я, — но выдержит ли армия длительную зимнюю осаду его? Ведь в Северной Таврии погибли запасы провианта, а Крым прокормить своими запасами многотысячную армию не сможет. Бездействующая армия, главная часть которой находится в резервах, вообще с трудом может быть удержана от разложения, а ваша армия, уже пережившая такую дезорганизацию при эвакуации Новороссийска, да еще при условиях недостаточного снабжения продовольствием, опять перейдет к грабежам и насилиям. Все это, признаться, не настраивает меня на бодрые мысли, и я боюсь, как бы вам до весны не пришлось уступить Крым большевикам.
— Да, — ответил мне Врангель, — до сегодняшнего дня я тоже опасался, что армия может погибнуть не от отсутствия дисциплины, которая в ней прочно установилась, а от отсутствия продовольствия. Но вот только что я получил донесение от Шатилова, что, по произведенным им подсчетам, хлебных запасов, ввезенных в Крым отдельными частями войск, хватит, по меньшей мере, до марта месяца. При таких условиях защита Крыма до весны вполне обеспечена.
В это время в комнату вошел Кривошеин, мрачный и насупленный. Врангель сейчас же поделился с ним сообщенной мне только что новостью о хлебных запасах.
— Ну, слава Богу, слава Богу, — облегченно вздохнул Кривошеин, которого, видимо, известие это очень успокоило...
Весь этот разговор, происходивший в непринужденной обстановке, ясно вспомнился мне в Константинополе, когда я прочел в газетах заявление Врангеля о том, будто он никогда не рассчитывал на победу и на удержание Крыма и что вся цель стратегии его заключалась в том, чтобы возможно безболезненнее провести эвакуацию армии из Крыма.
Я знаю, что Врангель действительно на всякий случай подготовлял эвакуацию с самого своего вступления в командование армией. Об этом он сам мне говорил еще весной 1920 года. Но столь же верно и то, что крымская катастрофа произошла для него совершенно неожиданно. И для меня не подлежит сомнению, что и он и его генералы до самого последнего момента были искренно уверены в том, что Крым действительно неприступен.
В самом деле, если можно допустить, что Врангель произнес свою речь на финансово-промышленном съезде лишь для прекращения паники, то не мог же он играть комедию, когда в частной беседе радостно сообщал Кривошеину о том, что "крепость" эта снабжена надолго продовольствием.
Для меня до сих пор представляется загадкой эта поразительная неосведомленность командного состава армии о положении обороны Крыма. Непонятно также, как могли большевики с такой быстротой и легкостью перебраться через Сиваш в тыл перекопских позиций, с которых смотрели жерла морских дальнобойных орудий в далекие степи Днепровского уезда...
Ведь весной 1919 года большевики перешли Сиваш вброд почти на том же месте, на котором они перешли его по льду теперь, осенью 1920 года. Так неужели за полтора года не могли сколько-нибудь укрепить этот берег Сиваша?
До сих пор на все эти недоуменные вопросы профана я не слышал удовлетворительного ответа от специалистов. И не военное ли самолюбие генерала Врангеля побудило его выступить в Константинополе с заявлением о том, что он заранее знал, что ему придется эвакуировать войска из Крыма?
Теперь, бросая ретроспективный взгляд на протекшие события, можно с уверенностью сказать, что, в конце концов, Крым должен был пасть. Но это обстоятельство все-таки не снимает ответственности с командования за внезапную катастрофу, происшедшую в тот момент, когда Крым в его глазах представлял собой неприступную крепость...

…жизнь последнее время стала настолько невыносимой, что мне приходилось даже от людей весьма правых политических взглядов слышать фразу: "Ну и пусть придут большевики. Все равно хуже не будет".

…мы ехали в долгое изгнание...
Солдаты были веселы, шутили, балагурили, как дети, радовались туннелям, в которых, чтобы не оторвало головы, нам приходилось ложиться... Незаметно было ни следа тревоги и заботы о неизвестном будущем...
С одним я разговорился.
— Слава Богу, покончили с войной, — сказал он весело.
— Ну а дальше как же?
— А кто его знает. Врангель, видно, куда-нибудь доставит... И то — отдохнуть пора, навоевались досыта. Теперь уже баста...
И чем больше я всматривался в окружавших меня солдат, казаков и калмыков, тем яснее понимал их настроение.
В нем не было ни отчаяния от понесенного поражения, ни тем более злобы и негодования на вождей за безрезультатно пролитую кровь... Они просто радовались тому, что миновала страдная пора, что больше им не нужно мерзнуть на ночлегах, прикрываясь рваными шинелями, делать утомительные переходы, обматывая тряпьем сбитые и стертые ноги, и вечно рисковать своей жизнью, сражаясь то в рядах красных против белых, то обратно, идя в атаку на своих вчерашних товарищей...
На станции Бельбек нас нагнал какой-то поезд, битком набитый солдатами и офицерами. Соскочившая с него группа офицеров окружила начальника станции. Они были бледны и все, перебивая друг друга, шумели и что-то требовали...
— Да не могу я, — говорил начальник станции, — приказано вперед пустить санитарный.
— Не пустишь? — вдруг завопил хриплым голосом какой-то длинноногий офицер в сдвинутой набекрень папахе. — А не хочешь ли поболтаться на перекладине?
Полковник с тормоза нашего поезда стал урезонивать офицеров, но те не унимались, и начальнику станции пришлось уступить. Поезд с обезумевшими от паники людьми помчался дальше...
Конечно, не было полного порядка и при эвакуации Севастополя. Но все-таки приходится удивляться относительной организованности и порядку, каких достиг генерал Врангель при вывозе войск из Севастополя. Не было ничего похожего на те безобразия, какие происходили при эвакуации Новороссийска и Одессы…
В 8 часов утра я пошел в гостиницу "Кист" добывать девять пропусков на какой-нибудь из стоявших на рейде пароходов…
Вхожу в гостиницу "Кист" — единственное здание в Севастополе, еще охраняемое войсками генерала Врангеля, если не считать охраной жерла пушек, направленных на город с русских и иностранных военных судов. Спрашиваю, как пройти к заведующему эвакуацией генералу Скалону.
— А вам зачем? — грубо спрашивает в свою очередь дежурный офицер.
— Хочу получить пропуск на какой-нибудь из уходящих пароходов.
— Эвакуация закончилась, и генерал Скалон никого больше не принимает, — отчеканивает офицер и отворачивается.
Бледные люди мечутся по вестибюлю гостиницы.
— Как же это, — волнуясь, говорит какой-то старик, — ведь мы только что прибыли с поездом из Симферополя. Зачем же нам там давали сюда пропуска, если дальше ехать нельзя?
Офицер молчит и старается придать своему лицу равнодушный вид...
Отправляюсь во второй этаж к генералу Врангелю и подхожу к дежурному офицеру, который еще несколько дней тому назад любезно щелкал шпорами, провожая меня из приемной в кабинет главнокомандующего.
Теперь он не узнает меня и холодно спрашивает:
— Вам кого угодно?
— Спросите генерала Врангеля, не может ли он меня принять.
Офицер уходит и через минуту возвращается:
— Главнокомандующий вас принять не может. Ваше дело можете передать через меня.
Я объясняю, что опоздал к эвакуации и прошу выдать мне девять пропусков на один из отходящих пароходов. На бумажке пишу все наши фамилии.
Офицер, взяв от меня бумажку, исчезает и через довольно продолжительное время возвращается:
— Главнокомандующий просил вам передать, что может дать пропуска только вам и вашей семье.
— Но мне нужны пропуска не только на членов моей семьи. Со мной приехало восемь человек...
— Главнокомандующий разрешил выдать пропуск только на четверых. Если желаете, можете сейчас получить, впрочем, как хотите.
Он смотрит на меня с легкой усмешкой, в которой я вижу вопрос: "Предаст или не предаст своих друзей?"
В первую минуту я хотел отказаться от милостивой привилегии. Особенно меня возмущал отказ двум из моих спутников, участников городского съезда, только что оказавшего поддержку генералу Врангелю…
Однако я быстро сообразил, что имея на руках пропуск на четверых лиц, я легче смогу как-нибудь протащить на пароход всех своих спутников, чем не имея никакого пропуска, а потому, сдержав себя, сухо сказал:
— Давайте пропуск на четверых...
На бумажке, которую я получил, значился транспорт "Рион".
В вестибюле я стал справляться у группы офицеров о том, где стоит транспорт "Рион".
— "Рион?" — удивленно переспросили меня. — Да он уже ушел рано утром...
Выходя из гостиницы, я обдумывал уже план нашего обратного путешествия, когда столкнулся в дверях с французским офицером.
Я остановил его и по-французски обратился с вопросом, нельзя ли мне с моими спутниками поместиться на каком-либо французском военном судне.
К моему удивлению, француз, оказавшийся капитаном Пешковым, приемным сыном Максима Горького, ответил мне на чисто русском языке. Он обещал немедленно передать мою просьбу адмиралу.
— Только не теряйте времени и соберите скорее всех ваших на Графскую пристань. Мы скоро отходим.
Через час мы уже причаливали на маленьком катерке к борту французского броненосца "Вальдек Руссо", а еще через час он медленно и плавно стал удаляться из Севастопольской бухты…
По бухте мелькали две-три лодки с запоздавшими беглецами.
Подъезжая то к одному, то к другому отходящему пароходу, они беспомощно молили взять их с собой. Но эвакуация закончилась, и переполненные пароходы равнодушно проходили мимо. Наш броненосец подобрал нескольких из этих несчастных людей, которым ведь возврата уже не было...
С берега смотрела на нас сумрачная толпа. Одни завидовали нам, другие злорадствовали.





Дневник контр-адмирала Пилкина. Часть I

Из Дневника контр-адмирала Владимира Константиновича Пилкина, служившего Юденичу.
1918 год
11 октября
Я не вижу основания, чтобы большевики пали бы теперь. Большинство русского народа, темного народа, я думаю, за них. В медвежьих местах живется теперь не хуже, чем прежде, а лучше. Я говорю о большинстве. Налогов никаких нет, повинностей тоже. Правда, нет и керосина, нет ситца, но при натуральном хозяйстве можно без всего этого обойтись, как обходились уже тысячу лет. Правда, нет порядка, нет обеспеченности, каждый может обидеть, но и прежде порядка в смысле обеспечения было мало и прежде крестьянина можно было обидеть. Прав у него было мало, обязанностей много, обид за тысячу лет неотомщенных, неоплаченных накопилось несть числа. Теперь можно сторицей воздать за обиды …пока все-таки земля справляет медовый месяц. Зачем же народу свергать большевиков? Нет ни смысла, ни охоты.
26 октября
Спокойной жизни, я думаю, нигде сейчас нет, а элементы анархии, в большей или меньшей степени, всюду теперь. В Польше — резня помещиков и вообще резня буржуазии после ухода немецких войск. В Прибалтийском крае, в Украине готовятся, вероятно, с восторгом к тому же. Может быть, мечтают о том же и в самой Германии и в Англии и уж, наверное, во Франции и в Италии.
Наступает расплата...
[Читать далее]
29 октября
Рассказывала Маруся о скандалах в русской колонии из-за К. А. Арабажина, довольно известного публициста. Его обвиняли в писании доносов на членов колонии финляндскому правительству. Писал ли он или не писал — так доподлинно и не выяснилось, но грязи при этом, конечно, было вылито достаточно.
1 ноября
Приходил ко мне только что приехавший сюда… некий финляндский швед… Он… сохранил о России приятное воспоминание. Главным образом, кажется, о театрах, операх и т. д. Но рикошетом это передается и на его отношение вообще к русским. Он сравнивает их с финляндцами, и сравнение это не в пользу последних, по его словам эгоистичным, грубым, малоинтеллигентным…
Рассказывал он мне о жестокостях их гражданской войны, которые он приписывает злобному характеру финнов. Он передал мне будто бы виденную им картину целой семьи, с малолетними детьми, пригвожденной топором к столу их хижины. И у нас это могло быть, и бывало и почище еще этого. Темный народ всюду ужасен. Вернее — темные люди, так как жестокости, утонченные только по форме, проделывают, казалось бы, и более интеллигентные, а на самом деле тоже темные господа. Помню, как Типольт рассказывал мне о смертных приговорах, выносимых во время карательных экспедиций в Прибал<тийском> крае мертвецки пьяными судьями, и которые ему приходилось приводить в исполнение.
1919 год
6 января
Ну какое же общее впечатление произвел на меня Юденич? Хорошее и немного странное! Он не совсем обыденный человек, не то чудаковат, не то просто сильно себе на уме, неладно скроен, да крепко сшит…
8 января
Я всегда осуждал политику нашего пр<авительст>ва по отношению к Финляндии. Помню, как однажды я спорил по этому поводу со Шталем. Я и теперь стою за полную автономию Финляндии и даже на ее независимости... Пусть будет независимость, пусть политика Николая II была ошибочной, была преступной по отношению к Финляндии, но разве то, что она сейчас делала и делает, не доказывает, что страна эта не заслуживает симпатии. Не будем говорить, что во время войны финляндцы всячески способствовали немцам, что благодаря ей процветал немецкий шпионаж. Может быть, ее ненависть к нам давала ей на это право, несмотря на ее клятвы в верности. Несмотря на то, что она всегда уверяла, что лояльна, что и не думает о независимости. Это говорили все ее государств<енные> и общественные деятели, которых никто не тянул за язык. Они могли молчать — и они обманывали, теперь мы видим это. Затем, когда наступила революция, Финляндия первая признала большевиков и тем упрочила свое положение. Она просила их подтвердить свою независимость: это было предательством по отношению к России, не первым и не последним. Но вот Финляндия подавила свое восстание при помощи немцев и под предлогом, что все русские — большевики, начала безжалостно преследовать русских. В одном Выборге была расстреляна тысяча невинных русских офицеров, юнкеров, гимназистов и т. п. Сейчас еще русские на положении париев. Газеты полны мстительных предложений направить русских на принудительные работы, объявить принудительную мобилизацию офицеров, высылать их черт знает куда и т. п.
Само финляндское прав<ительство> выказало полное презрение к законности, избрав, не будучи никем уполномочено, себе короля. Оно выказало полную близорукость, заключив накануне катастрофы и поражения Германии союз с ней. Оно оказалось продажным, занимаясь даже в лице сенаторов спекуляциями, а мелкие чиновники проявили себя взяточниками и лихоимцами. При всем этом полная неразбериха, глупость и непонятливость 12 болванов, управляющих Финляндией. И все-таки, скажу я, неблагодарность; все-таки шведской провинции русские государи дали особое преимущество, поставили ее в условия, в которых она могла развиться в народ, приобрести собственное лицо, сделаться государством. Даже тупые чухны все равно не решились снести памятник Александру II. Не столько благодаря своему труду разбогатели финляндцы, как благодаря покровительственным пошлинам. Если бы таможенные условия для Финляндии были бы те же, что и для Германии, Финляндия не могла бы конкурировать с ней и ввозить к нам свои изделия. Посмотрим, что скажут промышленники и рабочие, когда русская граница окажется навсегда закрыта для финляндских товаров! Нет! Финляндия крестьянская страна! Она изменила когда-то Швеции, потом России, теперь Германии. Она изменила своему собственному народу, которого шведская интеллигенция презирает, языка которого не понимает, которого не слушает, когда он высказывает свою симпатию к России.
15 января
Были у меня днем два бывших матроса... один из них… сказал, что он на днях был в Ревеле, побывал на «Бобре», опрашивал команду, действительно ли они хотят драться с большевиками, получил будто бы в ответ, что драться они, конечно, не будут, а только грабить не позволят. Затем заявил, что предлагаемая эстляндск<им> п<равительством> плата 350 рубл<ей> мала, что лучше уж он тогда к финнам поступит, у них все-таки по тысяче выдают…
…рассказал мне между прочим следующие свои «горести»: была у них здесь торговлишка, разграбили ее сперва белые, а потом немцы. А пока были красные, пока их была власть, русским жилось хорошо.
Когда я возвращался домой, было уже поздно; я вошел в пассаж, но на меня выскочил чуть ли не с кулаками сторож... Я ничего не ответил сторожу, да ничего бы и не мог ответить. Я только пожал плечами на его грубый оклик, но и это пожатие плечами, я видел, встравило его. Я подумал: случись история, защиты ни у кого не найти. Я, русский адмирал, в сущности, вне закона. Завтра все газеты были бы полны комментариями о некультурности и отсутствии сознания законности у русских. Финляндская пресса нас травит бесстыдно: клопы, чума, саранча и т. п. Мстительный, маленький народец! Да нет! Это не народец, не прачки, кухарки, дворники, извозчики; это интеллигенция, шведы и главное... немцы.
18 января
Я хотел послать телеграммы… но телеграммы от меня не приняли: нужен паспорт, а паспорта у меня, как и у большинства русских, нет. Вот бесправное положение. Это за жидов!
19 января
Мне надоел Телегин. Это господин, который в былые времена передал ледокол «Тармо» белым, а те его передают красным, тьфу, не красным, а немцам, которые обстреляли «Ермак», высадили десант на Гогланд и т. п. Телегина чухни чествовали как народного героя. Его портреты и статьи о нем появились во всех, кажется, газетах; Свинхвуд жал ему руку. Наконец, ему предложили перейти в финл<яндское> подданство, что он и сделал. Теперь ему хочется, а может быть, и нужно служить во флоте и вот он просит его реабилитировать. Что он сделал худого? Передал «Тармо»? Но ведь передал врагам большевиков, т. е. нашим союзникам, казалось бы? Но союзники эти немцы! С немцами был мир в то время. Да, но они действовали против нашего флота, но флот был в руках большевиков... Да, сложная конъюнктура!... А все-таки он, каналья, и переметчик, и передатчик...
Был у Павла Оттоновича Шишко, вернувшегося из плена, куда попал раненный 4 пулями. Он живет в хорошенькой дачке с кисло-сладкой женой Александрой Антоновной. Он герой, безусловно, но мне не нравятся такие герои. На вид скромный, он в глубине души преисполнен гордости. «Куда вы с Юденичем предполагаете назначить меня? Я готов быть кем угодно, хоть солдатом!» Все это уничижение из гордости. Те, кто готовы быть хоть солдатами, давно солдаты. Он жалуется на бездействие, хотя вернулся только две недели тому назад. Между жалобами намеки, что нет здесь вождя, который предпринял бы что-нибудь, но на мои вопросы, что предпринять, конкретного предложения не делает или... говорит глупости. «Орел! Орлище!» — говорит о нем милейший Лушков. Не орел, а дятел!
28 января
Вилькен арестован, но, к счастью, на этой стороне. У него нашли золото. Конечно, без денег нельзя было ехать в Петербург, но золото!.. Его обвиняют в спекуляции. Я докладывал Юденичу и говорил с Буксгевденом. Обещали все сделать, что можно.
29 января
Утром был у меня Тигерстедт. Он авантюрист, картежник… Он рассказывал о своих делах, о том, что он остается русским офицером (он финн), о том, что у губернатора берут взятки, какой-то Мотикайнен наложил на <1 нрзб> евреев таксу в 300 марок за отсрочку высылки в места отдаленные. Отсрочивают на месяц, а через месяц опять тащи 300 марок…
К губернатору русских не допускают, так и говорят: русских пускать не велено, и это... к бывшему русскому офицеру.
31 января
Имел разговор с Арсеньевым. Он спросил меня, знаю ли я, что мне предстоит маленькая поездка. Выяснилось, что это поездка депутации, которая должна сговориться с эстляндцами. Арсеньев уверяет, что благоразумные эстонцы, Лайдонер, по-видимому, и другие, отлично понимают положение дел, но на них давят другие «неблагоразумные и вот последним-то и надо кинуть кость» в виде каких-то неисполнимых обещаний. Путь скользкий!
1 февраля
Говорят, в Петрограде едят под видом телятины продаваемое китайцами мясо казненных. Если даже это не так, то уже одна возможность такого слуха — знаменательна, и с другой стороны, почему этого не может быть? Факт правдоподобный.
/От себя: прекрасный солженицынский стиль!/
15 февраля
Наши моряки действуют плохо! Не выносят вшей, не любят спать по 30 в одной халупе и т. п.
22 февраля
…в глубине души эстляндцы, благоразумные эстляндцы, все уверены, что Эстляндия войдет в будущую Россию. Независимость для них только временный лозунг… Чтобы свалить большевиков, можно даже дать независимость Эстляндии, надеясь, что жизнь в дальнейшем естественно образует этот вопрос. Если Эстляндия не может быть независимой, то она и не будет. А может ли народ в несколько сот тысяч сохранить свою самостоятельность. Не слишком ли она дорого будет ему стоить?
2 марта
Откуда произошло слово «товарищи»? На Волге разбойники, нападая на баржи, кричали друг другу: «Товар ищи!» Вот оттуда и пошло.
13 марта
…некий полковник-гидрограф Беловсмастерил документ на лейт<енанта> Дихта и получил по нему 600 марок. Пакостники всегда существовали, но все же для полковника подделать подпись... Как-то не подходит. Конечно, надо признаться, что под влиянием тяжких историй, виновных на деле нашего офицерства, оно порядочно «осело» и «сдало».
16 марта
Говорили об офицерах, оставшихся на службе у большевиков. …не получая помощи, отчаявшись, офицерство, чтобы не потерять окончательно лица, создает свою «идеологию»; мы, по крайней мере, хоть с русскими, говорит офицерство, а вы на жалованье у англичан, французов, американцев; вы сражаетесь против русских с чухнами; мы восстанавливаем Россию в ее границах, завоевываем Эстляндию, завоевываем Польшу, Украину, грозим Финляндии! Мы делаем русское дело.
17 марта
Немцы поддерживают в Финляндии красных...
/От себя: как интересно! А не немцы ли разгромили финских красных в финской гражданской войне?/
Русские делятся на множество партий: монархисты, это, по-видимому, в то же время люди, заключившие союз с немцами. В монархической партии большинство царедворцев, множество гвардейских офицеров… В этой же партии Лукин, по-видимому служивший немцам, близкий Буксгевдену, интригующий против Юденича.
…англичане действительно дают много денег.
18 марта
…ходили… в полицию... Объяснялись мы на немецком языке, хотя большинство в полиции отлично говорит по-русски, но хамская эта нация старается скрыть, что знает язык народа, под властью которого они разбогатели и из дикого племени превратились в народ... ну не в народ, а в народишко.
28 марта
Рауш фон Траубенберг приехал просить переправить его к Колчаку... Полковник мне понравился, хотя... все-таки немец. Он был в двух войнах, пять раз ранен, православный, по-немецки не говорит, а признался мне, что, когда началась революция, он хотел перейти на службу к немцам, к тем самым немцам, каски которых он три года видел из траншей. «Что же Россия! — сказал он мне, — двадцать пять лет я служил ей, и вот награда!» Я ему ответил — 25 лет она Вас осыпала чинами, орденами, деньгами... Пока она была счастлива — Вы ей служили, а когда она не может Вас дарить больше, когда она несчастна, умирает, нуждается в Вас — тогда Вы переходите к ее врагам.
Тут все дело в смешении понятий Отечество и народ. Россия еще не есть народ. Россия — это наша культура, это русская мысль, русский язык, русское искусство, наука... Народ сегодня не тот, что был вчера и будет завтра. Народ не бог, и служу я не ему, а служу России как идее.
…говорили о прокламации антибольшевицкой, хороша она или дурна. Я говорил: плоха, т. к. в ней восхваляются прежние формы бытия: как, мол, только ни говори, а заработок был, жизнь была обеспечена и т. п. Но те, к кому она обращена, не поверят, что будто бы уж так хорошо прежде было, и во всяком случае, даже если недовольны теперешним, то все же к прежнему возвращаться едва ли пожелают. Юденич сказал, что написана прокламация ясным, понятным языком, и только как будто не договорен вывод: бей жидов.
1 апреля
Вопрос — назрел ли кризис большевизма в России или нет. Суворов думает, что нет. По его словам, крестьянство довольно в своей массе. Никогда еще оно так хорошо не жило. Денег куча, покупают у буржуев зеркальные шкафы, люстры, рояли. При нем какой-то мужик купил рояль за 1700 рубл<ей>, взвалил на дровни и увез в деревню.
Покупают шикарные костюмы. Мода — черный цвет. Едят хорошо. Водка есть.
9 апреля
Рассказывал мне Кондзеровский о трудности работы с Юденичем. …работа у Юденича идет за кулисами... Он ежедневно приходит к Юденичу, но ничего от него не получает. У Вас есть что-либо? «Нет, ничего!» Ну и у меня ничего! Между тем несомненно ведется переписка с Парижем, с Колчаком, с ф<инским> п<равительст>вом, с Эстляндией...
Это привычка Юденича, пусть он делает как хочет и как ему удобно.
17 апреля
Вечером читали вслух 12 Евангелий. Девочки смирно-смирно сидели и слушали. Они обратили внимание на то, что в одном Евангелии Христа бранили и над ним издевались оба разбойника, а в другом один поносил Христа, а другой просил помянуть его, «егда приидиши во Царствие небесное»…
Маруся поехала к Юденичам на собрание «Общества графической борьбы с большевизмом». «Отчего не метеорологической», — сказала она. И в самом деле, название странное.
Она вернулась поздно, в первом часу. Рассказывала, что был на собрании Кузьмин-Караваев… он говорил умно, но все брюзжал. И все жаловался, что нет имен. «А Колчак?» — «Что такое Колчак? — ответил он. — Кто знает Колчака?»… Если же Кузьмин-Караваев хотел сказать, что неизвестны убеждения Колчака, так ведь надо думать, что у многих убеждения изменились. Ведь Савинков сейчас в Париже не тот Савинков, что когда-то в Москве охотился по указке Азефа за Сергеем Александровичем.
20 апреля
В постели я читал все время «Русскую старину». Боже мой, сколько бунтов было в России, а еще Тургенев восхвалял в своих стихотворениях в прозе мир, и тишину, и покой. Всякий видит то, что ему хочется видеть, и слышит то, что ему хочется слышать. Или впрямь видит и слышит то, что у него на душе. Тургеневу, верно, хорошо было, покойно и мирно, когда он говорил о спокойствии и мире. А мне кажется, что будто бы спокойствия и мира и не было никогда на нашей земле. Новгородские холерные бунты 1831 года! Да это то же, что сейчас, та же идеология, те же приемы. Убили несколько десятков офицеров, — жен их, вернее, вдов на следующий же день назначили рожь жать. Один солдат горько плакал, когда убивали его командира: «Отец родной был!» И докончил его колом: «Как другие, так и мы!» Первое, что предприняли, — деньги из казенного сундука делить. Та же вражда к «старым солдатам». Та же глубокая ненависть к дворянству, буржуазии, «козьему племени». Священнику руку сломали. Когда Государь приехал и начал их упрекать за убийства, в толпе раздался голос: «Да полно, Государь ли это? Не из их ли <1 нрзб>?» Далеко ли отсюда до всего того, что нам пришлось видеть. Нет, большевики подготовлены не Лениным, не войной, не реакционной политикой Николая II, ни даже Александром III и, может быть, даже не Николаем I.
23 апреля
...богатые «жиды» чувствуют себя здесь совершенно свободно.
26 апреля
А Г. К. Шульц рассказывает, что он был на лекции о большевизме Lokkart'a и тот отзывался о «главарях» как о людях в личном отношении даже обворожительных, а о самом большевизме как о движении идейном. Это вызвало, по словам Шульца, возмущение в русских слушателях Lokkart'a, и я понимаю их. Движение идейное! Большевизм является движением стихийным, в результате глубокого недовольства своим социальным (и политическим) положением народных масс, напряженных и экономически 4-летней войной. Но большевизм, — это только идейный ярлык, налепленный на движение.
30 апреля
Сердце болит, душа ломит, кровь кипит! До чего довели! Как понизился уровень цивилизации. Ваня, почтенный, хороший, честный человек, сидит с ворами, фальшивыми монетчиками, большевиками. Над ним издеваются тупоумные финляндцы! Мы ничем  не можем помочь, мы бессильны. Меня, адмирала, выгоняют за дверь как собаку. Может быть, я просто недостаточно представителен, не умею заступаться! Но мне невольно вспоминаются слова Папы: «Как может быть несправедливым адмирал, у которого столько пушек?» Я могу теперь сказать: могу ли я быть представителен, не имея пушек?
3 мая
Приходила ко мне финляндская дама хлопотать за мичмана Калакуцкого, которого выселяют (высылают) в Петроград. Она принесла мне прошение его на имя Карташева, в котором он умоляет оставить его тут, т. к. иначе его расстреляют «звери большевики».
Этот Калакуцкий служил у большевиков на Гороховой. Он там растратил деньги, 200 тыс., и они его, вероятно, действительно расстреляют.
11 мая
В Москве террор сильнейший; все подавлены; на улицах оглядываются друг на друга — боятся; двое разговаривают, третий подбегает и арестует.
В Петрограде обратное: разложение так сильно <1 нрзб>, что на улицах, везде, всюду, на Невском, на набережной слышны проклятия, бранят, ругают большевиков; мальчишки бросают в проезжающих в автомобилях комиссаров камнями. Недовольство всеобщее, голод, холод... /От себя: вот что значит питерская культура – в отличие от Москвы, петроградские комиссары никого не арестовывают, а позволяют всем желающим бросать в себя камни./
Как будто это противоречит другим рассказам о полной подавленности петроградского населения.
20 октября
А вот близко, рядом совсем, щелкнула винтовка. Это... это ликвидируют молодого еврейчика, пойманного на месте преступления. Он агитировал среди солдат. Он агитировал даже среди конвоя, ведшего его к допросу…
Тут за вагоном валяется труп коммуниста, пожилого человека с черной бородой. Так мне сказали. Надо бы было сейчас же хоронить такие трупы, пока это не трудно. Да и деморализующе действуют они...
Говорят, 60 человек арестовано настоящих комиссаров. Среди них женщины. Одна даже в таком положении. Я спрашиваю Баркова о них. Можно ли быть уверенным в их преступной деятельности. Что сделают с этими женщинами? С этой женщиной? Он чувствует мое к нему недоверие. Он уверяет, что женщины отделены и по отношению к ним будут приняты особые меры. Я смотрю на его физиономию злой крысы и думаю, что он должно быть очень жесток.