January 29th, 2020

Дневник контр-адмирала Пилкина. Часть II

Из Дневника контр-адмирала Владимира Константиновича Пилкина.

1919 год
22 октября
Вызвал меня Юденич в штаб... Оказывается, министры тревожатся слухами о реконструкции правительства. Уверения Лианозова, что они готовы передать Юденичу всю полноту власти, не соответствуют действительности. Напротив, они, по-видимому, готовы защищать свои портфели отчаянно...
Я им сказал, что мое личное мнение состоит в том, что наше П<равительст>во, рожденное от незаконной связи генерала Марча с Эстонской республикой, назначенное, сфабрикованное английским бригадным Скалозубом, затем претерпевшее тысячу тысяч унижений и от Геллата, и от Лайдонера, и от всех кому не лень, не достойно представлять Петербург… Оно состоит из провинциальных деятелей, неизвестных широким кругам, наконец, оно возглавляется каким-то банкирским домом и под этим знаменем трудно быть популярным…
Горн указывал мне на то, что все наши правительства находятся под иностранным давлением. И Колчак, и Деникин...
А вечером приехал Карташев, и мы имели с ним длинный разговор на ту же тему. Он за военную диктатуру и за coup d'état. Он умный человек, но демократ по недоразумению, т. е., в сущности, вовсе не демократ.
28 октября
Дорого жить стало!
Может быть, поэтому столько воров. Узнал, что три порядочных, как мне казалось, человека украли у англичан и поделили сто тысяч, им порученных. Они уверяют, что деньги эти у них вытащили, и сердятся, когда им указывают на неправдоподобие их объяснений. Сердятся, говорят (не мне конечно), какое вам дело, деньги английские, и не смотрят в глаза. А деньги английские, да идут на дело русское.
[Читать далее]
29 октября
Когда я себе представил, как… Покровского будут ликвидировать, поведут ничего не ожидающего к стенке, жить стало тяжко... Но, если бы я был уверен, что Покровский действительно преступник, я бы не постеснялся сам расстрелять его. Для меня жизнь человеческая вовсе не святыня.
8 ноября
Маргулиес говорил, что виной всему наша связь с Колчаком, который теперь ноль. Горн говорил, что я вращаюсь в свите Главнокомандующего и ослеплен сиянием золотых погон. Чудак! Я сам ношу золотые погоны и надеваю их так же равнодушно, как... мои подштанники. Я не замечаю погон, они для меня привычная обстановка. Я не сказал ему это, чтобы он не подумал, что я хвастаюсь, что вращаюсь в избранном, что ли, обществе. Но какое глубокое презрение у этих господ к нам. Горн мне сказал, думая, вероятно, мне польстить: «Мы привыкли думать, что вы стоите выше уровня ваших сослуживцев».
Маргулиесу я сказал, что он подписал декларацию, в которой признавал Колчака не нолем, а Верховн<ым> правителем России. Ссора разгорается. Маргулиес грозил мне пальцем и говорил: «Вы поддерживаете Карташева, вы сперва шли с нами, Влад<имир> Константинович». Лианозов говорил мне, что надо любить родину...
Я знаю, что я демократ, республиканец, может быть, более чем они. Почему они считают свое (наше) правительство демократическим, правительство, назначенное английским скалозубом Марчем, возглавляемое биржевым маклером, имеющее в своей среде буржуя Маргулиеса. Чудаки!
13 ноября
Армия медленно и стихийно отходит…
Замечается озлобление эстонцев, главным образом солдат, против русских, главным образом офицеров. Много эксцессов. Конечно, виноваты обе стороны.
17 ноября
Наше п<равительст>во ведет интригу против Колчака, от которого по словам Маргулиеса надо открещиваться (кажется, он употребил другое выражение) и против Юденича не за его слабость, а{419} за то, что он, по их мнению, реакционен, а сами, как паразиты, живут на счет Колчака и Юденича и армии.
18 ноября
Много эксцессов в Нарве и со стороны эстонцев, солдат и переодевшихся в солдаты, обезоруживающих наших офицеров, и со стороны наших белогвардейцев. На улице сегодня видел труп эстонского солдата.
Армия медленно, но верно деморализуется. Говорят, были случаи избиения офицеров. Но что на самом деле представляет из себя армия, на самом деле неизвестно мне…
И подумать только, что, как бы там ни было, все равно наступят опять такие времена, когда опять будут неприкосновенны личность и жилища и люди будут свободны. Любопытно было бы теперь уже определить, какие будут в действительности завоевания этой социальной революции. Они будут, даже если бы последовала временно реакция.
Скверно, что на нашей стороне все банкиры, <1 нрзб>, буржуи <2 нрзб>. Правда, на стороне тех вся чернь, все подонки, уголовщина, охранка и т. п.
20 ноября
Слухи, слухи, слухи... Этому способствует масса офицеров, находящихся здесь в тылу, в Нарве...
Вечером Прюссинг со своим апломбистым видом долго распространялся на тему о неспособности Н. Н. командовать армией… Прюссинг сказал даже, что на Кавказе Юденич был нулем, а все делал какой-то Драценко. «Рыба с головы воняет», — повторил несколько раз Прюссинг, с видимым удовольствием передавая подробности о дезорганизации армии…
Подумать только о тысячах неодетых, необутых, голодных людей, ночующих сейчас в лесу, получающих вместо хлеба муку, которую хоть ешь так, а многие и ничего не получают.
Низменная, низменная, низменная, умственная и нравственная леность у всех и у меня.
21 ноября
Был у меня Четверухин и рассказывал о мобилизации в Финляндии. По его словам, она прошла отлично. Явилось около полутора тысяч человек…
Бедное, бедное офицерство, но ведь не совсем же даром так враждебны к тебе все. Юденич мне как-то говорил: «То, что сейчас происходит — расплата за крепостное право! Когда народ освободили, он был слишком обрадован, чтобы сейчас же начать мстить. Сейчас же он припоминает старое. Офицеры наши тоже расплачиваются, потому что быт в нашей армии был крепостнический. Но офицеры расплачиваются, но не понимают, не поняли за что».
Но они ли одни виноваты, а расплачиваются главным образом они. Маргулиесу, Богданову, Пешкову, Горну и в голову не приходит мысль, что офицерство вовсе сейчас не обязано проливать за них свою кровь. Им и в голову не приходит вопрос, почему они сейчас не на фронте? Это... это дело офицеров и солдат. Они обязаны умирать, это их ремесло, специальность так сказать. Правда, так было прежде, но сейчас армия ведь добровольческая. Мобилизация никого, кроме офицеров, не коснулась. Интеллигенция призывалась, но не влилась в ряды армии. Сотни <1 нрзб> укрылись под украинскими, польскими и т. п. паспортами.
22 ноября
…на Вышегородской улице много народа, солдат, барышень, смех, чисто большевизм en plein... или не большевизм, а просто грубое молодое веселье!
/От себя: как тут не вспомнить строку «Коммунизм – это молодость мира»./
24 ноября
Есть случаи перехода к красным не только отдельных солдат, но и целых частей, рота, например, одна перешла.
27 ноября
Юденич был в хорошем настроении духа... Я невольно думал, что он... равнодушен к своей армии. Может быть, неравнодушен к русскому делу, и даже наверное, но офицеры и солдаты для него... пустой звук. Я заметил, что невольно стал относиться к Юденичу свысока. Мы встретили двух оборванных красноармейцев, пленных конечно. Юденич не остановился, не спросил их ни о чем, что, наверное, сделал бы, ну... Скобелев! Прошло несколько наших солдат; они не заметили даже Юденича, не узнали его, не знают его, да и откуда им знать его?

Лайдонер сказал, что вся небольшая польза, которую он видит от русской армии, нивелируется тем громадным вредом, который приносят <1 нрзб>, царящие в тылу. Тысячи голодных, вооруженных людей, готовых обратить свое оружие неизвестно против кого, готовых бунтовать и грабить.
Он категорически и в ультимативном тоне сообщил Глазенапу, что С<еверо>-З<ападная> армия отныне подчиняется во всех отношениях генералу Теннисону. Он потребовал, чтобы в 24 часа были убраны из армии генералы Долгоруков и Пермикин, позволившие себе несдержанно говорить с Теннисоном. Они будут высланы из пределов Эстонии.
Разоруженным дивизиям оружие не будет возвращено, за оказанное ими при разоружении сопротивление и за то, что они отошли на эстонскую территорию без разрешения.
28 ноября
В Вейзенберге Юденич вышел погулять на платформу. Кучка эстонских солдат сначала молча смотрела на нас с ним. Потом из толпы стали раздаваться возгласы: «Золотопогонники!.. Навоевались!» и т. п. Настроение было явно враждебное.
29 ноября
По улицам расклеен приказ полицмейстера:
По распоряжению министра внутренних дел, приказываю всем офицерам и солдатам бывшей... (бывшей!!!) Сев<еро>-Зап<адной> армии и их семьям зарегистрироваться в 3-дневный срок. Тем, которые регистрируются, выдаются документы как беглецам. Мне также была сделана попытка вручить такой документ. Во всяком случае, мне отказывают во всяком другом. Ясно, что через несколько дней будет сделано распоряжение, чтобы все «беженцы» или «беглецы», как их называют по-эстонски, выехали в такие-то концентрационные лагеря…
Вместе с Юденичем мы составили телеграмму Колчаку о ходе военных действий и о настоящем положении. Юденич считает, что положение здесь так испорчено, что надо уезжать. Надо заключить договор с латышами при посредстве союзников. В крайнем случае, ехать к Деникину. Не ожидал я, что он так скоро откажется от борьбы.
30 ноября
По квартирам офицеров делаются обыски. Отбирается оружие. Есть приказ полиции или коменданта о снятии погон, кокард и т. п. Запрещено печатать бюллетени армии в нашей газете. Эстонские газеты полны ругани. Дело ясно: Эстония желает заключить мир с большевиками. Наша армия ей мешает, и ее надо уничтожить.
3 декабря
Etievan... привел целый ряд аргументов эстонцев против сохранения нашей армии. Армия эта враждебна эстонцам. Во время наступления все (все, генералы, офицеры, солдаты) называли Эстонию «une Republique de pommes de terre!»…
Дезорганизованная армия представляет собой опасность для Эстонии. Главное же... Эстония устала, ее народ хочет мира, хочет быть нейтральным, как нейтральная Финляндия. Сев<еро>-Зап<адная> армия притягивает к Эстонии силы большевиков. Ее надо ликвидировать или перевезти на другой фронт.
Это сходится с нашим желанием, сказал Юденич. Отношения так испорчены, ненависть взаимна и так велика, что дело поправить нельзя, надо просить, чтобы нас перевезли.
Я, однако, не мог оставить без ответа... аргументы... Etievan: наша армия une mauvais armée, она плохо организована. Она с мая месяца в непрерывных боях, ей трудно было сорганизоваться, но она неизмеримо выше хорошо организованной армии эстонцев, потому что эстонская армия — красная, а наша белая. В трудно переносимых условиях, неделями не видя крова, получая вместо хлеба муку, которую люди едят, поджаривая, вместе со снегом, на лопате над огнем, солдаты все же, за редким только исключением, продолжают борьбу с большевиками и не переходят к красным. Но если взять их за горло, они перебегут, тут ничего другого не остается. Дезорганизована армия главным образом тем, что у нее нет тыла, что нельзя наладить правильного ее состояния, снабжения, отдыха. Но ее дезорганизуют искусственно и потом пользуются этим аргументом, чтобы требовать ликвидации дезорганизованной армии. Конечно, люди, которых разоружили, которых предлагают для тяжелых работ по добыванию торфа, работ, на которые не идут обеспеченные эстонские рабочие, люди не могут сохранить свой военный дух и дисциплину, и голодные и раздетые начинают разбегаться и грабить.
5 декабря
Последнее заседание Правительства.
«Причины поражения наших надежд… и безысходности наших усилий не могут быть оглашены в настоящее время без ущерба для русского дела».
Причины эти, по-моему, — отношение союзников, отношение Эстонии, препятствия, делавшиеся Сазоновым к выступлению Финляндии, упрямство Колчака и Деникина… Правительство... Оно, конечно, ни при чем, оно бездарно и бесцветно…
Выборы! Кроме меня и Кондзеровского, все голосовали за Горна. Он немного поломался потому, видите ли, что не все были за него.
6 декабря
У англичан, вероятно, тоже имеется соглашение с эстонцами. Сегодня получена нота эст<онского> правительства в ответ на заявление Etievan на необходимость изменения отношения к Юденичу и его армии. Эстонцы отказывают и соглашаются только на отъезд наш куда-нибудь, и то с гарантиями союзников, что отъезд этот не нанесет каких-нибудь неприятностей эстонцам. Это значит, что от нас отберут оружие и повезут безоружных. Но больше всего им, разумеется, хочется получить дармовую рабочую силу...
Уверяют, что мы против их независимости. Но я, повторяю, готов подписать ее признание двумя руками. Я уверен, что мог бы уговорить Колчака, если бы увиделся с ним. Ведь это военная мысль — ради ближайшей цели жертвовать дальнейшей. Ближайшая цель — победа над большевиками. Надо все сделать, чтобы ее достичь…
Юденич мне сказал, что Кован на меня рвет и мечет за то, что я его где-то назвал «жидом». Смутно стараюсь вспомнить где. Одно очевидно — я неосторожен. Пора бы быть умнее! Ведь я порчу дело. Какова претензия!
7 декабря
С одной стороны армия разваливается, с другой стороны притеснения мешают не только жить, но мешают воевать. Даже по улицам приходиться ходить с билетом. Солдат задерживают и отправляют в концентрационные лагеря.
8 декабря
Эстонские войска — это большевики самые настоящие.
9 декабря
Глазенап спокойно сообщает мне, что вчера, в 7 часов (когда стрельбы не было уже слышно) красные взяли «Криуши». Взяли без выстрела. Вся и все оттуда бежали. Мы потеряли обозы, пулеметы.
Наши люди бросают винтовки, потому что «без винтовок не погонят». Кое-где братаются…
Видел Никифораки. Он заведует всей санитарией армии. Говорит, больных 4 тысячи, около тысячи сыпным тифом. Много больных испанкой, много возвратным тифом. Нет белья, нет медикаментов, нет бани. Мертвецкие полны трупами, которых не хоронят уже три недели...
11 декабря
…наша С<еверо>-З<ападная> армия доживает свои последние дни…
Политовский вернулся из Ревельского полка, который сейчас в Иеве. Он говорит, что наши разоруженные войска там в ужасном положении, голод, болезни, сыпной тиф, издевательства жителей. Жители, понятно, стараются не пустить к себе никого. Полковнику отвели угол в кухне. Когда эстонские солдаты узнали, что русский полковник там помещается, они пришли ночью, устроили в кухне танцы, заставили... танцевать полковника угрозами с ним покончить и т. д. Конечно, полковник оказался не героем! Конечно, его следовало бы сместить, т. к., наверное, войска знают случившееся и смеются.
12 декабря
…сюда, в Нарву, привезен н<ачальни>к железнодорожной охраны, некий полковник Оглоблин. Он, оказывается, был страшный грабитель, но всех, кто мог его уличить, и солдат, и офицеров, расстреливал немилосердно.
На него Глазенапу подали еще в Гатчине жалобу подчиненные Оглоблину два офицера, один из них капитан, а другой не знаю кто. Подали, конечно, секретно. Глазенап препроводил дело Юденичу, а тот прокурору, кажется. Через несколько времени, уже здесь, в Нарве, в поезд в котором жил Глазенап, прибежали в панике, бледные, трясущиеся, плачущие эти офицеры, т. к. их сейчас, вот тут, при выходе из вагона схватят, уже ждут для этого пять человек, и... расстреляют. И вот только теперь, через сколько времени, добираются до этого Оглоблина.
13 декабря
Ленин, Троцкий, Зиновьев, Спиридонова, Коллонтай, Крыленко, Дыбенко, все знакомые и ненавистные имена. Неужели я заблуждаюсь и история, русская история, будет произносить их когда-нибудь с почтением и гордостью? Неужели будет забыта вся гнусная, грязная, жестокая и лицемерная сторона их деятельности и внуки будут гордиться всей этой мерзостью, как гордятся почему-то французы своим террором, называя его священным гневом народа. Неужели «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», бунт солдатчины, бунт рабов даст России, даст человечеству счастье? Тьфу!!!!
Но ведь так рассуждали, или почти так, и французы конца XVIII столетия: бунт черни... А между тем все-таки такие лозунги, как Egalité, хотя счастья не дали, но человечество под их влиянием прогрессировало. И, конечно, и теперь человечество сделает огромный шаг вперед.
14 декабря
Я гулял по набережной. Зашел потом в кирху. Там было пусто. Не хотелось идти в нашу церковь: там шмыганье, кашель, сморканье, там надо стоять, а я устал.
1920 год
3 января
Пинкус мне рассказывал о десятках поляков, являющихся в польское консульство из С<еверо>-З<ападной> армии и жалующихся ему, что «вот уже шестой год им приходится сражаться за чужие интересы, за чужих людей, что это возмутительно и что они хотят домой». Не будут ли они и дома сражаться, и тоже за чужие интересы?
6 января
Краснов не очень удачно изложил обстоятельства дела. Вместо того чтобы указать на то, что армия вымирает от сыпного тифа, что необходимо сейчас же вывезти здоровых, чтобы спасти их, он подчеркивал опасность большевизма, от которого нельзя предохранить армию в Нарве. «Наш народ не боится большевизма, он не подвержен ему, поэтому армия ваша для него безопасна и может быть переведена куда угодно, но... какой пропаганды опасаетесь вы в Нарве? — сказал один из эстонских министров. — От проникновения к вам большевизма защищают вас наши войска, которые стоят кордоном вдоль всей границы». Гордые слова! но в то же время и пустые слова! Через эстонскую, наполовину большевистскую армию свободно проходят и агитаторы, и вообще кто угодно.
7 января
Англичане, по-моему, несомненно, благосклонно смотрят на заключение эстонцами мира с большевиками, надеясь, что худой даже мир позволит им вывезти кое-что из их новой колонии…
В тылу митинги, агитация, наши офицеры переходят к красным. Это ненависть к эстонцам толкает их отчасти на такой поступок. Рассказывают, что какой-то исправнейший унт<ер>-офицер перебежал к красным, оставив записку: «Не могу больше переносить унижения родины, иду бить эстонцев».
10 января
Самарин рассказал, что Афанасьев, н<ачальник>к артиллерии, разослал по своим подчиненным листы для записывания желающих ехать к Деникину, в Архангельск или... в «Совдепию».
Он рассказал еще, что в Нарве эстонские офицеры давали обед большевистским офицерам. Приехал офицер Уланского Ее Величества полка и кирасир, с ординарцами, вестовыми и т. п., отлично одетыми, в шикарных полушубках, все бывшими гвардейскими унтер-офицерами. Тянутся, щелкают шпорами... пропаганда, и действительная, по крайней мере на наших офицеров. Говорят: видно, совсем не так плохо в Красной армии.
Крузенштерн мне сказал: «Одно остается, идти в Германию». Я слышал, между прочим, что масса офицеров едет разными путями к немцам. У Палена и его группы давно заготовлены визы.
12 января
Разговор неприятный: Зальца почти расхваливал большевиков и утверждал, что победить их нельзя. Ему подпевали и Потехин и его жена: все у них удивительно обдумано. Организация сильнейшая, дела идут отлично, пропитание не плохо, одета Красная армия отлично…
Этот Потехин и его жена у большевиков получали 60 тысяч в месяц, жили буржуями и ничему не научились и ничего не поняли. Здесь едят и днем и ночью, и Мария Павловна и днем и ночью моет посуду. К утру весь стол уставлен тарелками и чашками. Буржуи! Буржуи! Буржуи! В самом дурном смысле этого слова…
Большевицкая сводка об уходе Деникина и замене его Романовским. Очередь Юденича, по-видимому. Что же! Я не удивлюсь, если его даже просто убьют. Ненависть к нему за испытанные страдания все растет.
13 января
Приехал ко мне И. Г. Сорокин, капитан по адмиралтейству. Очень темная личность, плут, спекулянт, но, кажется, энергичный человек…
Он уезжал от Деникина перед сдачей Курска. По его словам, неуспехи Деникина обусловливаются глубоким недовольством населения внутренней политикой. Во всех городах, везде, всюду назначаются старые знакомцы, прежние градоначальники, полицмейстеры, которые начинают сводить старые счеты с прежними своими должниками. Все общественные учреждения уходили, не имея возможности работать.
Вместе с тем офицерство было недовольно. Офицерство раздето, полуголое, босое, голодное, когда амбары ломятся с обмундированием…
Англичан ненавидят на Юге не меньше, чем у нас здесь.
Сорокин ехал через Польшу; отношение к русским в Польше сквернейшее. Концентрационные лагери, где изнывают полуголодные офицеры. Издевательства над проезжающими русскими, расплата за старое! месть за старое! месть взбунтовавшихся хамов, взбунтовавшихся рабов!


Набоков о пошляках и пошлости

Мещанин — это взрослый человек с практичным умом, корыстными, общепринятыми интересами и низменными идеалами своего времени и своей среды. Я говорю именно о «взрослом», солидном человеке, так как ребенок или подросток с повадками мещанина — всего лишь попугай, подражающий манерам законченных обывателей; ведь попугаем быть легче, чем белой вороной. Обыватель и мещанин — в какой-то степени синонимы: в обывателе удручает не столько его повсеместность, сколько сама вульгарность некоторых его представлений. Его можно назвать «благовоспитанным» и «буржуазным». Благовоспитанность предполагает галантерейную, изысканную вульгарность, которая бывает хуже простодушной грубости. Рыгнуть в обществе — грубо, но рыгнуть и сказать: «Прошу прощения» — не просто вульгарно, но еще и жеманно. Понятие «буржуазность» я заимствую у Флобера, а не у Маркса. Буржуазность во флоберовском понимании свидетельствует скорее о складе ума, чем о содержимом кошелька. Буржуа — это самодовольный мещанин, величественный обыватель.
[Читать далее]
Маловероятно, чтобы этот тип существовал в первобытном обществе, хотя элементы мещанства можно обнаружить и там. Представьте себе на мгновение людоеда, требующего к обеду изысканно разделанную человеческую голову. Точно так же американский обыватель желает, чтобы отечественные апельсины всегда были ярко-оранжевыми, лососина — нежно-розовой, а виски — золотисто-желтым. Но, как правило, мещанство возникает на определенной ступени развития цивилизации, когда вековые традиции превратились в зловонную кучу мусора, которая начала разлагаться.
Обыватель — явление всемирное. Оно встречается во всех классах и нациях. Английский герцог может быть столь же вульгарным, как американский пастор, французский бюрократ или советский гражданин... Рабочий или шахтер нередко оказываются такими же откровенными буржуа, как банковский служащий или голливудская звезда.
Мещане питаются запасом банальных идей, прибегая к избитым фразам и клише, их речь изобилует тусклыми, невыразительными словами. Истинный обыватель весь соткан из этих заурядных, убогих мыслей, кроме них у него ничего нет. Но надо признать, что в каждом из нас сидит эта заклишированная сущность, и все мы в повседневной речи прибегаем к словам-штампам, превращая их в знаки и формулы. Это не означает, однако, что все люди — обыватели, но предостерегает от машинального обмена любезностями. В душный день каждый второй прохожий непременно спросит вас: «Вам не очень жарко?» Из этого не следует, что ваш собеседник — пошляк. Он может оказаться обыкновенным попугаем или словоохотливым иностранцем. Когда вас спрашивают: «Как поживаете?» — ответ: «Прекрасно» может прозвучать унылым штампом, но начни вы распространяться о своем здоровье, вы рискуете прослыть педантом и занудой. Иногда банальность — хороший щит или надежная уловка от разговора с дураками. Я встречал просвещеннейших людей — поэтов, ученых, которые в кафе обходились двумя-тремя словами: «да, нет, благодарю вас».
Персонаж, выступающий под именем «величественного пошляка», не просто обыватель-новичок, нет, это — профессиональный жеманник с головы до пят, законченный тип благопристойного буржуа, всемирный продукт заурядности и косности. Он — конформист, приспособившийся к своей среде. Ему присущи лжеидеализм, лжесострадание и ложная мудрость. Обман — верный союзник настоящего обывателя. Великие слова Красота, Любовь, Природа — звучат в его устах фальшиво и своекорыстно. Таков Чичиков из «Мертвых душ», Скимпол из «Холодного дома», наконец, Омэ из «Мадам Бовари». Обыватель любит пустить пыль в глаза и любит, когда это делают другие, поэтому всегда и всюду за ним по пятам следуют обман и мошенничество.
Обыватель с его неизменной страстной потребностью приспособиться, приобщиться, пролезть разрывается между стремлением поступать как все и приобретает ту или иную вещь потому, что она есть у миллионов, — и страстным желанием принадлежать к избранному кругу, ассоциации, клубу. Он жаждет останавливаться в лучших отелях, путешествовать в 1-м классе океанского лайнера с капитаном в белоснежном кителе и великолепным сервисом. Соседство с главой компании и европейским аристократом может вскружить ему голову. Нередко он — сноб. Богатство и титул приводят его в восторг: «Дорогая, сегодня я болтал с герцогиней!» Пошляк не увлекается и не интересуется искусством, в том числе и литературой — вся его природа искусству враждебна. Но он с жадностью поглощает всяческую информацию и отлично натренирован в чтении газет и журналов. Он ревностный читатель «Сэтердей Ивнинг Пост» и, просматривая газету, обычно отождествляет себя с героями передовиц. Представитель сильного пола воображает себя симпатичным судебным исполнителем или другой важной птицей, скажем, замкнутым холостяком с душой ребенка и игрока в гольф. Если это читательница — эдакая мещаночка, она видит себя в роли обворожительной, румяной, белокурой секретарши (с виду девчушка, в душе — благочестивая мать, сочетавшаяся законным браком со своим молодцеватым шефом). Обыватель не отличает одного автора от другого; читает он мало и всегда с определенной целью, но может вступить в общество библиофилов и смаковать прелестные, прелестные книги: винегрет из Симоны де Бовуар, Достоевского, Сомерсета Моэма, «Доктора Живаго» и мастеров эпохи Возрождения. Его не очень интересует живопись, но престижа ради он охотно повесит в гостиной репродукции Ван Гога или Уистлера, втайне предпочитая им Нормана Рокуэлла.
В своей приверженности к утилитарным, материальным ценностям он легко превращается в жертву рекламного бизнеса. Сама по себе реклама может быть очень хороша — иные ролики поднимаются до настоящих высот искусства, речь не об этом. Суть в том, что реклама всегда играет на обывательской гордости обладания вещью, будь то комплект нижнего белья или набор столового серебра. Я имею в виду определенный тип рекламы. К примеру, в доме появился радиоприемник или телевизор (машина, холодильник, посуда — все что угодно). Их только что доставили из магазина. От удовольствия мать всплескивает руками, возбужденные дети толпятся вокруг, младшенький вместе с собакой тянется к тому месту, куда водрузили Идола, даже бабушка со всеми своими лучистыми морщинками виднеется где-то на заднем плане, а в стороне от всех, заложив большие пальцы в проймы жилета, с победоносным видом высится Отец, он же Папаша, он же Горделивый Даритель. Мальчики и девочки в рекламе неизменно усыпаны веснушками, а у малышей всегда отсутствуют передние зубы. Я ничего не имею против веснушек (на самом деле они очень идут иным юным созданиям). Вполне возможно, специальное исследование подтвердит, что у большинства маленьких американских граждан они есть, а в другом исследовании докажут, что у всех удачливых судебных исполнителей и красивых домохозяек в детстве они были. Повторяю: я не имею ничего против веснушек как таковых. Но я считаю неслыханной пошлостью то, что с ними сделали рекламные и прочие агентства. По рассказам очевидцев, если мальчик без веснушек или слегка веснушчатый должен появиться на телеэкране, ему наклеивают искусственные веснушки, минимум 22 штуки — восемь на каждой щеке и 6 на носу. В комиксах веснушки напоминают сильную сыпь. В одном сериале они были обозначены крошечными кружками. Если веснушчатых юных героев обычно играют белокурые или рыжеволосые красавчики, то у молодых статных мужчин, как правило, темные волосы и густые черные брови. От шотландца до кельта — такова эволюция.
Глубочайшая пошлость, источаемая рекламой, не в том, что она придает блеск полезной вещи, но в самом предположении, что человеческое счастье можно купить и что покупка эта в какой-то мере возвеличивает покупателя. Конечно, сотворенный в рекламе мир сам по себе безвреден — каждый знает, что сотворен он продавцом, которому всегда подыгрывает покупатель. Самое забавное не в том, что здесь не осталось ничего духовного, кроме экстатических улыбок людей, приготовляющих или поглощающих божественные хлопья, не в том, что игра чувств ведется по законам буржуазного общества; нет, самое забавное, что это — теневой, иллюзорный мир, и в его реальное существование втайне не верят ни продавцы, ни покупатели, особенно в нашей мудрой, прагматичной и мирной стране.
У русских есть, вернее, было специальное название для самодовольного величественного мещанства — пошлость. Пошлость — это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность. Припечатывая что-то словом «пошлость», мы не просто выносим эстетическое суждение, но и творим нравственный суд. Все подлинное, честное, прекрасное не может быть пошлым. Я утверждаю, что простой, не тронутый цивилизацией человек редко бывает пошляком, поскольку пошлость предполагает внешнюю сторону, фасад, внешний лоск. Чтобы превратиться в пошляка, крестьянину нужно перебраться в город. Крашенный от руки галстук должен прикрыть мужественную гортань, чтобы восторжествовала неприкрытая пошлость.
Возможно, само слово так удачно найдено русскими оттого, что в России когда-то существовал культ простоты и хорошего вкуса. В современной России — стране моральных уродов, улыбающихся рабов и тупоголовых громил — перестали замечать пошлость... В прежние времена Гоголь, Толстой, Чехов в своих поисках простоты и истины великолепно изобличали вульгарность, так же как показное глубокомыслие. Но пошляки есть всюду, в любой стране — и в Америке, и в Европе. И все же в Европе их больше, чем здесь, несмотря на старания американской рекламы.


Дневник контр-адмирала Пилкина. Часть III

Из Дневника контр-адмирала Владимира Константиновича Пилкина.

1920
14 января
…был мичман Ососов. Я ему указал возможность перехода корабля под английский флаг. Он принял это за лично против него. Смысл его выражений был: «Позвольте же! Так нельзя, как же я-то буду».

Узнал, что Глазенап здесь, и зашел к нему в номер, в «Золотой лев». Он мрачен. Я его спросил, правда ли, что многие офицеры убиты. Нет, неправда, но слух всегда опережает факт. Это все еще впереди. «И я обречен, — сказал он. — Мной только армия и держится. У меня заместителя нет. Ясно, что меня постараются убрать».
Я его спросил, отчего вы не разрешаете уезжать на другие фронты тем, кто этого желает? Кто может желать. И вообще, отчего нам не перейти на добровольческие основания, раз мы не имеем ни денег, чтобы платить, ни возможности оказать покровительства. «А потому, — ответил Глазенап, — что мы можем держаться, только пока мы все вместе. Разбегутся те, кому есть куда бежать, а те, кому некуда, погибнут. Им деваться некуда».

Мне хотелось с кем-нибудь... поругаться, и я воспользовался тем, что был близко от Hotel du Nord и зашел еще к Горну...
Горн стал на легкую дорогу критики и рассказал мне массу злоупотреблений военных, ловко отождествляя эти злоупотребления отдельных лиц с политикой командования, которое их допускало. Правда, ни одно из преступлений в армии не было наказано.
Я привел ему в пример растраты в ведомстве Пешкова, пожар складов в ведомстве Эйшинского. К сожалению, я не знал много, о разных спекуляциях Тимрота и ему подобных, не говоря уже о Маргулиесе и, может быть, и Лианозове.
И опять сказал я ему, что теперь они не имеют права упрекать нас, что армия плоха. Создайте, господа, лучшую. Колчак реакционер, Деникин реакционер? Отчего же не вы на их месте. Никто их не назначал. Офицерство реакционно? Ну что же такое? Это его право в свободной демократической стране, каждый волен исповедовать какие угодно убеждения.
Но Горн заявил мне, что каждый должен делать свое дело, «Вы, офицеры, должны воевать — мы, юристы, общественные деятели, мы будем делать общественные дела, делать политику. Мы не виноваты, что не умеем воевать, что не знаем техники».
«Подумайте, что Вы говорите! — сказал я ему. — Расшифруйте Вашу мысль. Вы говорите офицерству, что должны умереть за дело, которое будете делать Вы, за ваше дело. Но в Гражданской войне позвольте каждому сознательно участвовать в деле».
Мы ругались еще долго…
[Читать далее]16 января
На Церковной я видел подробные отчеты о денежных расходах, которые ведет для Юденича Гарденин. В газетах появились наглые статьи каких-то общественных деятелей, не подписавших, однако, своих фамилий. Эти деятели или эти анонимы требуют у Юденича отчет в израсходовании им громадных сумм. Совершенно большевистский прием.
5 марта
В «комиссии» заслушали протест против «белого рабства», которое вводится в Эстонии для чинов С<еверо>-З<ападной> армии. Действительно, хотя закон как будто бы распространяется на всех иностранцев, но это... одно лицемерие. Хотел бы я посмотреть, как пошлют на принудительные, каторжные работы англичан, французов, голландцев. Нет, закон метит в нас, в людей «без определенных занятий», и намечает необходимое число «белых рабов», пятнадцать тысяч, т. е. как раз столько, сколько сейчас чинов С<еверо>-З<ападной> армии.
19 марта
В Гатчино в первый день по взятии города были расправы. Перед домом Родзянко висело несколько трупов. Одна из знакомых ей дам рассказывала, что видела, как один офицер с рыжей бородой (Щуровский) собственными руками вешал людей.
27 марта
Виделся опять с Ал<ексеем> Ефимовичем Вандамом и имел с ним долгий разговор.
«Англо-саксы, — сказал мне почтенный Алексей Ефимович, — имеют теперь ключи от всего мира. Даже Константинополь в их руках. Теперь они могут и будут эксплуатировать весь мир. Не думайте, что Англия и Соединенные Штаты столкнутся на чем-нибудь. Нет, они, наверное, сговорятся…
Вы знаете, — сказал он мне, — еще в 1916 г. Англия пришла к заключению, что война против Германии ею выиграна. Уже в 1916 г. она знала, что Америка в 1917 году выступит. В это время у английских политических деятелей, у Лойда Джорджа родился план начать борьбу со следующим очередным противником Англии, с Россией. Говорят, что существует соответствующая записка по этому вопросу Лойда Джорджа. Совсем не для того, чтобы действительно была борьба с Германией, устроили англичане революцию в России. Это был удар, направленный Англией против России. И большевики, может быть, вовсе не германское, а английское изобретение».
«Но ведь они все время поддерживали, хорошо ли, худо ли, белые армии в борьбе с большевиками».
«Вот в том-то и дело, что нет. Англичане никогда бы не допустили победы Колчака, Деникина, Юденича. Они им были нужны, Деникин — чтобы защищать Кавказ с нефтяными богатствами, пока не вывезли в Англию; Юденич нужен был, чтобы под защитой Сев<еро>-Зап<адной> армии образовалась бы и окрепла новая английская колония «Республика Эстия»; Колчак был нужен, чтобы отвлекать силы большевиков от Деникина.
Никогда бы Англия не допустила Деникину взять Москву, Юденичу — Петроград».
22 мая
Маргулиес спросил меня о многих моих делах и предложил пойти на службу в «Кавказ и Меркурий». Я не сказал нет. Можно служить у жидов и не служить жидам.
28 мая
Утром были у Юденичей…
Николай Николаевич налегал больше на красное бургонское, как и подобает с руанской утицей. Мы от него не отставали и... Кажется, я был порядочно выпивши, но теперь я спокоен и не буен во хмелю.
19 июня
…конечно, в октябре 1917 года большинство было за большевиков.
11 июля
Если поставить себе вопрос: от чего произошла русская революция, как его решить? Как ответить? Мне кажется, что русская революция приготавливалась не один год, не десять лет, а, может быть, сотню лет, может быть, больше. Екатерина II, закрепостив крестьян, возбудила в них ненависть, которая до сих пор не угасла и сказалась во время революции. Освобождение крестьян без достаточной земли подготавливало революцию. Развращение бюрократии, неуважение к закону, насаждение бесправия, практиковавшиеся во времена Александра I, Николая I, Александра II, Александра III, Николая II, подготавливало революцию.
20 августа
Большая победа поляков над большевиками. Что же, я радуюсь! Было бы плохо, если бы большевики взяли Варшаву…
Но как радовалась наша интеллигенция прежде «при царизме» поражениям русских войск, объясняя их «режимом». Что же она теперь говорит! Ведь, в конце концов, надо признаться, что правит теперь Россией русская интеллигенция, если не вся, то, во всяком случае, ее определенная часть.
12 октября
Миллер пишет: что Юденичу грозят со стороны франц<узских> властей большие неприятности вплоть до конфискации имущества и выселения из Франции, если он не заплатит по иску. Так как для Врангеля якобы это дело будет очень неприятно и потому он, Миллер, убедительно просит Юденича передать ему для уплаты по иску остатки денег Сев<еро>-Зап<адного> правительства, находящиеся у него, Юденича, и у адмирала Пилкина. Вместе с тем он обращает внимание Юденича, что ближайшие его сотрудники генералы Самарин и Владимиров признают иск Bayau бесспорным.
И это пишет русский генерал русскому генералу. Каждое слово возмутительно, и особенно возмутителен тон письма…
Но претензия эта бесспорна... (Подлецы они, подлецы оба, и Самарин, и Владимиров.
Оба они ведут интригу и, вероятно, дергает веревочку Лианозов, которого дергает Маргулиес)…
Говорили, конечно, о большевиках. «Я радовался, когда они били поляков, и горевал, когда поляки их побили. Мы должны мечтать о том, — говорил Юденич, — чтобы все заболели большевизмом, поляки, немцы, англич<ане>, французы. Пусть корежатся! Пусть не одних нас режут! Потом, после общего развала, начнут вновь кристаллизоваться новые государственные образования. Если все будут в анархии, все пострадают одинаково. Теперь же мы ослаблены, пострадали больше всех, и это для нас плохо»...
«Я всегда был большевиком, — сказал Юденич. — Я бы и теперь был бы на стороне большевиков, а не против них, если бы... у них на престоле не сидели жиды. А теперь с души прет».
«Мы делали дурное, вредное дело, защищая Эстонию и т. п. Но только кто же знал, все надеялись, что удастся. Теперь обвиняют».
18 октября
Увы! мы опять кутили... чтобы не расстраивать компании.
20 октября
Дм. Ник. рассказал мне о себе: он сейчас без дела... вследствие изменения английской политики в отношении «совдепии»... в отношении «советской России». Дм. Ник. предполагает принять участие в торговых операциях с Р.С.Ф.С.Р. Единственное средство, по его мнению, для борьбы с большевизмом. «Так думает и Керенский», — говорю ему я. Дм. Ник. понимает и заявляет, что ему безразлично, что именно думает Керенский. «Если бы не было давления на большевиков извне, — продолжает он, — то они бы давно были сокрушены». Я возражаю: «Вы не можете отрицать, — говорю я, — что Ленин человек умный, а он уверяет, что единственный шанс спасения Советской власти в заключении мира и в торговле. Троцкий, напротив, утверждает, как и Вы, что большевизм держится войной, и потому желает продолжать войну». — «Желает продолжать войну против Антанты, с целью поднять в Европе движение рабочих», — прерывает меня Вердеревский. «Во всяком случае, — настаиваю я, — бесполезно говорить о том, что было бы, если бы не было Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля. Они появились не случайно, это движение стихийное». — «Нет, — спорит Д. Н. Вердеревский, — созданное Францией, главным образом Францией, цель которой разделить, ослабить Россию». — «Мне казалось всегда, что это цель Англии, а не Франции, но если даже Вы правы (я не согласен, но не будем спорить, чтобы не уклоняться от предмета), если даже Вы правы, то все-таки бесполезно гадать, что было бы с большевизмом, если бы Франция и союзники не создали бы белого движения. Они не могли не создать его, а мы не могли его не использовать»...
Как бы то ни было, утверждает Вердеревский, по-моему, белое движение, только укрепляет большевизм и тот, кто принимает в нем участие, делает злое дело. Надо повсюду, где можно, в России начать укреплять местную жизнь. Не везде еще разрушены орудия промышленности, целы еще и копи, и доменные печи, надо вложить в них капитал и привлечь население. Оно само найдет свою выгоду и само будет защищать нарождающееся дело.
Я начинаю доказывать Д. Н., что при царящих в Совдепии порядках или, вернее, беспорядках, при <1 нрзб> транспорта, продовольствия и т. п. придется создать целое государство, чтобы обеспечить спокойную работу на местах.
«Вы почему-то считаете, что в Совдепии так ужасно. На самом деле это преувеличено, крестьяне сейчас сыты и довольны, хозяйство у них первобытное, но они удовлетворяются им»...
Забежал к нам Карташев... Как всегда, он удивительно интересно рассказывает... о чем? О чем бы ни рассказывал, о Бурцеве, которого он называет неистовым, о Маргулиесе, которого называет... жидом. О жидах, которые бывают иногда святыми. Но он не демократ, по крайней мере, в том смысле, как это по большей части понимают. «Да ведь вы идеи Победоносцева пропагандируете, Антон Владимирович», — говорю я ему, когда он начинает утверждать, что народ не может сам решать свою судьбу, а судьбу эту решают за него образованные люди. «А что же такого? — отвечает Антон Владимирович, — Все дело в том, как будет решаться эта судьба».
25 октября
«Свободные мысли»! Подлая газета! Ниточка тянется ко всем этим господам, работающим и против Ленина, и против Врангеля.