February 11th, 2020

Джон Стейнбек о капитализме. Часть VII

Из книги Джона Стейнбека "Гроздья гнева".

Снявшиеся с места, выехавшие на поиски новой жизни люди стали теперь кочевниками. Перед семьями, которые жили на небольших клочках земли, жили и умирали на своих сорока акрах, кормились или голодали, беря от сорока акров всё, что эти сорок акров могли дать, — расстилался теперь весь Запад. И они метались в поисках работы; людские потоки заливали широкие шоссе, людские толпы теснились вдоль придорожных канав. Им на смену шли другие. По широким шоссе потоком двинулись люди. Прежде на Среднем Западе и на Юго-Западе жил простой народ — землепашцы, в которых индустрия не изменила ни одной черты; которые росли вдалеке от машин и не знали, что, попадая в частные руки, эти машины становятся грозной силой. Они жили, не ощущая на себе парадоксов индустрии. Они не утеряли способности остро чувствовать нелепости индустриального века.
И вдруг машины согнали этих людей с места, и они очутились на дороге. Жизнь на колесах изменила их; дороги, придорожные лагери, боязнь голода и самый голод изменили их. Дети, которых нечем было накормить, изменили их, непрестанное движение изменило их. Они стали кочевниками. И людская враждебность изменила, сблизила, спаяла их, — та враждебность, которая заставляла каждый маленький городок браться за оружие и встречать их словно захватчиков, — отряды, вооруженные кирками, клерки и лавочники, вооруженные винтовками, охраняли свой мир от своего же народа.
[Читать далее]
Когда кочевники заполнили дороги, на Западе поднялась паника. Собственники не помнили себя от страха, дрожа за свою собственность. Люди, никогда не знавшие голода, увидели глаза голодных. Люди, никогда не испытывавшие сильных желаний, увидели жадный блеск в глазах кочевников. И жители городов, жители богатых предместий объединились в целях самозащиты; они убедили себя: мы хорошие, а эти захватчики плохие, — как убеждает себя каждый человек, прежде чем поднять оружие. Они говорили: эти проклятые Оки — грязные, как свиньи, они — темный народ. Они дегенераты, они сексуальны, как обезьяны. Эти проклятые Оки — воры. Они крадут все, что попадется под руку. У них нет ни малейшего уважения к собственности.
И последнее было верно, ибо откуда не имеющему собственности человеку знать болезненный зуд собственничества. И, защищаясь, люди говорили: Оки разносят заразу, они нечистоплотны. Их детей нельзя допускать в школы. Они чужаки. Как бы вам понравилось, если б ваша сестра гуляла вот с таким Оки?
Люди на Западе всеми силами разжигали в себе жестокость. Они формировали части, отряды и вооружали их — вооружали дубинками, винтовками, газовыми бомбами. Страна принадлежит нам. Мы не допустим, чтобы всякие Оки отбивались от рук. Но тем, кому дали оружие, не принадлежало здесь ни клочка земли, а они мнили себя собственниками. У клерков, которые ходили по вечерам на военную муштру, тоже ничего не имелось за душой, а у мелких лавочников были только полные ящики долговых записок. Но даже долг — это нечто существенное, и конторская работа — это тоже нечто существенное. Клерк думал: я получаю пятнадцать долларов в неделю. А что, если какой-нибудь проклятый Оки пойдет на ту же работу за двенадцать? И мелкий лавочник думал: разве я могу тягаться с человеком, который никому не должен?
И кочевники стекались со всех сторон на дороги, и в глазах у них был голод, в глазах у них была нужда. Они не владели логикой, не умели уложить свои действия в систему, они были сильны только своим множеством, они знали только свои нужды. Когда где-нибудь находилась работа на одного, за нее дрались десятеро — дрались тем, что сбивали плату за труд. Если он будет работать за тридцать центов, я соглашусь на двадцать пять.
Если он пойдет на двадцать пять, я соглашусь на двадцать.
Нет, возьмите меня, я голодный. Я буду работать за пятнадцать. Я буду работать за прокорм. Ребята… Вы бы посмотрели на них. Все в чирьях, бегать не могут. Дашь им фрукты — падалицу, — у них вздувает животы. Меня. Я буду работать за маленький кусок мяса.
И многим это было на руку, потому что оплата труда падала, а цены оставались на прежнем уровне. Крупные собственники радовались и выпускали еще больше листков, заманивая на Запад еще больше людей. Оплата труда падала, цены оставались на прежнем уровне. И не за горами то время, когда у нас опять будут рабы.
И вскоре крупные собственники и компании изобрели новый метод. Крупный собственник покупал консервный завод. Когда персики и груши созревали, он сбивал цену на фрукты ниже себестоимости. И, будучи владельцем консервного завода, он брал фрукты по низкой цене, а цену на консервы взвинчивал, и прибыль оставалась у него в кармане. А мелкие фермеры, у которых не было консервных заводов, теряли свои фермы, и эти фермы переходили в руки крупных собственников, банков и компаний, у которых консервные заводы были. И мелких ферм становилось все меньше и меньше. Мелкие фермеры перебирались в города и скоро истощали свои кредиты, истощали терпение своих друзей, своих родственников. А потом и они выезжали на дорогу. И все дороги были забиты людьми, жаждущими работы, готовыми пойти ради нее на все.
А компании, банки готовили себе гибель, не подозревая этого. Поля, расстилающиеся вдоль дорог, были плодородны, а по дорогам ехали голодные люди. Амбары были полны, а дети бедняков росли рахитиками, и на теле у них вздувались гнойники пеллагры. Крупные компании не знали, что черта, отделяющая голод от ярости, еле ощутима. И деньги, которые могли бы пойти на оплату труда, шли на газы, на пулеметы, на шпиков и соглядатаев, на «черные списки», на военную муштру. Люди, как муравьи, расползались по дорогам в поисках работы, в поисках хлеба. И в сознании людей начинала бродить ярость.
...
Весна в Калифорнии прекрасна. Долины, где зацветают фруктовые деревья, — словно душистые бело-розовые волны на морской отмели. Первые виноградные почки на старых узловатых лозах каскадом спадают по стволам. Широкие зеленые холмы становятся округлыми и нежными, как женские груди, а в низинах, на огородных участках, миля за милей тянутся грядки — бледно-зеленый салат, и кудрявая цветная капуста, и серо-зеленые уродцы артишоки.
А потом на фруктовых деревьях распускаются листья, и лепестки опадают на землю и устилают ее розово-белым ковром. Сердцевина цветка набухает, растет, розовеет: вишни и яблоки, персики и груши, инжир, замыкающий цветок в своем плоде. Пульс Калифорнии бьется учащенно, а фрукты тяжелеют, и ветви мало-помалу сгибаются, не выдерживая этого груза, и под каждую из них надо ставить подпорки.
О плодородии пекутся люди, вдумчивые, знающие, умелые; они производят опыты с семенами, непрестанно развивают технику высоких урожаев, беря все от тех растений, корни которых способны одолеть миллионную армию врагов земли: кротов, насекомых, плесень, ржу. Эти люди трудятся усердно и неустанно, улучшая семена, корни. А есть еще другие — те, кто знает химию; они опрыскивают деревья, оберегая их от вредителей, окуривают серой виноградные лозы, борются с болезнями, с загниванием, с грибком. Специалисты по профилактике, пограничные инспекторы, которые выслеживают плодовую муху и розового червя, карантинные надзиратели, которые вырывают больное дерево с корнем, сжигают его, — это все люди науки. А те, кто прививает молодые деревья и тонкие виноградные лозы, те искуснее всех, потому что их работа — это работа хирурга, такая же тонкая, бережная; нужно иметь руки хирурга и сердце хирурга, чтобы разрезать кору, вложить черенок, перевязать рану, защитить ее от воздуха. Это замечательные люди.
Вдоль рядов идут культиваторы — они поднимают весенний дерн, переворачивают его, чтобы сделать землю плодородной, вспахивают грунт, чтобы задержать влагу на поверхности, проводят канавки для воды, уничтожают корни сорняков, которые могут отнять эту воду у деревьев.
А плоды набухают соками, и на виноградных лозах появляются длинные кисти цветов. И по мере того как весна переходит в лето, зной растет и листья темнеют. Зеленоватые сливы мало-помалу становятся похожими на птичьи яички, и ветви всей тяжестью оседают на подпорки. Начинают округляться маленькие, твердые груши, появляется первый пушок на персиках. Виноградный цвет роняет свои крошечные лепестки, и твердые бусинки превращаются в зеленые пуговки, и пуговки тяжелеют. Люди, которые работают в полях, хозяева небольших фруктовых садов, присматриваются ко всему этому, производят кое-какие расчеты. Год урожайный. И люди горды собой, потому что их знания помогли им добиться высокого урожая. Их знания преобразовали мир. Низенькая, тощая пшеница выросла и налилась зерном. Маленькие, кислые яблоки стали большими и сладкими, а вон тот дикий виноград, вившийся по деревьям и кормивший птиц своими крошечными ягодками, породил тысячу сортов — сорт красный и черный, зеленый и бледно-розовый, пурпурный и желтый; и у каждого сорта свой вкус. Люди, работающие на опытных фермах, создали новые фрукты: гладкие персики — нектарины, сорок сортов слив и грецкие орехи с тонкой, как бумага, скорлупой. И люди не перестают трудиться — селекционируют, делают прививки, гибридизируют, выжимая все из самих себя и из земли.
Первой созревает вишня. Полтора цента фунт. Стоит ли собирать ее ради таких грошей? Черная вишня, красная вишня — наливная, сладкая, и птицы надклевывают ее, а после птиц над ней с жужжанием вьются осы. И косточки в обрывках почерневшей мякоти падают на землю и засыхают.
Сизые сливы становятся мягкими и сладкими. Собирать их, сушить, окуривать серой? Да где там! Нечем платить за уборку, даже по самой низкой цене! И сизые сливы ковром устилают землю. Кожица на них подергивается морщинками, и тучи мух со всех сторон летят на пиршество, и по долине разносится сладковатый запах тления. Сливы темнеют, и весь урожай гниет, валяясь на земле.
И вот поспевают груши — они желтые, мягкие. Пять долларов тонна. Пять долларов за сорок ящиков, каждый по пятьдесят фунтов. Но ведь деревья надо было опрыскивать, подрезать, сад требует ухода, — а теперь собирай груши, упаковывай их в ящики, грузи на машины, доставляй на консервный завод. И за сорок ящиков — пять долларов! Нет, мы так не можем. И желтые плоды, тяжело падая на землю, превращаются в кашу. Осы въедаются в сладкую мякоть, и в воздухе стоит запах брожения и гнили.
Наступает черед винограда. Мы не можем делать хорошее вино. Хорошее вино покупателю не по карману. Рвите виноград с лоз — и спелый, и гнилой, и наполовину съеденный осами. Под пресс пойдет все — ветки, грязь, гниль.
Но в чанах образуются плесень и окись.
Добавьте серы и танину.
От бродящей массы поднимается не терпкое благоухание вина, а запах разложения и химикалий.
Ничего. Алкоголь и тут есть. Напиться можно.
Мелкие фермеры видят, что долги подползают к ним, как морской прилив. Они опрыскивали сад, а урожая не продали. Они прививали и подреза́ли деревья, а собрать урожая не смогли. Люди науки трудились, думали, а фрукты гниют на земле, и разлагающееся месиво в чанах отравляет воздух смрадом. Попробуйте это вино — виноградом и не пахнет, одна сера, танин и алкоголь.
В будущем году этот маленький фруктовый сад сольется с большим участком, потому что его хозяина задушат долги.
Этот виноградник перейдет в собственность банка. Сейчас могут уцелеть только крупные собственники, потому что у них есть консервные заводы. А четыре груши, очищенные и разрезанные на половинки, сваренные и законсервированные, по-прежнему стоят пятнадцать центов. Консервированные груши не портятся. Они лежат годами.
Запахом тления тянет по всему штату, и в этом сладковатом запахе — горе земли. Люди, умеющие прививать деревья, умеющие селекционировать, выводить всхожие и крупные семена, не знают, что надо сделать, чтобы голодные могли есть взращенное ими. Люди, создавшие новые плоды, не могут создать строй, при котором эти плоды нашли бы потребителя.
И поражение нависает над штатом, как тяжкое горе.
То, над чем трудились корни виноградных лоз и деревьев, надо уничтожать, чтобы цены не падали, — и это грустнее и горше всего. Апельсины целыми вагонами ссыпают на землю. Люди едут за несколько миль, чтобы подобрать выброшенные фрукты, но это совершенно недопустимо! Кто же будет платить за апельсины по двадцать центов дюжина, если можно съездить за город и получить их даром? И апельсинные горы заливают керосином из шланга, а те, кто это делает, ненавидят самих себя за такое преступление, ненавидят людей, которые приезжают подбирать фрукты. Миллионы голодных нуждаются во фруктах, а золотистые горы поливают керосином.
И над страной встает запах гниения.
Жгите кофе в пароходных топках. Жгите кукурузу вместо дров — она горит жарко. Сбрасывайте картофель в реки и ставьте охрану вдоль берега, не то голодные все выловят. Режьте свиней и зарывайте туши в землю, и пусть земля пропитается гнилью.
Это преступление, которому нет имени. Это горе, которое не измерить никакими слезами. Это поражение, которое повергает в прах все наши успехи. Плодородная земля, прямые ряды деревьев, крепкие стволы и сочные фрукты. А дети, умирающие от пеллагры, должны умереть, потому что апельсины не приносят прибыли. И следователи должны выдавать справки: смерть в результате недоедания, потому что пища должна гнить, потому что ее гноят намеренно.
Люди приходят с сетями вылавливать картофель из реки, но охрана гонит их прочь; они приезжают в дребезжащих автомобилях за выброшенными апельсинами, но керосин уже сделал свое дело. И они стоят в оцепенении и смотрят на проплывающий мимо картофель, слышат визг свиней, которых режут и засыпают известью в канавах, смотрят на апельсинные горы, по которым съезжают вниз оползни зловонной жижи; и в глазах людей поражение; в глазах голодных зреет гнев. В душах людей наливаются и зреют гроздья гнева — тяжелые гроздья, и дозревать им теперь уже недолго.
На горную линию побережья и на долины двинулись с океана серые тучи. Высоко над землей ветер дул яростно и бесшумно, в кустарниках он свистел, в лесах поднимал рев. Тучи тянулись обрывками, слоями, вставали на небе, как серые скалы, а потом слились в сплошную пелену и низко повисли над землей. Тогда ветер стих и уже больше не тревожил тяжелую, непроницаемую массу. Сначала дождь налетал порывами, проходил, снова хлестал землю; а потом мало-помалу темп его выровнялся — мелкие капли, упорный стук их по земле, дождь, как серая пелена, сквозь которую ничего не было видно, — пелена, которая превращала день в вечер. Сухая земля пропиталась влагой и почернела. Земля пила дождь два дня, пока не утолила жажду. Тогда повсюду образовались лужи, а в низинах на полях — целые озера. Мутная вода в озерах поднималась все выше и выше, а упорный дождь хлестал их поблескивающую гладь. Наконец горы отказались принимать влагу, и ручейки, побежавшие по ущельям, слились в потоки и с ревом обрушились вниз, в долины. Дождь упорно хлестал землю. Ручьи и небольшие речки размывали корни ив и других деревьев, заставляли ивы сгибаться до самой воды, вырывали с корнем и валили их. Мутная вода крутилась воронками, подступала к самому берегу и наконец хлынула в поля, в сады, на участки, где чернели кусты хлопчатника. Ровные поля превратились в озера — широкие, серые, и дождь не переставая хлестал их. Потом залило дороги; машины медленно двигались по ним, разбрызгивая впереди себя воду, оставляя мутный, пенящийся след позади. Дождь шуршал по земле, и ручьи вскипали пеной, принимая в себя все новые и новые потоки с гор.
Когда дождь только начался, кочевники попрятались по своим палаткам и, сидя там, говорили: это ненадолго. И спрашивали: сколько же это будет длиться?
А когда вода разлилась повсюду, мужчины вышли под дождь с лопатами и возвели небольшие плотины вокруг палаток. Дождь хлестал по брезенту и наконец пропитал его насквозь, и дождевые струйки побежали внутрь. Потом плотины смыло, и вода прорвалась в палатки и намочила матрацы и одеяла. Люди сидели в мокрой одежде. Они ставили ящики один на другой и клали между ними доски. И сидели на этих досках день и ночь.
Возле палаток стояли дряхлые машины, и вода привела в негодность их магнето, привела в негодность карбюраторы. Маленькие серые палатки были окружены озерами. И наконец люди решили, что надо уезжать отсюда. Но моторы не заводились, потому что провода отсырели; а те, у которых двигатели еще работали, увязали по ступицы в глубокой грязи. И люди уходили по воде, забрав в охапку одеяла. Они шли, разбрызгивая воду, и несли на руках детей, несли стариков. И сараи, стоявшие на пригорках, были набиты людьми, дрожащими, отчаявшимися.
Некоторые уходили в города, в комиссии по выдаче пособий, и, грустные, возвращались назад, к своим.
Чтобы стать на пособие, надо прожить здесь не меньше года… Такое правило. Говорят, правительство окажет помощь. А когда, неизвестно.
И мало-помалу на них надвигался ужас, равного которому они еще не знали.
В ближайшие три месяца работы не будет никакой.
Люди в сараях сидели, сбившись в кучу; на них надвигался ужас, и лица у них были серые от ужаса. Голодные дети плакали, а кормить их было нечем.
Потом пришли болезни — воспаление легких и корь с осложнениями на глаза и на уши.
А дождь упорно хлестал землю, и вода заливала дороги, потому что дренажные трубы уже не могли отводить ее.
И тогда из палаток, из переполненных сараев стали выходить промокшие до костей люди в рваной одежде, в бесформенных от налипшей грязи башмаках. Они шли, разбрызгивая воду, в города, в сельские лавочки, в комиссии, где распределяют пособия, — шли вымаливать кусок хлеба, вымаливать пособие, красть, если удастся, лгать. А эти мольбы и унижения раздували в них огонь бесплодной злобы. И в маленьких городках жалость к промокшим до костей людям сменялась злобой, а злоба, которую вызывали голодные, сменялась страхом. Шерифы приводили понятых к присяге, спешно рассылали требования на оружие, на бомбы со слезоточивым газом, на патроны. А голодные люди толпились на задворках у бакалейных лавочек и вымаливали хлеб, вымаливали гнилые овощи, крали, если удавалось.
Люди исступленно стучались к врачам; но врачи всегда заняты, у них нет времени. Подавленные горем, люди заходили в сельские лавочки с просьбой передать следователю, чтобы выслал машину. У следователей время было. И машины подъезжали по грязи к палаткам, к сараям и увозили мертвые тела.
А дождь безжалостно сек землю, и речки выходили из берегов и разливались по полям.
В переполненных лачугах, в сараях с отсыревшим сеном голод и страх рождали злобу. Подростки разбредались кто куда, — но не вымаливать хлеб, а красть его; и мужчины несмело разбредались кто куда — попробовать — может, удастся украсть.
Шерифы приводили к присяге новых понятых и рассылали новые требования на оружие; а обеспеченные люди, те кто жил в домах, не боявшихся дождя, проникались сначала жалостью к этим кочевникам, потом отвращением и под конец ненавистью.
В сараях с дырявыми крышами, на мокром сене, женщины, задыхавшиеся от воспаления легких, рожали детей. А старики забивались в углы и умирали там, скорчившись так, что следователи не могли потом расправить их окоченевшие тела. По ночам отчаявшиеся люди смело шли в курятники и уносили с собой кудахтающих кур. Если в них стреляли, они не пускались наутек, а все так же хмуро шагали по воде, а если пуля попадала в цель, устало валились в грязь.
Дождь стих. Поля были залиты водой, отражавшей серое небо, и тихий плеск ее слышался повсюду. Мужчины вышли из сараев, из лачуг. Они присели на корточки, глядя на затопленные поля. Они молчали. И лишь изредка переговаривались между собой.
Работы не будет до весны. До самой весны.
А не будет работы — не будет ни денег, ни хлеба.
Есть у человека лошади — он на них и пашет, и боронит, и сено косит, а когда они стоят без дела, ведь ему и в голову не придет выгнать их из стойла на голодную смерть.
То лошади, — а мы люди.
Женщины следили за мужьями, следили, выдержат ли они на этот раз. Женщины стояли молча и следили за мужьями. А когда мужчины собирались кучками по нескольку человек, страх покидал их лица, уступая место злобе. И женщины облегченно вздыхали, зная, что теперь не страшно — мужчины выдержат; и так будет всегда — до тех пор, пока на смену страху приходит гнев.




О флотоводческих талантах «Верховного правителя России»

Взято у arctus

К столетию расстрела Колчака «Вести недели» отметились таким пассажем о несостоявшемся президенте России: «Колчак был одним и лучших русских флотоводцев, может быть, за всю морскую историю России... его имя стояло бы сейчас для нас всех в одном ряду с именами Ушакова, Синявина, Нахимова, … ».
У специалистов иное мнение. Рассмотрим научную работу коллектива авторов, морских офицеров – «К вопросу об эффективности управления силами флота вице-адмиралом А.В. Колчаком», опубликованную в ВиЖ №2 от 2006 года.
Свернуть[Читать далее]
Авторы отмечают «любопытное обстоятельство», связанное со стремительным взлётом Колчака – в начале 1915 года Колчак
«не только не фигурировал в списке претендентов на пост комфлота (рассматривались кандидатуры начальника Морского генерального штаба вице-адмирала А.И. Русина, начальника штаба Балтфлота вице-адмирала Л.Б. Кербера, коменданта крепости императора Петра Великого вице-адмирала А.М. Герасимова и начальника отряда заградителей Балтийского моря контр-адмирала В.А. Канина), но и не рассматривался в качестве соискателя должности начальника штаба (…) . Однако уже через полтора года именно А.В. Колчак стал первым номером в списке возможных преемников А.А. Эбергарда».

Эксперты обращают внимание читателя, что, вне зависимости от мотивов такого кадрового решения, по факту
«во главе воюющего флота стал адмирал, который ни в мирное, ни в военное время не командовал кораблем I ранга, не говоря уже о соединении тяжелых кораблей, которые оставались «становым хребтом» военных флотов того времени. Многочисленные новации в военно-морском деле: появление новых родов сил и видов морского оружия, трансформаwия форм и способов применения сил флота, изменение характера вооруженной борьбы — отнюдь не снимали с командующего его первейшую задачу — лично вести флот в бой. Эскадренное сражение оставалось важнейшей формой борьбы на море, и командующему флотом, таким образом, надлежало быть не только энергичным и компетентным руководителем оперативно-стратегического звена, но и искусным тактиком».

Отмечая прекрасные качества Колчака как оперативного штабного работника, исследователи указывают на весьма скромный опыт самостоятельного командования у молодого адмирала. В должности командира корабля (а это: миноносец «Сердитый», эсминцы «Уссуриец» и «Пограничник» и транспорт«Вайгач») он ни разу не имел дела с реальным морским противником. На Балтике,
«возглавив тактическое соединение (минную дивизию Балтийского моря), А.В. Колчак управлял вверенными ему силами в двух боевых делах, которые, однако, не снискали лавров Колчаку-тактику. (Какой же тут Нахимов и Ушаков? – arctus)


Что же это за боестолкновения и ОТКУДА в нашей литературе данные о потопленных 13 июня 1916 года неприятельских транспортах?
«ВО ВТОРОЙ половине ноября 1915 года на основании данных радиоразведки об организации противником дозорной службы в средней Балтике командованием минной дивизии было принято решение на уничтожение неприятельского корабельного дозора у Виндавы. В ночь на 20 ноября в районе банки Спон германское сторожевое судно «Норбург» (214-тонный рыболовецкий траулер, вооруженный двумя 37-мм пушками) было внезапно атаковано семью русскими эскадренными миноносцами. Это были «Охотник» (брейд-вымпел капитана 1 ранга А.В. Колчака), «Новик», «Страшный» и 1-я группа 5-го дивизиона (брейд-вымпел начальника дивизиона капитана 1 ранга П.М. Плена на «Эмире Бухарском»).

Однако из-за неспособности командующего под брейд-вымпелом минной дивизией организовать взаимодействие кораблей ударной группы даже в столь благоприятных, почти полигонных условиях, «Новик» (капитан 2 ранга М.А. Беренс) оказался с противоположного борта неприятельского корабля и попал под огонь «Охотника» (капитан 2 ранга П.В. Гельмерсен). «Когда у самого нашего носа разорвались подряд три снаряда, нам пришлось прекратить огонь и, дав полный ход, выйти из-под обстрела», — свидетельствует Г.К. Граф, бывший в то время первым минным офицером «Новика» [11] . Несопоставимо слабейший противник, расстреливаемый с дистанции 2—3 каб, оказал тем не менее сопротивление и добился двух попаданий в эсминец «Страшный» (капитан 2 ранга Г.К. Старк)[12]» .

Отмечу, что Александр Васильевич в данном эпизоде ни во что не вмешивался.
«Гораздо больший интерес с тактической точки зрения представляет известный набег на германский конвой в Норчепингской бухте», – пишут авторы. Он и известный и неизвестный одновременно. Сейчас узнаете, почему. Читаем разбор полётов.
Для полноты картины сначала – поставленная задача и выделенные для её решения средства:

В первых числах июня 1916 года русское командование было проинформировано английским посольством в Стокгольме о планируемой отправке из Швеции в Германию более 80 тыс. тонн железной руды. На этом основании командующий Балтфлотом адмирал В.А. Канин [13] принял решение «произвести обследование района Ландсорт — Готланд — северная оконечность острова Эланд с целью уничтожения обычно находящихся в этом районе дозорных и сторожевых судов… и захвата или уничтожения неприятельских коммерческих судов, караван которых, в частности с большим грузом железной руды, должен выйти от Ландсорта к югу в 19—20 часов 28 мая * »[ 14] . Для решения этих задач был сформирован отряд особого назначения в составе крейсеров «Рюрик», «Олег» и «Богатырь», флагманского эсминца начальника минной дивизии «Новик», новых эскадренных миноносцев 11-го дивизиона «Победитель» и «Гром», а также восьми более заслуженных угольных эсминцев 6-го дивизиона — «Стерегущий», «Страшный», «Украйна», «Войсковой», «Забайкалец», «Туркменец-Ставропольский», «Казанец» и «Донской казак». Командование этой группировкой было возложено на начальника 1-й бригады крейсеров контр-адмирала П.Л. Трухачева [15] (флаг на «Рюрике»). Кроме того, для прикрытия надводных сил и одновременно для уничтожения транспортов и военных кораблей неприятеля командование флота развернуло в юго-восточную часть моря английские подводные лодки «Е-19» (к Виндаве) и «Е-9» (к Либаве), позицию восточнее о. Готска-Санде заняла подводная лодка «Тигр», а «Вепрь» и «Волк» расположились соответственно у южного и северного входов в пролив Кальмарзунд.

А теперь подходим к главному –
Попытаемся оценить тактические решения А.В. Колчака, который в данном случае действовал в роли командира корабельной ударной группы из эсминцев Новик», «Победитель» и «Гром» и решал главную задачу операции: внезапным торпедно-артиллерийским ударом уничтожить основную цель — неприятельские транспорты с грузом ценного стратегического сырья.

В 23.15 13 июня в районе Ландсорта с русских эсминцев были замечены дымы, а через четверть часа «Новик» «со товарищи» нагнали неприятельский конвой, шедший вдоль берега на юг. Совершенно очевидно, что в этой ситуации контр-адмиралу А.В. Колчаку, корабли которого располагали более чем трехкратным преимуществом в скорости, следовало обойти неприятеля со стороны берега и «отжать» конвой от шведских территориальных вод. Даже в том случае, если бы атаковавшие со стороны берега русские эсминцы были скованы кораблями охранения, грузовые суда оказались бы под ударом крейсеров и миноносцев П.Л. Трухачева, державшихся в 15 милях мористее. Следует заметить, что начальник отряда особого назначения рекомендовал А.В. Колчаку действовать именно таким образом [16] .
Вместо этого начальник минной дивизии преждевременно, оставаясь в кормовых курсовых углах противника, приказал сделать предупредительный выстрел впереди по курсу концевого судна, опасаясь атаковать нейтральных шведов. Этим решением, точнее несвоевременностью этого решения, А.В. Колчак лишил атаку внезапности, дал немногочисленным кораблям непосредственного охранения связать себябоем и позволил транспортам с рудой без потерь отойти в территориальные воды нейтрального королевства.

После второго предупредительного выстрела русских командир эскорта лейтенант резерва Пликерт направил транспорты к шведскому берегу, прикрыв их дымовой завесой, а сам на траулере «Вильям Юргенс» вместе с двумя подобными судами из состава 5-й группы 1-й «флотилии охраны судоходства» (на каждом — по одному 88-мм орудию) повернул навстречу русским миноносцам и принял бой на контркурсах.

В этот момент Александр Васильевич принимает
еще одно решение, тактическая целесообразность которого выглядит весьма сомнительной. Вместо того чтобы оставить в покое слабосильные и тихоходные неприятельские эскортные суда и преследовать уходившие под берег рудовозы (напомним, что именно их уничтожение являлось главной целью всей операции), он поворачивает на северо-запад, стремясь, как значится в рапорте на имя командующего флотом, не разойтись с кораблями непосредственного охранения конвоя и не потерять из виду самый большой из них — концевой [17] . Вдогонку по транспортам были выпушены лишь несколько снарядов и две торпеды с «Новика», не причинившие неприятелю вреда.
В результате единственной жертвой русских стало судно-ловушка «Германн» (2030-тонный коммерческий пароход, вооруженный четырьмя 105-мм пушками) под командованием капитан-лейтенанта резерва К. Хофмана, которое следовало позади конвоя, имитируя, как и подобает «Q-ship», отставший транспорт.

Из-за слабой подготовки наспех сколоченного экипажа — этот поход был для «Германна» первым — германский корабль не смог оказать никакого сопротивления, и в течение часа «Новик», «Победитель» (капитан 2 ранга И.Н. Дмитриев) и «Гром» (капитан 2 ранга Н.Д. Тырков) беспрепятственно расстреливали неприятеля, а затем «Гром» добил его торпедой [18] .

Весьма существенно, что русские эсминцы избивали «Германн», полагая его транспортным судном, и узнали о его военном назначении лишь подняв из воды девятерых членов экипажа [19]. Поэтому говорить о «бое с германским вспомогательным крейсером», конечно, не приходится.

Некоторые исследователи, возможно не без оснований, ищут причину провала набега на германский конвой в тщеславии молодого адмирала, не желавшего делить лавры победителя с П.Л. Трухачевым [20] (кстати, Петр Львович был предшественником А.В. Колчака в должности начальника минной дивизии).

Как нам кажется, ближе к истине германский историк Э. фон Гагерн, приписавший
удивительный успех лейтенанта Пликерта и его подчиненных «недостатку боевого опыта» у командира русского корабельного отряда [21].

– недостатку опыта.
Скажете, опыт дело наживное. Но больше возможности такого опыта набраться Колчаку не предоставилось, кроме ещё одного случая. О котором чуть ниже.

Тем не менее, сейчас довольно расхожа версия, что в результате операции 13 июня 1916 года ударной группе Колчака удалось потопить вражеский транспорт. Откуда появилась эта версия?

Любопытно, что в оригинальных отечественных документах никаких упоминаний об уничтоженных грузовых судах нет. «Пароходы были обстреляны миноносцами, но успели уйти в шведские воды», — читаем в сводке сведений Морского штаба Главковерха от 15 июня 1916 года [22] . «Я… ночью напал на караван, рассеял его и потопил конвоирующий его корабль», —свидетельствует сам А.В. Колчак [23] .
Сведения об уничтожении транспортных судов (от двух до пяти) появились позднее и были заимствованы из шведской прессы.
Эти данные и были приведены в первом отечественном развернутом исследовании опыта войны 914—1918 годов на море — коллективном труде «Флот в первой мировой войне», увидевшем свет в 1964 году [24] . Однако в том же году в Германии было опубликовано официальное писание балтийских кампаний 1916—1918 гг. — один из заключительных томов известного цикла «Das Marine-Archiv-Werk: Der Krieg zur See 1914—1918», где определенно указывалось, что «умелые и осмотрительные действия кораблей охранения увенчались полным успехом, и все рудовозы достигли портов назначения» [25] . Казалось бы, появление в научном обороте систематизированных данных германской стороны о своих потерях, которые полностью корреспондируются с отечественными боевыми документами, должно было расставить точки над i.

Однако, – пишут авторы исследования, – и современные отечественные авторы демонстрируют удивительное пренебрежение такими этапами всякого исторического исследования, как классификация и критика источников, и продолжают тиражировать error facti (неверные данные) 90-летней давности о потопленных германских транспортах.

А теперь о последнем шансе шанс одолеть в бою неприятельский боевой корабль специальной постройки, который предоставился адмиралу уже в Чёрном море.

22 июля 1916 года, спустя три дня после вступления в должность командующего Черноморским флотом, вице-адмирал А.В. Колчак впервые поднял свой флаг на дредноуте и вывел в море отряд боевых кораблей в составе линкора «Императрица Мария», крейсера «Кагул» и нефтяных эсминцев «Счастливый», «Дерзкий», «Гневный», «Беспокойный» и «Пылкий», намереваясь перехватить германо-турецкий малый крейсер «Бреслау» («Мидилли»). Последний, как явствовало из полученной накануне разведывательной информации, вышел в восточную часть моря и, как предположили в штабе флота, «имеет, вероятно, целью действия на путях морского подвоза Кавказской армии» 27 (в действительности задача «Бреслау» заключалась в постановке минного заграждения у Новороссийска с последующими действиями на коммуникациях русских в северо-восточной части моря) [28] . Проложив курс к мысу Бафра-Бурну, командующий выдвинул вперед «завесу» из быстроходных эскадренных миноносцев — единственных кораблей Черноморского флота, способных догнать 27-узловый неприятельский крейсер и принудить его к бою, или, как говорят англичане, «зафиксировать» противника.

Около 13.30 на меридиане Синопа корабль противника был обнаружен, но после 6-часового преследования оторвался от русского соединения и на следующее утро благополучно вошел в Босфор. За время погони «Бреслау» из-за не слишком рационального маневрирования его командира корветтен-капитана В. фон Кнорра трижды попадал под огонь 12-дюймовых орудий «Императрицы Марии» (капитан 1 ранга князь В.В. Трубецкой) и несколько раз вступал в перестрелку с эсминцами, однако
смог избежать гибели из-за неспособности А.В. Колчака эффективно управлять силами в быстро меняющейся обстановке. В течение всего боя командующий флотом лично через голову находившегося на «Счастливом» начальника минной бригады контр-адмирала М.П. Саблина (не говоря уже о начальнике 1-го дивизиона миноносцев капитане 1 ранга Н.Н. Савинском, державшем брейд-вымпел на «Дерзком») отдавал приказы напрямую командирам миноносцев, но не смог реализовать 3—4-узлового преимущества русских эсминцев в скорости и отрезать «Бреслау» от Босфора. Очевидно, что в этих условиях простой маневр — вывод дивизиона эскадренных миноносцев в голову противника с последующим навязыванием боя или хотя бы сковыванием его маневра — снизил бы генеральную скорость «Бреслау» и, возможно, позволил «Императрице Марии» нагнать германский крейсер. Однако Александр Васильевич предпочел весьма сложный и, как выяснилось, неэффективный маневр позахвату цели «в клещи», требовавший раздельного маневрирования миноносцев в условиях интенсивного «зигзагирования» неприятельского корабля на максимально возможном ходу и огня 150-мм орудий «Бреслау», который серьезно затруднял действия русских миноносцев, вооруженных 102-мм артиллерией. Вице-адмирал А.В. Колчак фактически отстранил штатных начальников от управления силами в бою, при этом сам, находясь на отставшем линкоре, на завершающем этапе преследования уже не владел тактической обстановкой и упустил противника. Правда, и М.П. Саблин с некоторым скептицизмом оценивал возможности своих эсминцев в действиях против хорошо вооруженных неприятельских крейсеров в дневное время [29], следствием чего стала его скорая замена в должности начальника минной бригады князем В.В. Трубецким — выдающимся миноносным командиром и флагманом Великой войны. …

С анализом причин этой неудачи можете ознакомиться в полном варианте статьи, приведу лишь неутешительный вывод экспертов:

Итак, во всех случаях, когда А.В. Колчаку в качестве самостоятельного начальника приходилось иметь дело с морским противником, он располагал многократным превосходством в силах, однако в сложной обстановке и при энергичном и умелом противодействии со стороны неприятеля обнаруживал несостоятельность в управлении силами. В двух из трех боевых соприкосновений с противником личные тактические
просчеты А.В. Колчака привели к срыву решения поставленных задач. Увы, шедевров военно-морского искусства Александр Васильевич не создал, и весьма расхожая характеристика будущего верховного правителя как «блестящего тактика» содержит, види-
мо, некоторое преувеличение.

*
Авторы статьи, отрывки из которой использованы в материале:
– капитан 1 ранга Д.Ю. КОЗЛОВ;
– капитан 1 ранга Е.Ф. ПОДСОБЛЯЕВ;
– капитан 1 ранга запаса В.Ю. ГРИБОВСКИЙ

В следующий раз, други моя, с помощью этого же коллектива авторов рассмотрим тезис о том, что в первые месяцы мировой войны капитан 1 ранга А.В. Колчак являлся едва ли не главным действующим лицом на Балтийском флоте — «мозгом и душой боевых действий на Балтике». =Arctus=



Использованная в отрывке литература
[11] Граф Г.К. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию. СПб.: Гангут, 1997. С. 152.
[12] Старк Г.К. Моя жизнь. СПб.: Цитадель, 1998. С. 117, 118.
[13] Канин Василий Александрович (1862—1927) — адмирал (1916), член Государственного совета (1916) и Адмиралтейств-совета (1917). Окончил Морское училище (1882). Командовал миноносцами «Орел», «Глухарь» (1885), канонерской лодкой «Кубанец» (1907—1908), линкором «Синоп» (1908—1911), 4-м дивизионом миноносцев (1911), отрядом
заградителей (1913—1915). Начальник минной обороны Балтийского моря (1915), rомандующий флотом Балтийского моря (1915—1916). Второй помощник морского министра, член совещания по судостроению (1917). С декабря 1917 г. в отставке. Во время Гражданской войны командовал белым Черноморским флотом (1919). Умер в эмиграции в
Марселе. Кавалер Георгиевского оружия (1915).
[14] Цит. по: Флот в первой мировой войне / Под ред. Н.Б. Павловича. Т. 1. Дейст-
вия русского флота. М.: Воениздат, 1964. С. 228.
[15] Трухачев Петр Львович (1867—1916) — вице-адмирал (1916). Окончил Морское
училище (1887). В Русско-японскую войну командовал миноносцем «Бесстрашный», в 1906 г. исполнял должность заведующего миноносцами Владивостокского порта. С 1906 г. — в Гвардейском экипаже. Командир яхты «Марево» (1909—1910), эсминца «Войсковой» (1910—1912), крейсера «Олег» (1913—1915). Командующий, затем начальник минной дивизии (1915), начальник 1-й бригады крейсеров Балтийского моря (1916). Скончался в Новороссийске. Кавалер Георгиевского оружия и ордена Св. Георгия 4-й ст. (1915).
[16] Флот в первой мировой войне… Т. 1. С. 231.
[17] См. подробнее: Степанов Ю.Г., Цветков И.Ф. Эскадренный миноносец «Новик». Л.: Судостроение, 1981. С. 136, 137.
[18] Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2003. Оп.1. Д. 555. Л. 110; Gagern E., von. Der krieg in der Ostsee. Dritter Band. Von Anfang 1916 bis zum kriegsende. Frankfurt/M.: Verlag E.S. Mittler & Sohn, 1964. S. 31, 32.
[19] Граф Г.К. Указ. соч. С. 175.
[20]Рыжонок Г. «Блестящее дело» Колчака // Военно-морское историческое обозрение. 1997. № 3. С. 19.
[21] Gagern E., von. Op. cit. S. 33.
[22] РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 555. Л. 110.
[23] Протоколы допроса адмирала А.В. Колчака… С. 201.
[24] Флот в первой мировой войне… Т. 1. С. 230, 231.
[25] Gagern E., von. Op. cit. S. 33.
[26] См., например: Павлович Н.Б. Развитие тактики военно-морского флота. Часть III (от Первой мировой до Второй мировой войны). М.: Воениздат, 1983. С. 186.
[27] РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 902. Л. 2.
[28] Langensiepen B., Nottelmann D., Krusmann J. Halbmond und Kaiseradler: Goeben und Breslau am Bosporus 1914—1918. Hamburg – Berlin – Bonn: Verlag E.S. Mittler & Song GmbH, 1999. S. 140.
[29] Лукин А.П. Флот. Русские моряки во время Великой войны и революции. Т. II. М.: Филология, 1995. С. 41.
[30] РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 555. Л. 148об.
[31] РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 1. Д. 902. Л. 166, 167.



Борис Стрельников о США. Часть I

Из книги Бориса Стрельникова "Тысяча миль в поисках души". Книга вышла в 1979 году и повествует о США тех лет, но, к сожалению, многое из описанного является актуальным для нынешней РФ.

Я люблю бывать в парикмахерской у Майкла. Он уже стар. В 1914 году он видел императора России и маленького царевича, когда Николай II делал смотр войскам, стоявшим в Галиции. В 1925 году в Варшаве его чуть не затоптали уланы, когда по улице проезжал Пилсудский. Майкл работал каменщиком на строительстве в Сиднее, торговал бананами в Бангкоке, играл на скрипке в ресторане Рио-де-Жанейро. Ах, Америка, Америка! Он приехал сюда с двумя долларами в кармане…
Здесь можно было стать миллионером. Он не стал. («Борис, если ты назовешь мне полдюжины миллионеров родом из Галиции, я буду брить тебя бесплатно до самой смерти»). Стоило ли бродить по свету, чтобы сделаться парикмахером в Нью-Йорке?
[Читать далее]

…когда день кончился, а спать еще рано — что остается делать?
Можно еще раз обвести глазами комнату. Две кровати, две тумбочки, два кресла, телефон, телевизор. На стене регулятор температуры. Электрическая плитка, на которой стоит кофейник из огнеупорного стекла. Если в кофейник налить воды, плитка автоматически включится под ее тяжестью. Разлей горячий кофе по чашкам, и плитка автоматически выключится. Рядом лежат пакетики с кофе, сухим молоком и сахаром. Это сервис.
Глаза скользят по комнате. Чего же здесь не хватает? Ах да, где же библия? Вот, вот она здесь, в тумбочке. Ее читал кто-то прошлой ночью перед сном, загнул уголок странички и ногтем провел черточку на полях рядом со словами:
«И начал Иов и сказал:
— Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: «Зачался человек!»
…О! Ночь та, да будет она безлюдна, да не войдет в нее веселие!»
Отложена в сторону библия, и взгляд останавливается на телефонной книге. Она — как переключатель. Раскройте ее — и нет никакого Иова, проклявшего свой день рождения, есть маленький американский город, восемнадцать тысяч двести тридцать пять душ, включая младенцев. Брауны, Смиты, Когены, Фримены, Уайты, работающие на местных фабриках, в автомастерских, аптеках, банках, магазинах, барах, парикмахерских. «Делаем в присутствии заказчика…», «Доставляем на дом…», «Производим в рекордно короткие сроки…», «Нигде, кроме как у нас…», «Самые лучшие в Америке…», «Самые прочные в мире…», «Звоните по телефону… Звоните… Звоните… Звоните…»
Телефонная книга убила еще полчаса времени, которого сегодня вечером (о, чудо!) такой избыток, что это неожиданное богатство начинает тяготить. В углу комнаты уже светится экран телевизора. Это еще один переключатель... Легкий щелчок — и нет уже ни реально существующих Браунов, Смитов, Когенов, Фрименов и Уайтов с их заботами, печалями, радостями и страшной усталостью от вечного желания быть самыми лучшими в Америке, есть смешной марсианин, живущий инкогнито на Земле. Надоел марсианин — еще щелчок переключателя — и вот перед вами ковбои Среднего Запада, еще не знающие телефонов и телефонных книг, еще не достигшие формулы «нигде, кроме как у нас», беглые каторжники, добродушные индейцы и благородные шерифы, стреляющие с обоих бедер из двух пистолетов сразу.
Все темнее за окном. Самое время отправиться в ближайший бар (в двух милях от мотеля на север согласно телефонной книге) и посидеть над стаканом виски с содовой водой (наперсток виски, треть стакана воды, остальное — кубики льда). В баре полумрак. Мерцает телевизор, подвешенный на цепях к потолку. Ковбой ловко накидывает лассо на шею дикой кобылицы; беглые каторжники хотят отобрать лошадей у добродушных индейцев, но уже скачет на помощь благородный шериф.
Мой сосед опустошает третий стакан. Это тоже переключатель, когда ни библия, ни телевизор не помогают забыть, что завтра с утра снова нужно что-то производить в рекордно короткий срок, снова стараться быть лучшим в Америке, иначе безжалостно затопчут другие «самые лучшие», вот так же безжалостно, как на экране топчет конем соперника благородный шериф, умеющий стрелять из двух пистолетов сразу.

Однажды в лифте я слышал, как он произнес по-русски:
— Ничего! — И, заметив мое удивление, пояснил уже по-английски: — Во время войны я две недели работал на сборке американских самолетов под Мурманском. Однажды сломался кран, и мы сказали русским механикам: «Придется подождать, когда привезут новый кран, без него — капута. Русские потоптались, посовещались, бросили в снег окурки и сказали: «Ничего!» Соорудили из бревен треногу, навесили цепи, и пошла работа!
Когда самолеты были собраны и настало время попробовать их в воздухе, выдалась пресквернейшая погода. Американские инструкторы сказали: «В воздух нельзя. Опасно. Нужно ждать погоды». Русские летчики поглядели на небо, почесали в затылках, сказали: «Ничего», — и полезли в самолеты. Летали, как боги! Волшебное слово это ваше русское «ничего». Когда мне бывает совсем скверно, я говорю: «Ничего!»

— Вы говорите по-русски? — неожиданно услышали мы.
Человек протянул нам руку и представился:
— Уолтер. — Затем добавил. — Уолтер — это по-американски, а по-русски — Володька.
Потом он сидел в нашей комнате и, прихлебывая из чайного стакана водку, охотно рассказывал о себе. Он американец, по-русски не понимает. Какой национальности были его родители, он сейчас толком и сам не знает: то ли русские, то ли украинцы, а может быть, поляки или литовцы. Знает он только, что дед его приехал из царской России искать в Америке счастья.
— Нашел? — спрашиваем.
— Да как вам сказать… — неопределенно тянет Уолтер-Володька, задумчиво поглаживая черные усы. — Отец тоже на шахте работал… Конечно, счастья на шахте не очень-то густо. Мечта, конечно, была…
Сын шахтера, сам фермер, он стремится всеми способами «выбиться в люди». Сейчас служит судебным исполнителем, конвоирует арестованных. Получает полтора доллара с головы и семь центов за каждую милю пути с арестантами. Хвастается, что работы много, заработки неплохие.
Несбывшаяся мечта крестьянина о богатстве, которое ждет его где-то в Америке, была, как эстафета, передана сыну, а в душе внука уже трансформировалась до чудовищных размеров. Конвоируя арестованных, Уолтер-Володька научился презирать себе подобных — шахтерскую и фермерскую бедноту. Еще с детства приобрел он уважение к людям с толстыми бумажниками и сжигающую, изнуряющую его душу привычку упиваться мечтами об «удаче», которая где-то здесь, за углом, нужно только изловчиться, оттолкнуть других и схватить ее обеими руками.
Философия его весьма незатейлива. В Америке, конечно, много голытьбы, рассуждает он, но здесь каждый может стать миллионером.
— Почему сам не стал, спрашиваете? Нерасторопен я, — вздыхает Уолтер, — несообразителен, необразован.
Вот он знает одного человека, который еще в школьной раздевалке таскал четвертаки из карманов пальто товарищей, а потом эти же четвертаки ссужал одноклассникам под проценты. Талантливый парень был! Когда подрос — что-то купил, перепродал, опять что-то купил у того, кто разорился, подождал, пока цены возрастут, и снова перепродал. Это же уметь надо!
— А нынче — ого! Ого-го! Миллионами ворочает! Вот это голова!
— А вот еще есть в наших краях мистер Рубби, — продолжает он. — Этот во всем округе первый человек. Гений! Гигант! О-о-о!
Уолтер даже застонал от восторга, закрыл глаза и схватился за усы.
Так велико было преклонение Уолтера перед миллионами великого Рубби, что он рассказывал нам днем с такой же религиозной страстью, какой миссионеры рассказывали дикарям о всемогущем боге. Он даже встал на ноги и, показывая пальцем в потолок, воскликнул звеняще:
— Ни мэром города, ни судебным исполнителем вы не можете быть избранными без Его одобрения!
Он подбоченился и посмотрел на нас с гордостью оттого, что он, Уолтер-Володька, оказался достойным Его милости.

Каждый десятый житель Кентукки — полковник. «Кентуккийский полковник» стал в Америке нарицательным именем. Дело в том, что конституция штата наделяет губернатора правом производить в полковники кого угодно. Звания присваиваются за финансовую поддержку в дни избирательной кампании, за выдающиеся деяния, возвеличивающие славу штата, а также как подарок ко дню рождения и даже посмертно.

Если присмотреться попристальней, на городской площади можно увидеть людей. Они стоят группами, стоят неподвижно, стоят час, другой, третий. Они приходят туда на рассвете и уходят поздно вечером.
— Почему вы стоите здесь? — спросили мы их вчера.
Они пожали плечами, отвернулись, кто-то выругался.
Лишь один, небритый, со шрамом на лбу сказал:
— Дома можно сойти с ума.
Вчера мы не воспользовались советом мэра и не стали отдыхать после сытного завтрака. Перешагнув через деревянную ногу старика, мы вошли в двери страховой конторы. Нас привел туда небритый парень со шрамом на лбу.
В маленькой прокуренной комнате было душно. Люди в молчании стояли у стен, сидели на столах, на полу.
— Журналисты, — сказал парень со шрамом, кивая на нас.
И как будто прорвалась плотина. Заговорили все сразу, закричали, задвигались, окружили нас. Кто-то дергал меня за рукав. Кто-то протягивал листок бумаги с каким-то адресом. Кто-то называл фамилии.
— Нет, вы обязательно напишите! — кричал старик, размахивая какой-то книжечкой. — Я работал на шахте сорок один год, а теперь они говорят, что у них нет денег для пенсии…
— Ее зовут Мэри Коме…
— Я вам дам адрес… Запишите…
— Шесть детей… Младшие уже не встают…
— Питаются тем, что получают через церковь…
— Все задолжали лавочнику…
Мы были оглушены и растеряны. Лавина горя, страдания и ужаса обрушилась на нас. Голоса заглушали голоса. Мелькали лица, глаза, искаженные рты, руки.
— Напишите… Обязательно напишите! — просили эти люди.
…Мы стоим около нашей машины на горной дороге и смотрим на Хазард. Город как на ладони. Вот школа, где мы были вчера. Мы разговаривали с учительницей первого класса, такой маленькой и тоненькой, что я сперва принял ее за школьницу-старшеклассницу. Приподнимаясь на носочках, она показывала руками на горы:
— Вот эта шахта, видите, закрылась два года назад. А вот эта — в прошлом году. Вот та, небольшая, еще работает, но занято там всего тридцать шахтеров.
— Есть в вашем классе дети безработных?
— О, конечно.
— Вам, наверное, трудно с ними?
— Нет, — встряхнула она головой. — Мы привыкли, да и дети привыкли. Ведь некоторые родились тогда, когда отцы уже были безработными. Есть дети, которые никогда в жизни не видели, чтобы их отцы уходили на работу.
Из школы мы поехали в поселок Лоутер к священнику Уилли Брауну, к отцу Биллу, как его называют шахтеры. Через церковь он организовал сбор продуктов, вещей и денег для нуждающихся.
Атлетического сложения, высокий, с умными живыми глазами, одетый в клетчатую ковбойскую рубаху, он похож скорее на учителя гимнастики, чем на священника. Ворот распахнут, на руках ссадины и пятна от машинного масла. Видно, этот человек знает, что такое физический труд. Он покачивался на стуле, обхватив колено переплетенными пальцами рук, и глухо говорил, глядя поверх наших голов:
— Они живут на подачки государства и на крохи от благотворительности. Но они не могут жить без работы. Им нужна работа больше, может быть, чем хлеб насущный. Задумывались ли вы когда-нибудь над тем что творится в их душах?
Отец Билл замолчал и прислушался к детским голосам, доносившимся их соседней комнатки. Там что-то вроде детского сада для детей безработных, созданного Биллом на пожертвования.
— Их подкармливают, чтобы они не умерли, — продолжал Билл тем же ровным глухим голосов — но в их душах постепенно умирает Человек. Это еще страшнее, чем голод.
— Есть ли выход из этого положения? — спрашивает Станислав.
Билл до хруста сжимает переплетенные пальцы рук и с силой ударяет себя по колену.
— Я был бы самым счастливым человеком, — отвечает он, — если бы знал, где выход. Я беспомощный человек. Знаю только одно, что так дальше жить нельзя.
Он глубоко задумывается, и мы сидим молча. За стеной плачут и смеются малыши.
— Люди ожесточены, — глухо произносит Билл.

Город Гарден-сити…
Лет сорок назад здесь жило больше 10 тысяч человек, была средняя школа, два банка, два элеватора, гостиница и ресторан. Потом как будто что-то надломилось. Один за другим закрылись банки, опустели элеваторы. К 1960 году в городе оставалось 326 человек. Сейчас 126.
Хозяин бакалейной лавочки Джон Траут, лысый старик в подтяжках, говорит:
— Заметьте, у меня на полках вы не найдете ни одной соски, ни одной баночки с детским питанием.
— Почему?
— У нас нет грудных младенцев. И не будет. Молодежи нет.
У него двое сыновей служат в армии. Вернутся ли они в родной город?
— В Гарден-сити? — удивляется он нашему вопросу. — Что вы! Никогда в жизни. В Гарден-сити никто не возвращается.
Мистер Траут рад возможности поговорить со «свежим» человеком.
— Гарден-сити умирает, — рассказывает старик, — он умрет, когда иссякнет последняя капля крови, когда его покинет последний фермер. Так умерли уже многие города в Южной Дакоте, и многие еще умрут.
Почему уходят фермеры? Истощилась бескрайняя степь? Упали урожаи?
— Что вы, что вы! — машет рукой Траут, — урожаи рекордные, корпорации богатеют. Разоряются так называемые «семейные фермы», мелкие, неспособные конкурировать с корпорацией.
По мнению моего собеседника, нынче маленькая ферма уже сама по себе нерентабельна. «Если меньше 600 акров, толку все равно не будет». Современное сельское хозяйство требует больших капиталовложений в механизацию производства. «Семейной ферме» это не под силу.
— Давайте предположим, что я хочу заняться сельским хозяйством, — говорю я. — Землю уже купил, ровно 600 акров. Уступил здесь один за 60 тысяч долларов. Какие мне теперь нужны машины и сколько они будут стоить?
— Вы это серьезно? — осторожно спрашивает старик после паузы.
— Нет, из профессионального любопытства. Я журналист.
— А я подумал, что вы сумасшедший, — вздыхает он с облегчением. — Даже испугался. Ну что ж, давайте подсчитаем: перво-наперво — трактор, плуг и борона. Пишите: 15–16 тысяч долларов. Грузовичок «пикап» — 6 тысяч. Комбайн для уборки колосовых — 13–14 тысяч. Комбайн для уборки кукурузы — 30–32 тысячи. Широкорядная сеялка — 3 тысячи. Культиватор — 1500. Сеноуборочные машины — 8 тысяч. Пресс для…
— Хватит, — останавливаю я его. — Я раздумал быть фермером.
— Обождите, — протестует он, — мы только-только приступили к подсчетам. Вам требуется еще уйма техники. Не забудьте об удобрениях, о складских помещениях, о транспорте…
Таковы расходы. А доходы? Согласно официальной статистике, средний доход третьей части всех ферм в Южной Дакоте составляет меньше 3 тысяч долларов в год. Это как раз «семейные фермы», которые, по сути дела, уже разорены и опутаны долгами. Пробьет час, и их поглотят гигантские сельскохозяйственные корпорации — высокомеханизированные предприятия с высокой производительностью труда и низкой себестоимостью продукции.
…Я уже включил мотор, когда мистер Траут выбежал на крыльцо своей лавочки.
— Послушайте, — закричал он, — мы забыли приплюсовать сеялку для люцерны…

Свирепая конкуренция раздирала и две-три местные церкви. Об этом можно было судить по щитам-рекламам, призывающим путников остановиться, бросить машину и, не мешкая, преклонить колени перед алтарем.
«Побеседуйте с Христом о ваших делах», — настаивала пресвитерианская церковь.
«Оставьте ваши тревоги у нас», — умоляла церковь методистская.
«Зайдите, прислушайтесь и подчинитесь Его воле», — наставляла церковь католическая.
А в одном городишке мы видели даже такое объявление:
«Игра в лото, в карты, а также танцы по вечерам в церкви святой Марии».

Америка не испытала ужасов вражеского вторжения. В то время как под бомбами умирали города Европы, в Соединенных Штатах не было ни одной воздушной тревоги.
За все годы войны на американской земле взорвалась лишь одна неприятельская бомба. Японские военные моряки прикрепили ее к воздушному шару и, дождавшись попутного ветра, пустили по направлению к Америке. Пролетев несколько сот миль, шар начал снижение над штатом Орегон. Его заметили тамошние фермеры и на автомобилях, мотоциклах, велосипедах помчались за ним, как любопытные дети за невесть откуда появившимся воздушным шариком.
Едва шар коснулся земли, вокруг уже собралась ликующая толпа. Бомба взорвалась, убив шесть человек. Это были первые и последние жертвы среди мирного населения США за всю вторую мировую войну. Когда американские атомные бомбы в августе сорок пятого года убили в Хиросиме и Нагасаки свыше трехсот тысяч мирных жителей, в штате Орегон злорадно говорили:
— Это им за тот воздушный шар!
А сколько вражеских снарядов взорвалось на американской земле за все время второй мировой войны? Четыре. Всего четыре. Как-то дождливой ночью два японских миноносца подкрались к западному побережью США, дали залп и поспешно скрылись в темных просторах океана. Снаряды разорвались на пустынном берегу, подняв к небу фонтаны мокрого морского песка. После этого еще долгие годы отцы и деды рассказывали своим потомкам о чудовищных взрывах на берегу неподалеку от Сан-Франциско.

— Мама говорит, что отец называл русских героями. Рассказывал, что у вас были большие потери. Это правда?
— Правда.
— Но ведь вы же вступили в войну позже нас.
— Кто это тебе сказал?
— Кажется, так говорили в школе, — смутился парень. — Впрочем, возможно, я слышал это по радио… Уже не помню, где я это слышал. Может быть, читал в газете… Вот так штука! Значит, на вас Германия напала раньше, чем на нас Япония! А я все время думал, что вы присоединились к нам в конце войны. Какие же у вас были потери? Как у нас? Больше? Да ну! Больше трехсот тысяч? Больше полумиллиона? Перестаньте меня разыгрывать! Неужели больше миллиона?
Он просто обалдел, когда мы сказали ему, что за годы войны советский народ потерял 20 миллионов человек.
— Какой ужас! — сказал он потрясенно. — Какой ужас!
Больше он ни о чем нас не расспрашивал.
Американцы обожают статистику. Прежде всего их, конечно, интересуют они сами… Специальные институты с помощью электронно-вычислительной техники изучают вдоль и поперек американцев, их вкусы, привычки, симпатии и антипатии. Выводятся абсолютные и относительные цифровые показатели, рисуются диаграммы, чертятся зигзагообразные линии спроса и предложения. Швейные монополии почти точно знают, сколько брюк потребуется нынешней зимой в штате Калифорния и сколько блузок следует послать в штат Невада. Страховые компании заранее осведомлены о количестве дорожных происшествий, ожидаемых в следующем году. Табачным фирмам загодя известно, сколько будет выкурено сигарет «Кент» и сколько «Кэмел».
Свыше 85 миллионов граждан Соединенных Штатов Америки родились уже после окончания второй мировой войны. В Америке сейчас около семи миллионов студентов университетов и колледжей. Так вот, 16 процентов американских студентов не знают, на чьей стороне воевал Советский Союз. А шесть процентов студентов уверены, что Советский Союз был на стороне Германии и Японии.
А ведь студенты — наиболее любознательная и образованная часть американской молодежи.

В гостях американцы долго не засиживаются: дома дети, и вставать утром надо рано, впереди работа, а то и две. Дело в том, что многие американцы подрабатывают на стороне за счет своего отдыха. Учителя можно увидеть вечером за рулем такси, служащего банка — преподавателем на вечерних курсах счетоводов, полицейского — ночным сторожем в банке. Во многих семьях работают и дети. Младшие за час до школы развозят на велосипедах газеты по домам. Старшие после школы идут на заправочные станции или прислуживать в кафетерии.
...

За столик мы сели вчетвером — старик со старухой, священник и я. Священник признался, что боится летать на самолетах. Фермер с присущей, по-видимому, ему простотой спросил:
— Значит, воля божья не на все виды транспорта распространяется?
Священник смутился и уткнулся в меню…
Теперь уже все в вагоне знают, что рядом едет советский журналист. Сестра привела слепого брата. Он стеснительно улыбался, а она рассказывала, что бросила университет, устроилась на работу, чтобы вернуть брату зрение, да все неудачно, а деньги ведь — как вода. Вздохнула:
— Как было бы хорошо, если бы расширилось сотрудничество между американскими и советскими медиками!
Он сказал:
— Про советских окулистов много хорошего слышал. А это правда, что у вас в стране лечение бесплатное? И операция? Просто не верится.
Пришел профессор со своими огненно-рыжими сыновьями. Во время второй мировой войны он был военным летчиком. Их разведывательный самолет сбили где-то над фиордами Норвегии. Он попал в плен. Через месяц, передушив в каменоломне охрану, бежали человек пятнадцать, в том числе и он. Беглецы потеряли лишь одного — русского моряка, который первым бросился с ломом на часовых и был убит наповал.
Мальчишки слушали рассказ отца, наверное, не в первый раз, но сидели тихо. Рассматривали меня. Я понимал: первый раз советского видят. Пытаются представить себе того моряка.
— Как звали моряка, помните? — спросил я профессора.
— Как же, как же, конечно, помню. Полундра его звали. Только вот не знаю: имя это или фамилия?