February 18th, 2020

Шульгин об "опыте Ленина". Часть I

Из книги Василия Витальевича Шульгина "Опыт Ленина".

Мне не пришлось лично встретиться с Лениным, о чем сожалею. Но мы встречались иначе.
Вернувшись в Россию в апреле 1917 года, он, Ленин, поселился в ставшем вследствие этого знаменитым так называемом "особняке Кшесинской"…
С балкона второго этажа беспрерывно говорились речи. …требовали немедленного мира "без аннексий и контрибуций". Последнее, то есть "без аннексий и контрибуций", слушатели пропускали мимо ушей. Но слово "мир" действовало как атомно-водородная бомба, хотя их, таких бомб, тогда, еще не было. Слово "мир" сыпало радиоактивные частицы на тысячи километров от особняка Кшесинской и отравляло солдатские души, маня их бросить фронт и вернуться по домам. Никому не хотелось воевать…
Я обвинил людей из особняка Кшесинской в государственной измене, в измене родине.
И это была моя первая "встреча" с Лениным. Насколько я знаю, В. И. никак не реагировал на мое обвинение в измене, брошенное ему перед лицом всей России.
[Читать далее]Но сейчас, сорок лет спустя, наедине со своей совестью, я раздумываю над тем, что он мог бы мне тогда ответить. И прихожу к выводу, что он мог бы сказать:
— Царскую Россию я не считаю своей родиной. Моя родина целый мир!
И к этому мысленно я прибавляю:
— А ведь ты, милый друг, В. В. Шульгин, прожив сорок лет со времени заседания четырех государственных дум в апреле 1917 года, и сам думаешь приблизительно так.
Я не могу сбросить с себя цепей, наложенных на меня рождением. Я еще ощущаю Россию как свою Родину. Но я сознаю, что это цепи. Я желал бы освободиться от них и быть гражданином вселенной. Другими словами, я понял и исповедую внутреннюю правду Интернационала; того самого Интернационала, который я так страстно ненавидел в 1917 году…
Старик, который на склоне лет думает так же, как и в начале своей жизни, или большой мудрец, или нечто совсем противоположное.
Он мудрец, если уже в молодости он знал такие истины, которые за его жизнь не состарились, остались незыблемыми. Это бывает редко. Гораздо чаще бывает, что человек остается при своих мнениях и тогда, когда их неправильность ему самому стала ясной; такой человек не мудрец, а упрямец…
Я был ярым националистом. Сейчас я думаю об этом предмете в двух словах нижеследующее:
Национализм имеет перед человечеством великие заслуги. Огромные дела, подвиги самоотвержения, открытия науки, творения искусства, грандиозные предприятия совершились и еще совершаются во имя нации. Но все же с началом этого века национализм является силой более разрушительной, чем созидательной. Ужасные войны XX века имеют своей основной причиной именно национализм…

Обращаясь к социалистическому лагерю вообще от лица тех, кого называли и называют еще буржуазией, а если выражаться точнее, от лица имущего класса, я сказал примерно следующее:
— Я знаю, что вы нас разденете. Но если этой ценой вы спасете Родину, раздевайте! Плакать не будем.
На эту мою речь отозвался Ленин в газете "Правда". Статья эта озаглавлена так: "На зубок новорожденному… "Новому" правительству". В этой статье на мой счет сказано:
"Из речи Шульгина на заседании организующейся контрреволюции (заседание членов Гос. Думы 17.V):
"Мы предпочитаем быть нищими, но нищими в своей стране. Если вы можете нам сохранить эту страну и спасти ее, раздевайте нас, мы об этом плакать не будем". Не запугивайте, г. Шульгин! Даже когда мы будем у власти, мы вас не "разденем", а обеспечим вам хорошую одежду и хорошую пищу, на условии работы, вполне вам подсильной и привычной…"
Случилось так, что эту статью я не прочел тогда же, то есть когда она появилась в "Правде".
Я узнал о ней много позже и прочел ее примерно в 1948 году в "Полном собрании сочинений Ленина". Я находился тогда в заключении, во Владимирской тюрьме.
Обещание Ленина, что большевики нас не только не разденут, а дадут нам хорошее платье и хорошую пищу, прозвучало едкой насмешкой в тюрьме, где то и другое было соответствующим нашему арестантскому положению. Но я не поставил и не ставлю Ленину этого в вину. Когда он пришел к власти, произошла гражданская война.
Еще определеннее и много выразительнее прозвучало на одном митинге (в мае 1917-го) восклицание бывшего председателя Государственной Думы Михаила Владимировича Родзянко. Он имел внушительную внешность, был головою выше среднего роста и имел могучий голос. На этом митинге один матрос, сильно разъяренный призывами Родзянко защищать родину, закричал в неистовстве:
— Тебе-то есть что защищать! А что я буду защищать, когда у меня ничего нет?!
Родзянко ответил голосом таким, как нынче рычат мегафоны, поставленные на полный ход:
— Рубашку снимите, Россию спасите!!!
Но гражданская война произошла... Шульгины и Родзянки не легли ковриком под ноги большевикам, а боролись с ними всеми доступными им средствами. Это был их долг перед Россией и собственной совестью. Но это снимает с Ленина обязательство, данное им со страниц "Правды". Оно было произнесено в предположении, что мы согласимся работать с большевиками. Те, кто это сделал, не могут жаловаться. Граф А. Н. Толстой получил от советской власти все, что нужно человеку. Если он при этом сохранил чистую совесть, то это такое его счастье, он, значит, искренне принял большевизм. Но мы не могли этого сделать. Мы могли сделаться большевиками только спасая свои головы или ради благ мирских. Ибо душа наша большевизма не вмещала. Можно, конечно, думать, что мелкие эти наши душонки были — не поняли, что в мир пришло Великое.

Еще в апреле 1917 года из особняка Кшесинской Ленин провозгласил независимость Украины...
/От себя: как Ленин мог провозгласить независимость Украины, не будучи членом ни российского, ни украинского правительства?/
Прошло менее года (февраль 1918 года), в Бресте подписывали "похабный мир". И вот за столом, где обсуждались его условия, сидели рядом как представители трех держав немецкие генералы, послы России и Украины. Именно Брестский мир, создавая и санкционируя нарождение нового государства, Украины, одновременно зачеркнул дело Богдана Хмельницкого, воссоединившего северное и южное племя единого русского народа.
На Брестской бумаге писалось "независимая" Украина. На самом деле никакой независимости Украина не получила, а просто была отдана немцам, которые немедленно ее и оккупировали…
Поняли ли мы большевиков?
В этом смысле, быть может, интересна одна страница из моей же собственной книги "1920 год". В главе "У Котовского" я описываю, как мы шли по улице города Тирасполя в качестве пленных, но свободно. Никто нас не трогал. Но могли все же задержать.
"Действительно, к нам подошел патруль или что-то в этом роде. Во главе был молодой офицер не офицер, словом, человек весь в кожаном. Но лицо у него было симпатичное. Я почувствовал, что надо взять инициативу, и предупредил его вопрос.
— Товарищ, не хотите ли меняться на мою бекешу?
Бекеша была у меня очень недурна. Он окинул меня взглядом и ответил:
— А вам, наверное, надо штатское пальто… У меня есть, вам подойдет… черное… Идите со мной.
Мы пошли по улицам. День был теплый, и солнце ласково грело. Не помню, как начался разговор. Он сказал:
— Как мы все довольны, что товарищ Котовский прекратил это безобразие…
— Какое безобразие? Расстрелы?
— Да, мы все этому рады. В бою это дело другое. Вот мы несколько дней тому с вами дрались… еще вы адъютанта Котовского убили. Ну бой, так бой. Ну, кончили. А расстреливать пленных — это безобразие…
— Котовский хороший человек?
— Очень хороший… И строго приказал. И грубость не разрешает… Меняться — это можно… У меня хорошее пальто — приличное.
Не знаю почему, разговор скользнул на Петлюру. Он был очень против него восстановлен.
— Отчего вы так против Петлюры?
— Да ведь он самостийник.
— А Вы?
— Мы… Мы за Единую Неделимую.
Я должен сказать, что у меня, выражаясь деликатно, глаза полезли на лоб. Три дня тому назад я с двумя сыновьями с правой и левой руки, с друзьями и родственниками, скифски-эпически дрался за Единую Неделимую именно с этой дивизией Котовского. И вот, оказывается, произошло легкое недоразумение: они тоже за Единую Неделимую"…
Однако с внешней стороны в 1918 году все было, в наших глазах, против Ленина. Он как будто точно выполнял предначертания немцев. Разложив русскую армию и по Брестскому миру создав независимую Украину, он отдал ее Германии, то есть сделал то, чего немцы добивались, что было целью их похода на Россию. Мудрено ли, что, наши союзники, англичане и французы, приняли Ленина просто за немецкого агента. И это тем более, что план расчленения России на республики был немецкой выдумкой. По крайней мере у меня в руках была географическая карта, изданная в Вене, где эти республики, числом десять, были обозначены. Эта карта появилась до революции, она была отпечатана примерно в 1916 году. Таково же было содержание листовок, которыми немецкое командование забрасывало наши окопы. Все эти летучки были впоследствии напечатаны отдельной книгой, вышедшей в Киеве. Там говорилось:
— Без отделения Украины от России никогда не удастся нанести такого сокрушительного удара, чтобы эта азиатская держава перестала угрожать Европе.
Существует юридическая формула: Qui prodest? Смотри, кому выгодно. Кому было выгодно все, что делал Ленин? Вся видимость вопияла всеми голосами: немцам!
Отсюда вывод был ясен. Мы этот вывод сделали и расценивали Ленина соответственно. Могло ли быть иначе?
Могло. Видимость может вводить в заблуждение. История показала, что Ленин не был тем, чем мы его считали, то есть исполнителем немецких предначертаний. Он имел правильное предчувствие, что "похабный мир" не удержится, так как французы, англичане и американцы разобьют немцев и без помощи России. Обязательств же перед нашими союзниками Ленин не имел. В этом была существенная разница. Для нас сепаратный мир был бы изменой своему слову. Для Ленина — нет. Он слова не давал.
Теперь, более спокойно вглядываясь в прошлое, я начинаю думать, что все произошло, как надо.
Белые спасали "имя русское" по завету XVII века. И старались уберечь это русское имя от порухи его чести перед лицом XX века. Поэтому они и назывались Белыми.
Красные смотрели более реалистически. Не связанные никакими понятиями о национальной чести, они занялись другим. Они прекратили международную бойню на русском фронте.
Русское имя вследствие этого временно пострадало, но много русских жизней было спасено…
Красные в награду за свои труды получили в свое распоряжение одну шестую часть суши, на которой они на свой манер прославили имя русское, и, пожалуй, так, как никогда раньше.
Лорд Керзон, в общем не любивший русских, писал о них, примерно, следующее:
— Русские превосходные колонизаторы, добродушнее победителей обезоруживают побежденных, и потому между теми и другими устанавливаются отношения, которые нам, англичанам, не удавались.
Лорд Керзон говорил о Царской России. Мне трудно судить, продолжает ли Советская власть царскую традицию в смысле добродушия. Если это так, то все же рассчитывать на благодарность народов слишком оптимистично. Может быть и обратное. Положение Советской власти будет затруднительное, если, в минуту какого-нибудь ослабления центра, всякие народности, вошедшие в союз Российской империи, а затем унаследованные СССР, будут подхвачены смерчем запоздалого национализма. Все они тогда начнут вопиять, призывая небеса во свидетели, что они требуют только того, что поощряла Советская власть, когда дело не касалось ее самой.
— Колонизаторы, вон из Украины! Вон из Крыма! Вон из Грузии! Вон с Кавказа! Вон из Казахстана! Узбекистана! Татарии! Сибири! Вон, колонизаторы, из всех четырнадцати республик. Мы оставим вам только пятнадцатую республику, Российскую, и то в пределах Московии, набегами из которой вы захватили полсвета!..

По мановению вождя появлялись озера, каналы, моря и вырастали как грибы после дождя миллионные города. Пирамиды фараонов, в свое время бывшие чудом единовластия, повторились при Сталине в ином виде, но в более грандиозных размерах. Была создана колоссальная военная промышленность, благодаря которой была отбита грозная атака Гитлера. В этой войне самодержавие Сталина достигло своего апогея, высшей точки. Разумеется, превосходные планы русских генералов и природное боевое могущество русского народа для меня вне сомнения. Но без исконной способности обожать своего монарха и повиноваться ему беспрекословно, каковую способность Сталин сумел воскресить в русском народе, Россия не выдержала бы удара Германии.
Это обожание Сталина и каменную веру в него я ясно мог ощутить, когда страна, где я жил (Югославия), была оккупирована, и я три месяца провел в ближайшем соприкосновении с советскими войсками. Да простят меня, но это воинство по внешнему виду мало походило на дисциплинированную армию вроде немецкой. Оно скорее напоминало некую восточную орду, стихийно заливающую страну. Но эта орда была оснащена тщательно подготовленной техникой, и вел ее вождь, в которого эти люди безоглядно, свято верили и готовы были за него лечь костьми.

Я обращаюсь к тем… кто горделиво почитали себя христианами. Из них многие читали книгу, озаглавленную "Деяния Апостольские". В ней среди другого повествуется, как община первых христиан хотела устроить жизнь согласно учению Христа. И состоялось решение, что у верующих в него будет все общее. И вот каждый, приходя к апостолам, заявил обо всем, что у него есть. И среди других пришел некто Анания со своей женой. И они не показали всего, что у них было. Они утаили часть своего имущества. И когда ложные показания были произнесены, апостол Петр сказал:
— Анания, ты солгал не людям, а Богу!
И тотчас же Анания со своей женой пали мертвыми к ногам апостола.
Таким образом первая же попытка устроения коммунизма омрачилась смертной казнью. И апостол Петр, лично знавший Иисуса Христа и кротость его; тот самый Петр-Симон, к которому были сказаны слова "взявший меч от меча и погибнет", когда Петр хотел оружием защищать своего учителя, этот самый Петр заблудился еще раз. Он признал казнь Анания оправданной, приписав ее Духу Святому.
Это заблуждение, эта ошибка апостола Петра имела роковые последствия. Вдохновляясь этим примером, позднейшие христиане, не дожидаясь вмешательства св. Духа, сами, своими человеческими руками сжигали на кострах святой инквизиции и казнили другими способами множество людей, которых они так или иначе признавали виновными против Бога. "Для вящей славы Божьей" это делалось и этим оправдывалось.
Если так заблудились святой апостол Петр и тысячи и миллионы людей после него, истребляя друг друга с именем Христа на устах, то при свете этих страшных факелов истории иную оценку должны получить деяния Ленина. Мы должны взглянуть на них спокойными глазами людей помнящих: помнящих печальное прошлое всех времен и народов.
Эта кровь и эти слезы, что положены на чашу обвинения, вопиют к небу. Но если положить на чашу защиты все, что было до Ленина, то деяния его покажутся легкими в сравнении с той кровью и теми слезами, которые пролили наши предки и наши современники во имя сомнительной односторонней правды, которую они, однако, считали непререкаемой истиной…
Из того, что другие лили кровь, не следует, конечно, что кровь, пролитая Лениным или во имя опыта Ленина, праведна. Но из этого следует, что мы, все мы, что забрызганы кровью, пролитой нами или нашими духовными предками, не можем, не должны, не смеем судить Ленина так, как будто мы сами безгрешны и руки у нас белоснежные.
Не я ли в Государственной Думе защищал необходимость применения смертной казни против революционеров, которые присвоили себе право убивать неугодных им лиц, вынося им свои приговоры в подпольных своих судилищах?
Да, я. И потому я не имею права, рассуждая по справедливости, бросить камень в Ленина. Я помню, как Христос остановил евреев, желавших казнить грешницу, словами:
— Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень.
Безгрешного не нашлось, и обвинители, убедившись, отступили.
Так должен отступать каждый, кто применял смертную казнь или, как я, ее одобрял.
И в особенности надо помнить, что произошло, когда христиане пытались ввести коммунизм, то есть случай с Ананием. Соблазн вводить коммунизм путем террора так, видно, силен, что заставляет людей во имя Христа отрекаться от Христа.
В Христовом учении содержится коммунизм и любовь к людям. Кто отказывается от коммунизма, отрекается от Христа. Но также отрекается от Христа тот, кто во имя коммунизма оправдывает смертную казнь. Христос там, где коммунизм соединяется с любовью, кроткой любовью.
Но Ленин не был христианином, не веровал в Христово учение, а потому он от Христа не отрекался. С этой точки зрения кровь, пролитая им, приравнивается к крови, проливаемой язычниками. Язычники, любящие кровь человеческую, менее виновны, чем христиане, когда они поступают так же. Ибо кроме жестокости они виновны в лицемерии. О таких Христос, говорил:
— О род лицемерный, порождение ехидны!.. Вы подобны гробам. Сверху они раскрашены пышно, а внутри мерзость.
Обо всем этом надо вспомнить нам, когда мы безоговорочно, закусив удила и закрыв уши, осуждаем Ленина за кровь. Лучше ли мы сами?..
Обвинитель очень сильно говорил о Бресте, о Брестском мире. Сорок лет тому назад я думал, говорил и писал то же самое. Теперь я признаю, что можно рассудить и иначе.
Представим себе, что Ленин стал бы на нашу точку зрения:
— Война до победного конца!
Примем во внимание, что Февральская революция имела своей главной причиной утомление от войны. На этой почве Государственная Дума поссорилась с Короной. Монархия пала. В то мгновение, когда это случилось, сломалась ось, вокруг которой крутилось русское колесо. И все развалилось. Колесница безнадежно стала, мало того — увязла в болоте анархии. Как я теперь понимаю, продолжать войну было безумием. Пусть это безумие продиктовано было высокими чувствами, но все же это было безумие. Фактически войну уже нельзя было продолжать. Февральская революция была военным мятежом в столице, который передался на фронт. Известно, что для подавления этого мятежа с фронта была снята одна из лучших дивизий и послана на Петроград. Но она взбунтовалась по дороге. Взбунтовался также и личный конвой Государя, два батальона, состоявших исключительно из георгиевских кавалеров. Он тоже был отправлен на усмирение под командой популярного генерала Иванова.
Временное правительство пыталось овладеть фронтом. Но наше наступление 18 июня 1917 года, вдохновляемое лично Керенским, кончилось позорным бегством наших войск. Россия ужаснулась, узнав о безобразиях, учиненных бежавшими солдатами под Калишем.
Утомление войной сказалось уже раньше. В 1916 году нам было доложено в Особом Совещании по обороне цифры наших потерь и потерь противников. Наши потери, по немецким подсчетам, исчислялись в восемь миллионов убитых, раненых и пленных. Цифра сдавшихся в плен была очень велика. Потери противника были четыре миллиона. Немцев-германцев было у нас в плену 300 тысяч, но австрийцев неизмеримо больше. Это были главным образом славяне, не желавшие воевать с Россией. Но и русских солдат было в плену у противника чрезвычайно много. Это был серьезный показатель.
Война была ошибкой. Нельзя было посылать русских пахарей на смерть ради суверенитета Сербии и за наш престиж на Балканах. Для безграмотных людей суверенитет и престиж были понятия совершенно непонятные. И это сказалось.
Надо сказать, что посылать разложившуюся русскую армию против армии немецкой, не потерявшей дисциплины, — это уже нельзя было назвать войной. Если бы наши пошли, это означало бы их истребление.
Сохранился (он был в немецких газетах) рассказ одного немецкого офицера. Он говорил:
— Русские иногда предпринимали разрозненные, беспорядочные, а потому безнадежные попытки идти на нас. Однажды мне пришлось видеть в бинокль то, что я сначала не понял. Несмотря на наш сильный огонь, они приближались, делая перебежки согласно правилам наступления. Перебежав, они ложились, как полагается. Но мы заметили, что перед каждой новой перебежкой, лежа, они подымали одну руку. Сделав это, вскакивали и делали новую перебежку. И, наконец, мы поняли. Несчастные голосовали! Поднимая руки, они решали, делать ли новую перебежку. Если было большинство, они ее делали.
Немецкий офицер добавляет, что эти голосующие под огнем пулеметов и находившие до известного времени большинство, были несомненные и даже удивительные герои. Но каждый понимает, что голосующая армия воевать не может.
Поэтому найдем в себе мужество признать, что после Февральской революции воевать "до победного конца" было утопией. Можно было только добиваться "похабного конца".
Ленин взял на себя этот позор. И он не скрывал ни от самого себя, ни от своих союзников, что такое Брестский мир. Ведь выражение "похабный мир" ему и принадлежит.
Но под этой "похабностью", рассуждая спокойно, можно разглядеть нечто, что могло оправдывать потерю Россией своего Юга. И это нечто — это кровь человеческая. Каков бы ни был этот мир, но он прекратил бойню на русском фронте, сохранив много жизней. Это как будто бесспорно.
— Нет! — говорят. — Бойня не прекратилась. Ленин перевел внешнюю войну в войну гражданскую. Он сделал это сознательно, и это его вина.
Но и наша также. Ведь мы также могли взять на себя позор Бреста…
Кто знает, что испытало сердце Ленина, когда он подписывал Брестский мир? Это по форме был мир "без аннексий и контрибуций", а по существу отторжение от России всего ее Юга, вместе с Киевом — "матерью городов русских", откуда "пошла стала есть Русская земля".
Но благодаря этой ампутации сберегалось много крови человеческой. Не об этом ли думала "думающая гильотина"?
Но началась гражданская война. Однако в ней повинны и мы, Белые.
Через 40 лет я думаю, что мы сделали ошибку. Мы не поняли неизбежного. Чего именно?
Я знаю, что меня понять не очень легко. Тем не менее я попытаюсь объяснить то, что для меня уже ясно.
Коммунизм можно считать светлой мечтой человечества или называть его дьявольским наваждением. Быть может, в нем есть и то и другое. Для того, что я хочу установить, это не так важно. А важно то, что эти две точки зрения, лучше сказать две веры, нельзя примирить рассуждениями. Все доказательства разбиваются о каменность веры.
Нужен был опыт, эксперимент. Если в точных науках, как физика, химия, теоретические положения проверяются опытом, то в области наук социальных все теории — только мнения разных мыслителей. Эти мнения иногда стараются обосновать на фактах. Но когда устанавливаются эти факты и в особенности когда их толкуют, то это установление и толкование опять только мнения, убедительные для одних и совершенно бездоказательные для других. Факты всегда двулики или многолики.
Точная наука основывается на аксиомах, то есть истинах, всеми людьми признаваемых. Исходя из этих аксиом, шаг за шагом строится точная наука. Социальные науки аксиом не имеют, а потому их только с натяжкой можно назвать науками. Теоретические положения этих наук, всегда спорные, не могут принести мир людям.
Кроме того, все относительно в непрерывно развивающемся процессе жизни. Всякая эпоха есть достижение сравнительно с прошлым. Но настоящее есть ничто в сравнении с будущим. Такова природа самого времени. Время всегда называли Двуликий Янус. На самом деле время имеет три лица. Прошлое, настоящее, будущее. Настоящее снисходительно смотрит на прошлое и с тревожной надеждой всматривается в будущее.
Противники коммунистов говорят, указывая на существующее:
— Глядите! Вот чего мы достигли, опираясь на индивидуализм.
А коммунисты отвечают:
— Опираясь на коллективизм, мы сделаем гораздо больше!
Убедите их! Тех и других…
Поэтому нужен опыт.
В течение истории человечества этот опыт коммунистического устройства, вероятно, был проделан не раз.
Бог (судьба для неверующих в Бога) избрал для опыта Россию. Почему? Не знаю. Пути Господни неисповедимы. Но для того, чтобы человечество могло жить, опыт должен был быть сделан.
Мы, Белые, этого не поняли. Если бы поняли, то не противились бы ему, то есть опыту Ленина. И не противились бы тому, что коммунизм вводится насилием. Ведь те, кто за него взялись, других путей не знали кроме насилия сверху, кроме принуждения власти. Ленин был русский. И история России была у него перед глазами.
…Большевики называют Петра Великого "первым большевиком". Не от него ли они восприняли методы насаждения коммунизма?
Русскому по крови трудно мыслить великое, совершенное без насилия. Поэтому когда Ленин взялся за свой опыт, он не представлял его себе без насилия. Если бы он был индусом, то, может быть, думал бы иначе: вроде как Ганди.
Мы, Белые, тоже не были индусы. По паспорту, правда, мы числились христианами. Но только по паспорту. Забыв слова Христа "взявший меч от меча и погибнет", мы обнажили оружие. Так возгорелась гражданская война в России.
Итак, теперь, с запозданием в 40 лет, я думаю, что для блага всего человечества и самой России надо, чтобы опыт Ленина продолжался и был доведен до своего логического конца… Идея коммунизма переживет нынешних коммунистов. Она воскреснет в среде победителей. Найдутся среди них пламенные мстители, которые будут сильнее Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Они скажут:
— Рай на земле был близок к осуществлению. Но враги рода человеческого сожгли светлое будущее в дьявольском пламени своей злобы. Смерть им!
Они будут иметь успех…




Шульгин об "опыте Ленина". Часть II

Из книги Василия Витальевича Шульгина "Опыт Ленина".

Как было уже сказано, нельзя возражать против насилия государства — вообще. Власть есть насилие, в этом ее природа. Можно лишь возражать против государственного насилия в таком-то и таком-то случае.
Кроме того, можно предъявлять некие общие требования к Власти, то есть к государственному насилию, которые необходимо соблюдать во всяком случае…
Несомненно следующее: Диктатура в том или ином виде налицо.
Одновременно существует и Демократия в разных советских установлениях. Из комбинаций двух устремлений, плохо согласуемых, получается постройка, про которую в старину сказали бы: смесь французского с нижегородским.
Но эта диковинная комбинация существует и живет. Живет жизнью живой и стремится осуществлять "Опыт Ленина". Пусть живет!
Но нельзя не признать, что двуликость — самое слабое место Советского Союза. Во всяком случае, для западных людей брак диктатуры и демократии до сих пор был очень непонятен. С пришествием к власти де Голля во Франции, быть может, французы начнут лучше разбираться в этом. Де Голль идет к диктатуре, но не отрекается от демократии. Мне кажется, он воспитан в древних римских понятиях. Единодержавие нужно отечеству в трудные времена, когда нельзя себе позволить роскошь народовластия.

[Читать далее]Но вернемся к Советскому строю.
Мне очень понятны идейные и дисциплинированные коммунисты, которых иногда называют до конца сознательными.
Это могут быть люди весьма свободолюбивые. Но они сознательно отрекаются от свободы во имя цели еще более высокой. Отзвуки этого миросозерцания можно найти еще у Лермонтова. Поэт, создавший образы демонического Печорина и Демона, Печорина, напоминающего двух героев времени, нашего и не нашего, но одинаково вольнолюбивых, этот поэт написал:
— Пускай я раб, я раб Царя Вселенной!
Другими словами, Лермонтов соглашается на рабство во имя Вселенскости.
Такие Лермонтовы вольнолюбивые коммунисты. Им, должно быть, иногда приходится очень трудно. Но они пересиливают свою природу, требующую свободы, ради идеи коммунизма, ими овладевшей.
Я лично видел таких людей, но не среди коммунистов, а среди офицеров Белой армии. Я знавал человека великого вольнолюбия и властолюбия и бешеного темперамента. В своем кабинете, с глазу на глаз со мной, он рвал и метал против начальников, просто страшно делалось. Но, перегорев, он исполнял указанное. Военная дисциплина была в нем сильнее его властной и страстной натуры…
Так вот, эти идейные коммунисты наших дней, надев золотые погоны, сорванные ими с Белых, впитали в себя офицерскую душу.
Истинный офицер, достойный своих погон, тот, кто добровольно отдает свою свободу ради успеха, ради какого-то высокого дела. Это дело может называться Родина или Интернационал. Дело не в этом, а в том, что в известных случаях добровольное рабство есть подвиг. Так надо понимать слова поручика Лермонтова:
Пускай я раб, я раб Царя Вселенной!
Все это я очень хорошо понимаю. Чего я не понимаю, зачем Советской власти понадобилось кого-то убеждать, что Советский Союз — самая совершенная демократия. Этому все равно никто не верит. Выгоднее было бы заявить:
"Советский Союз временно отказался от свободы для достижения ценности еще более высокой, всеобщего счастья людей. Когда мы построим интернациональный коммунизм, то есть создадим порядок, при котором только и возможно счастье общечеловеческое, то мы включим в этот порядок и свободу, без которой полное счастье невозможно".
Если бы заявление этого рода прозвучало, мировое общественное мнение было бы примерно такое:
— Большевики искренние люди, хотя они и ошибаются. А может быть, они и правы?

Я сидел во Владимирской тюрьме с покойным князем Петром Дмитриевичем Долгоруковым как раз в то время, когда праздновалось 800-летие Москвы, это было в 1947 году осенью. Ставили постамент для памятника основателю Москвы, Юрию Долгорукому, предку Петра Долгорукова, с которым я сидел. Ему было около 80 лет. И конец его был недалек, но он сохранил живость ума и ясность памяти. И он однажды сказал мне:
— Уверяю Вас, что Герцен (или Бакунин) был прав, когда говорил: "У русских бугор собственности не вытанцовался". Вот этому предку ставят памятник. За 800 лет, казалось бы, у Долгоруковых должна была бы пропасть охота красть, как Вы думаете?
— Срок достаточный!
— Так вот нет! Мне было лет десять, когда мы с матерью жили в Чехии. Почти каждый день мы ездили в экипаже в ближайший городок. Как все мальчишки, я любил влезать на козлы к кучеру, и мы с ним стали друзьями. Дорога, как все дороги в Чехии, была обсажена фруктовыми деревьями. Козлы высокие, вишни, сливы, потом яблоки были так близко, что я свободно мог бы их рвать. И я уверяю Вас, что я только потому их не крал, что мне стыдно было перед кучером. Подумайте! Ведь у нас за столом ежедневно были лучшие фрукты; не от фруктового голода я на них зарился, совсем нет; тут было какое-то атавистическое желание украсть, свойственное всем нам, у которых "бугор собственности не вытанцовался", в отличие от чехов. Поэтому-то и возможно было у них обсаживать дороги, никто не тронет. Нет, Вы вникните в эту трагедию, что чешский кучер был честнее, чем русский князь! Это у них, у чехов, такое отношение к чужой собственности было уже 100 лет тому назад. Как Вы думаете, через 100 лет от сего дня, то есть когда Москве будет 900 лет, можно ли будет обсаживать дороги фруктовыми деревьями?
Я сказал:
— Только в том случае, если всемогущая наука научит нас выращивать не только 1 мичуринские сады, но и шишку собственности на лбу у русских мальчишек.
Не только у мальчишек! Как бывший помещик, я могу засвидетельствовать, что украсть у помещика не считалось ни грехом, ни преступлением. Крали фрукты из садов; дрова из леса; рыбу из прудов; муку из мельниц; землю, снимая межевые знаки и другими способами. Иногда мы защищались, но редко. На кражи рассчитывалось, как на другие расходы. Так вот, мне кажется, если это неправда, буду рад, — что прежний взгляд на помещичье добро теперь перенесен на "социалистическую собственность". Пословица "своя рубашка ближе к телу", во всяком случае, осталась в полной силе; поэтому зажимать что-нибудь у государства или у колхоза — преступление только по букве закона, да в глазах правоверных коммунистов. Толща народа по-прежнему шишки собственности еще не вырастила. Она чувствует иначе, чем закон.
Да может ли быть по-другому? Если Долгоруковы за 800 лет ее, шишку, не приобрели, то почему у Ивановых и Петровых она выросла бы за 40 лет?

…почему же последователи Ленина и верующие в Христа столкнулись у нас в России в ужасной кровавой борьбе? Потому что в России, как и везде, истинных христиан почти не было. Или, лучше сказать, числящиеся по паспорту христианами были полухристиане, полуязычники.
Они были христианами, поскольку верили в загробную жизнь, провожая в могилу покойников. Здесь они были искренни и потому получали облегчение страданий, причиняемых Смертью. Но они не были христианами, а были истыми язычниками в своей земной жизни. Вопреки Христу они терпели имущественное неравенство, враждовали между собой внутри государства и с соседями в международном смысле, обильно лили они кровь чужую и свою. Вот с этим миром полухристиан столкнулся "Опыт Ленина", и не мог не столкнуться.

Быть может, я жестоко ошибаюсь, но то, что я до сих пор ощутил в смысле быта и нравов в Советском Союзе, наводит меня на следующие размышления.
Существующий быт меня совершенно не удовлетворяет, что не удивительно, я видел быт лучше. Но это совершенно неважно с точки зрения продолжающегося "Опыта Ленина". Важно, куда смотрит стрелка. Известно, что если постучать пальцем по стеклу барометра, то стрелка сойдет с того места, где она стоит, и чуточку подвинется в ту или другую сторону. И это ее движение покажет, чего надо ждать, куда пойдет погода: на ухудшение или улучшение. Стрелка советского барометра, если ее постукать, указывает на улучшение материальной стороны быта. Это для меня несомненно. Но тут есть один вопрос крайне важный, над которым надо задуматься.
Ведь быт создается для кого? Для людей, конечно. И вот эти люди, для которых в страшной спешке создается новый быт, довольны ли они, удовлетворены ли их желания?
Наблюдения у меня, как я неоднократно говорил, поверхностные. Но то, что я ощутил до сих пор, заставляет меня думать:
— Нет, не довольны!
Но почему? Если сравнить, как жили отцы этих теперешних, то разница огромная. Казалось бы, они должны быть довольны, они и были бы довольны, если бы их растущие потребности возрастали бы соответственно средствам для их удовлетворения. Но именно этого-то и нет. Желания растут быстрее, чем возможности их удовлетворить. Неудовлетворенные желания и порождают недовольство.
Как с этим бороться? Остановить их умственное развитие, которое вызывает все новые и новые желания? Нельзя. Надо развивать интеллект. Прикрикнуть на них сурово, пригрозить? Они съежатся и замолчат. Но счастливее от этого они не будут. Усовестить их? Внушить им терпение? Это, пожалуй, лучше. Но это трудно сделать одновременно с советской тактикой, ставшей уже прочной традицией, все время твердить, что все уже прекрасно. Для того, чтобы внушить людям терпение, надо, наоборот, непрерывно повторять, что это и это у нас еще плохо. Это будет повторением только того, что твердит само население, обыватель. Но если это же самое скажет Власть, безбоязненно и убежденно, она засыплет пропасть, которая образовалась между ней и народом. Это опасная пропасть. По одну сторону ее стоит Власть. Она всеми средствами своей очень сильной и активной пропаганды расписывает достижения и уже наступившее счастье советского народа. А на другой стороне пропасти бродит этот самый народ и ворчит. Ворчит потому, что не чувствует себя счастливым. Если Власть открыто признает, что нет еще счастья, она засыпает ров. Власть и Народ будут мыслить одинаково.

Прошло 50 лет. Россия под названием Советский Союз живет, и никак про нее, желая быть правдивым, нельзя сказать, что это "курган из крови и грязи". Есть и кровь, есть и грязь на беспредельной равнине русской. Есть и курган. Величественный курган. Кровь и грязь стекли с него…
С этого кургана видно далеко.
С него слышны неумолчные призывы и приказы, и указы духовных потомков Ленина. Они строят новый мир по заветам лежащего под курганом.
Пусть строят! Дайте им кончить! Тогда кто-то скажет вещее слово, слово важное для всех людей на земле. Не надо судить опыт Ленина преждевременно.
— Цыплят по осени считают!
А мы пока что еще переживаем только его весну. Дождемся заключительного аккорда, который грянет, на мой взгляд, в 2000 году.

Роман И. Эренбурга под заглавием "День второй" дает понятие о том, какими жертвами и муками сопровождалась стройка, то есть созидание этой ныне величественной советской промышленности.
Тот первый день, когда была решена эта стройка, был и первым днем войны с капиталистическим окружением. Это плохо поняли все державы; и совсем не поняли немцы. Заключив с Советами договор и облегчив им, Советам, первые самые трудные шаги стройки, Германия не имела ни малейшего понятия, что она сама себе роет могилу. Между тем это так: через двадцать лет Рапалло взял Берлин. Нужны ли вообще войны с капиталистическим окружением, или их можно избежать, об этом здесь говорить не буду. На это, может быть, мог бы дать ответ покойный Ленин. Но он пока что мирно спит на Красной площади. Если бы дух человека, подписавшего героическое решение судеб мира в Бресте, вдруг встал из могилы, может быть, судьба Земли вновь была бы решена в пользу мира…
Если… рассматривать советскую промышленность только как достижение, то она "удивительна". Так высказался на днях английский премьер Мак-Миллан, а англичане знают толк в этих делах. Отзыв этого министра, не склонного переоценивать Страну Советов, является таким лестным и компетентным свидетельством о советской промышленности, что к этому мне нечего добавить.
Разве скажу, что советская промышленность является воплотителем советской науки. То и другое находятся в полном согласии.
Если "спутники" спроектированы наукой, то сделала их промышленность. Если бы материя отставала от полета идей, то наука осталась бы при теоретических расчетах, не поддержанных опытом.
Слава ученым, слава инженерам, слава высококвалифицированным мастерам и рядовым рабочим…
Советская промышленность родилась после первой мировой войны, и родилась она для второй. Это промышленность по преимуществу военная. В этом ее смысл и бессмыслие. Военная промышленность есть великое созидание для великого разрушения. Если на Луне есть какие-то невидимые существа, которые, однако, нас видят, видят, что творится у нас, то они, примерно, должны думать так:
— Странная планета эта Земля! Мы видим отсюда, с Луны, что кто-то там строит и строит, но когда построит, то он это построенное разрушает. Нельзя их понять. Может быть, это игра у них такая? Может быть, люди Земли не делаются никогда взрослыми, даже когда их головы белеют?
По-видимому, это так. Игра в войну продолжается, и конца ей не видно. "В борьбе обретешь ты право свое!"
При такой устремленности естественно, что военная промышленность сорок лет угнетала мирную и довела людей до жилплощади в 4 кв. метра. Чудеса этой промышленности, я бы сказал, малодоходчивы до обывателя. "Спутники" никак не влияют на ширпотреб, а скорее его снижают, поскольку на "космос" уходят силы и деньги.

Есть правда внешняя и есть правда внутренняя.
В некоторых отношениях положение нынешних руководителей Советского Союза труднее, чем было положение Ленина сорок лет тому назад, когда он подписал Брестский мир в 1918 году. Тогда ведь нечем было гордиться. Гибелью целого народа грозила бы гордость. Теперь совсем иначе.
Есть чем гордиться! Наука, промышленность, грозная Армия. В особенности последняя…
Был ли горд Ленин? Не думаю. Ведь его облик не являет горделивой позы. Кроме того, его героические решения, Брест и нэп, говорят о другом, не о гордости. Горделивую позу приняли мы, Белые, отвергая Брест. Но сказано:
— Кто возвышает себя, унижен будет.
И мы были унижены. Почему? Потому что вообразили о себе больше, чем мы того стоили. Это и есть гордость. Сказано еще:
— Не затевай строить дома, если у тебя есть только на стены, а на крышу нет. Пойдут дожди, стены твои расползутся, и будешь ты посмешище средь людей.
Не был Ленин горд, когда подписывал "похабный мир". Он в это время не имел возможности строить дом. Если бы начал это дело, то не достроил бы его, дом без крыши развалился бы. Обстоятельства предоставляли ему только землянку, хижину. Ленин удовольствовался хижиной по Брестскому миру. Когда и она начала падать, Ленин подпер рушащиеся стены кольями в виде нэпа. Таким образом он спас хижину. Улучшились обстоятельства, и его преемники принялись строить дом. Им удалось выстроить стены и накрыть их кровлей до наступления новых ливней, гитлеровских. Из хижины, сбереженной Лениным, в конце концов выстроились пышные хоромы наших дней. Но в этих хоромах жилплощадь 4 кв. метра. Это обязывает строителей этих хором к скромности.
Я присутствовал при самом зарождении "Опыта Ленина". Я не давал согласия, чтобы моя родина была положена на стол экспериментатора. Я знал, что операция будет мучительна и никакие анестезирующие средства не помогут. Поэтому я боролся всеми силами против операторов. И даже перестав уже активно бороться, я остался враждебен "Опыту Ленина". И так длилось примерно сорок лет.
По истечении сорока лет вражда утихла. И обстоятельства повернулись так, что у меня появилось смутное желание как-то включиться в опыт; как-то приладиться к делу, которое делает моя родина. Этому доказательство настоящее мое произведение под заглавием "Опыт Ленина". То, что здесь написано, написано свободным пером. Так писать — мое призвание; писать же несвободным пером я не могу, не умею; никогда не умел и на старости лет не научусь. Когда человек делает свое дело, это доставляет ему некоторое удовлетворение. Я его получил. И все.



Белый террор Добровольческой армии на Северном Кавказе. Часть II

Из статьи Ильи Сергеевича Ратьковского "Белый террор Добровольческой армии на Северном Кавказе".

8 сентября 1918 г. отряд В. Л. Покровского захватил станицу Белоречинскую, оставленную Таманской армией после трехдневных боев. В станице было восстановлено атаманское правление во главе с поручиком Карпенко. Начались казни большевиков и сочувствующих. Среди прочих повешены были большевики Шабанов, Наконечный, Богомолов, Шевченко. Всего в станице было казнено около 100 человек, преимущественно в районе штаба Покровского.
Характерными стали и сентябрьские трагические события в Майкопе, опять-таки связанные с «деятельностью» Покровского. Город переходил несколько раз из рук в руки противостоящих сторон. 8 сентября 1918 г. по старому стилю был издан Приказ № 2 по городу Майкопу начальника 1-й Кубанской казачьей дивизии генерал-майора В. Л. Покровского: «За то, что население города Майкопа (Николаевская, Покровская и Троицкая слободки) стреляло по добровольческим войскам, налагаю на вышеупомянутые окраины города контрибуцию в размере одного миллиона рублей. Контрибуция должна быть выплачена в трехдневный срок. В случае невыполнения моего требования вышеупомянутые слободки будут сожжены дотла. Сбор контрибуции возлагаю на коменданта города есаула Раздерищина».
Денег у жителей города не оказалось, как и желания быть милосердными у руководства белых войск. Согласно А. Веселому, «У слобожан миллиона не оказалось. Слободки запылали. На тополях и телеграфных столбах ветер тихо раскачивал удавленников».
[Читать далее]Свидетельства террора в Майкопе стали не менее известны, чем Новороссийские события. Тот же Воронович, что писал о Новороссийске, раскрывал ужас происходящего и в Майкопе: «Прибежавший в Сочи крестьянин села Измайловка Волченко рассказывал ещё более кошмарные сцены, разыгравшиеся у него на глазах при занятии Майкопа отрядом генерала Покровского. Покровский приказал казнить всех не успевших бежать из Майкопа членов местного совета и остальных пленных. Для устрашения населения казнь была публичной. Сначала предполагалось повесить всех приговоренных к смерти, но потом оказалось, что виселиц не хватит. Тогда пировавшие всю ночь и изрядно подвыпившие казаки обратились к генералу с просьбой разрешить им рубить головы осужденным. Генерал разрешил. На базаре около виселиц, на которых болтались казненные уже большевики, поставили несколько деревянных плах, и охмелевшие от вина и крови казаки начали топорами и шашками рубить головы рабочим и красноармейцам. Очень немногих приканчивали сразу, большинство же казнимых после первого удара шашки вскакивали с зияющими ранами на голове, их снова валили на плаху и вторично принимались дорубливать… Волченко, молодой 25-летний парень, стал совершенно седым от пережитого в Майкопе. Никто не сомневался в правдивости его рассказа, ибо сочинские обыватели едва сами не стали свидетелями таких же бессудных казней». О резне в Майкопе, не называя конкретных цифр, упоминал и В. Пешехонов.
Всего в Майкопе за две недели будет расстреляно, по разным данным, от 2500 человек до 7000 человек. По мере возрастания представим эти мнения. Отправной точкой являются материалы белой стороны. Генерал А. И. Деникин собирал компромат на генерала Покровского, помощь ему в этом оказывали контрразведывательные органы Добровольческой армии. Поэтому неслучайно данные о 2500 жертвах «майкопской резни» приведены в материалах деникинской контрразведки:
«Копия агентурного донесения в Особое отделение контрразведки Отдела Генерального штаба при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. Ноябрь 1918 года…
Основанием для наложения на жителей окраин г. Майкопа контрибуции и жестокой с ними расправы для ген. Покровского послужили слухи о стрельбе жителей по отступающим войскам генерала Геймана 20 сентября при обратном взятии большевиками г. Майкопа. По обследовании этого вопроса выяснено, что последним из города от дубильного завода (Николаевский район) отступил четвертый взвод офицерской роты, ведя непосредственную перестрелку с цепями наступавшего с восточной части города противника. Таким образом, в этом случае является весьма трудным установить прямое участие жителей Николаевского района в стрельбе по войскам генерала Геймана. Покровский район настолько удален от пути отступления войск, что физически по своему местоположению не мог принять участие в обстреле войск, не исключая, конечно, возможность случаев единичной стрельбы во время начала наступления на улицах города. Со стороны Троицкого края, вернее так называемого Низа, с островов реки и берегов установлены случаи стрельбы по переходящим через реку бегущим жителям г. Майкопа, но убитых и раненых не было. Это до некоторой степени указывает, что стрельба не была интенсивной и носила случайный характер. Перед уходом большевиков из Майкопа окраины неоднократно подвергались повальным (Афипским полком Воронова), единичным (Ейский полк Абрамова) обыскам. Обыскивались окраины и по занятии Майкопа отрядом генерала Геймана. Все это указывает на то, что население окраин как таковое не могло иметь оружия и таковое могло находиться лишь у отдельных лиц. Кроме того, и большевиками, и генералом Гейманом предлагалось населению сдать имеющееся оружие, каковое и было снесено в значительном количестве. Между тем при занятии гор. Майкопа в первые дни непосредственно по занятии было вырублено 2500 майкопских обывателей, каковую цифру назвал сам генерал Покровский на публичном обеде. Подлежащие казни выстраивались на коленях, казаки, проходя по шеренге, рубили шашками головы и шеи. Указывают многие случаи казни лиц, совершенно непричастных к большевистскому движению. Не помогало в некоторых случаях даже удостоверение и ходатайство учреждения. Так, например, ходатайство учительского совета технического училища за одного рабочего и учительского института за студента Сивоконя. Между тем рядовое казачество беспощадно грабило население окраин, забирая все, что только могло. Прилагаемый список взятого казаками в садах (смотри показания Божкова) и копия жалобы атаману области редактора газеты Рогачева в достаточной степени указывают на характер «обысков», чинимых казаками дивизии ген. Покровского. Ужасней всего то, что обыски сопровождались поголовным насилием женщин и девушек. Не щадили даже старух. Насилия сопровождались издевательствами и побоями. Наудачу опрошенные жители, живущие в конце Гоголевской улицы, приблизительно два квартала по улице, показали об изнасиловании 17 лиц, из них девушек, одна старуха и одна беременная (показания Езерской). Насилия производились обыкновенно «коллективно», по нескольку человек одну. Двое держат за ноги, а остальные пользуются. Опросом лиц, живущих на Полевой улице, массовый характер насилия подтверждается. Число жертв считают в городе сотнями. Любопытно отметить, что казаки, учиняя грабежи и насилия, были убеждены в своей правоте и безнаказанности и говорили, что «им все позволено».
Влияние генерала Покровского на жизнь города Майкопа не прекращается, несмотря на то, что штаб его и дивизия давно ушли из города. До сих пор еще чины дивизии генерала Покровского производят в Майкопе самостоятельные аресты и увозят в штаб дивизии арестованных. Увезены из тюрьмы, как передают, 16 человек арестованных. Увезен содержавшийся в майкопской тюрьме, принудительно мобилизованный большевиками врач Георгиевский. Медицинский союз, обеспокоенный его судьбой, принял участие в этом деле и наводил справки. Оказалось, что он увезен в Лабинскую и там след его пропал. Утверждают, что врач Георгиевский повешен. Из майкопской больницы разновременно были увезены двое находившихся там на излечении больных. На одного из них увезшим его офицером была дана врачу расписка. Любопытно, что аресты эти были произведены по особому списку на 22 человека, на котором имеется надпись Покровского: «Кровью своей должны искупить свой грех перед родиной». Прибывший в г. Майкоп адъютант дивизии для подыскания помещения для зимовки штаба генерала Покровского в частной беседе говорил, что «они еще основательно почистят Майкоп, для чего у них ведется разведка».
Эта цифра в 2 с половиной тыс. жертв майкопской трагедии представляется нам наиболее достоверной. В ее пользу как свидетельство самого генерала Покровского, так и контрразведки Добровольческой армии.
Однако отметим, что существуют указания и на больший масштаб трагедии. Такая цифра фигурирует в одном из многочисленных свидетельств современников событий: «В Майкопе генерал Покровский учинил такую резню, перед которой померкли ужасы Новороссийска. Были изрублены и повешены четыре тысячи рабочих и крестьян… были майкопские ребята, успевшие уже побывать в тылу у белых. Их рассказ о зверствах генерала Покровского заставил меня затрепетать». Цифру в 4000 человек рабочих, крестьян и захваченных в плен красноармейцев называет в своей монографии и декан исторического факультета Адыгейского государственного университета, д. и. н. Н. А. Почешхов. Эта же цифра упомянута в работе известного исследователя революционного насилия В. П. Булдакова: «В. Л. Покровский, которому в 1918 г. было двадцать восемь лет, одно время, казалось, отстаивал идею создания особой кубанской армии в соответствии с «конституцией края». Оказалось, что его стремление было связано с нежеланием подчиняться кому бы то ни было. Этой цели, вероятно, соответствовал демонстративно-устрашающий характер насилия — говорили, что в ночь на 4 октября по его приказу в Майкопе было расстреляно 4 тысячи рабочих, крестьян, красноармейцев».
Существуют и более высокие цифры погибших в Майкопе. Отметим, что, по архивным данным современного исследователя А. А. Зайцева, в городе за две недели было расстреляно 7 тысяч человек.
Сентябрьские расстрелы и расправы Покровского имели продолжение в октябре. В середине этого месяца отряд генерал-майора В. Л. Покровского ворвался в хутор Журавский, сжег его дотла и уничтожил многих жителей. То же произошло с соседним хутором Кайтуковским. От своих методов наведения порядков и устрашения населения Покровский отказываться не хотел и не стал. Подобное он будет демонстрировать и позднее в 1918 г., да и в 1919 г. можно вспомнить его участие в взятии Камышина и Царицына.
К массовым расправам в сентябре — октябре 1918 г. на Северном Кавказе был причастен не только генерал Покровский, но другие военные руководители Добровольческой армии. Интерес с этой точки зрения представляет деятельность генерала Врангеля. Масштаб его репрессий по сравнению с Покровским был меньшим, но при этом не менее редким. Он часто оставлял либо личное распоряжение о расстрелах захваченных в плен или же оставлял пленных на «самостоятельную» расправу после его отъезда. Это неоднократно фиксируется в белых мемуарах.
19 сентября 1918 г. белые войска заняли Константиновскую, а затем Урупскую станицу.
«…Из Константиновской, на автомобиле, скоро появился Врангель. Приказав на месте ждать его распоряжений, он двинулся дальше через хутор, к авангарду. Не прошло и полчаса времени, как к нашей колонне подошла мажара. С нее весело спрыгнули человек 15 молодых казаков и заговорили с нами. Казаки нашего полка немедленно окружили их и стали расспрашивать: откуда и что? Все они были молоды, видимо, еще не служили, все довольно хорошо одеты по-станичному — в маленьких папахах, в темно-серых тужурках с лацканами на бортах войскового цвета, в шароварах с красными кантами, вправленных в сапоги. Одеты были так, как казаки идут «на станицу», т. е. в центр станицы по каким-нибудь делам в полурабочем, в полупраздничном костюме. Некоторые в ватных бешметах. И только один был среди них старый казак лет 35, с небольшой черной бородкой, подстриженной «по-азиятски». Конвоирующий их казак подъехал к нам, ко всей группе офицеров Корниловского полка, и подал записку. По положению полкового адъютанта я беру ее, разворачиваю и читаю вслух:
«В подсолнухах захвачено 15 скрывавшихся казаков Красной армии из станицы Константиновской, которых и препровождаю. Командир 1-го Уманского полка полковник Жарков». И поперек этого донесения читаю надпись: «В главные силы. Расстрелять. Генерал Врангель».
Все слышат последние слова и словно не понимают: кого расстрелять и за что?
— Это явное недоразумение, — говорю я Безладнову. — Его надо выяснить… это ошибка, — продолжаю.
— Какая ошибка? — спрашивает, скорее, отвечает мне он. — Красные?.. Ну и… расстрелять! — добавляет Безладнов.
На эти слова своего командира полка сотенные командиры, пользуясь равенством в чине, — Черножуков, Лопатин, Сменов — заговорили сразу же все, что это есть ошибка, недоразумение, что генерал Врангель не разобрался, торопясь к авангарду, что время у нас есть, это не спешно и прочее. И вдруг мы слышим от Безладнова, что «никакого недоразумения нет, это пленные, это «приказ» и если приказ, то какой же может быть разговор?»
Мы слушаем его и не верим своим ушам. Все это показалось нам таким диким, что становилось страшно за могущий быть произвол. Вокруг нас казаки слушают наш, уже довольно крупный, разговор и молчат. Насторожились и пленные. Они стоят тут же и все слышат… Я беру себя в руки и начинаю действовать, чтобы спасти жизнь этих казаков. Донесение, по положению, находится в моих руках. Быстро подступаю к пленным и спрашиваю, кто они и как захвачены.
Наперебой, запальчиво отвечают, что они казаки станицы Константиновской. Их вчера мобилизовали красные и насильно увезли из станицы; сегодня, когда завязался бой и красные отступили, они умышленно спрятались в подсолнечниках, чтобы не идти дальше с ними, и сами вышли к казакам; у них дома «закопаны» винтовки, все их в станице знают — только справьтесь об этом, «станица ведь недалеко!» — закончили они. Под полное одобрение всех офицеров и молчаливое созерцание казаков резко докладываю своему беспечному командиру полка, подчеркивая еще раз, что это ошибка, и будет безумием расстрелять своих же казаков, таких же белых, как и мы.
— Я ничего не знаю. Мне приказано, и я исполню, — вдруг упрямо заявляет Безладнов, лежа на бурке.
Я смотрю на него и, еще не веря этим его словам, ищу еще что-то ему сказать особенно доказательного, чтобы внушить ему всю несуразность и жестокость его мышления.
— Да подождите хоть полчаса! Можно послать к генералу Врангелю офицера, чтобы выяснить все это на месте! — совершенно не по-воински говорю ему, не как подчиненный ему офицер и его полковой адъютант, а говорю «как человек» и как равный с ним в чине.
А Безладнов отвечает мне уже решительно: — Мне приказано, и я исполню!
И на все мои доводы — вдруг говорит «о святости приказания начальника». Тут я уже не вытерпел. И, передавая ему этот трагический листок донесения полковника Жаркова с резолюцией генерала Врангеля, заявил:
— Ну… действуйте теперь Вы сами… а я отхожу от этого дела.
Передав донесение, отошел в сторону, тяжело дыша. Мое такое заявление произвело впечатление на офицеров полка. Сотенные командиры заявили Безладнову: чтобы не было поклепа на один Корниловский полк за расстрел своих же казаков, они просят разделить пленных пополам, между нашим и Черкесским полком, и пусть каждый полк расстреливает «свою половину». Конечно, это не был даже и Соломонов суд.
От черкесов прибыл корнет Пшемаф Ажигоев, мой старый друг по Майкопскому техническому училищу, человек высокого благородства. На предложение Безладнова он попросил посоветоваться со своими офицерами. Ушел и скоро вернулся с другим корнетом Беданоковым. Они доложили, что «господа офицеры Черкесского полка просят помиловать пленных до выяснения». Но у Безладнова, видимо, заговорило упрямство казака-черноморца: он тут же приказал «разделить пленных пополам и немедленно же расстрелять».
Услышав это, пленные казаки побледнели. Какой-то длиннобородый старик упал на колени в их кругу, поднял глаза к небу, заплакал старчески и начал широко креститься. Эту картину по своей жути трудно описать. Пленных разделили пополам между полками и повели… Я еще не верил в это. Мне казалось, что это был сон, и сон дурной. Но когда в тридцати шагах от нас раздались беспорядочные выстрелы, я быстро лег на землю лицом вниз, словно омертвелый… Через 5−10 минут слышу голос офицера, исполнившего приказание Безладнова. Прапорщик из урядников-пластунов, неискушенный человек, мешая русский и черноморский языки, он докладывал, что «насылу рострэлялы… у козакив дуже тряслысь рукы».
Выполняя последний долг христианина, я пошел посмотреть на несчастных. Они распластаны в густой крови, еще не остывшей. Вокруг них стоят казаки-корниловцы и тупо смотрят на трупы, а что думают они — неизвестно. 15 казачьих трупов валялись в беспорядке у западной околицы хутора Синюхина, а в 15 верстах от них, за пригорком — живым укором отчетливо видна была колокольня их Константиновской станицы, в которой были их дома и где жили их родители, братья, сестры, жены. Они больше уже никогда не увидят их.
Подвода, на которой были привезены пленные, сиротливо стояла тут же.
— А где же возница? — спросил кто-то.
Высокий, сухой мужик-подводчик, лет семидесяти, также мобилизованный в подводы, тот, что молился Богу, ничего не зная, стоял с пленными. Его машинально включили в группу и… также расстреляли. На биваке полка наступила жуткая тишина, словно перед грозой. Казаки разошлись по своим сотням, а мы, офицеры, ушли всяк в свои думы-мысли».
Позднее 1 октября 1918 г. (старый стиль) после занятия станицы Михайловская на Северном Кавказе генерал П. Н. Врангель выдал черкесам несколько десятков захваченных белыми войсками пленных, с тем чтобы их судил аульный суд. Они были мгновенно вырезаны, как только врангелевские части стали покидать селение. На утро следующего дня, 2 октября, белые войска заняли на станицу Урупскую. Приехавший из Константиновской на автомобили генерал Врангель отдал распоряжение о расстреле сдавшихся 15 казаков, мобилизованных в Красную армию. Несмотря на возражение ряда офицеров, приказ был выполнен. 26 октября 1918 г. конниками П. Н. Врангеля и частями генерала Б. И. Казановича был взят с боем город Армавир. В ходе успешного наступления было взято в плен много красноармейцев. Генерал Врангель осуществил военную фильтрацию военнопленных. Часть была расстреляна (речь шла о сотнях пленных), часть влита в его части. В своих известных воспоминаниях П. Н. Врангель так описал эти события: «Накануне (т. е. 21 октября, под ст. Безскорбной) части захватили значительное число пленных и большую военную добычу… При моей дивизии имелись кадры пластунского батальона, сформированного когда-то из безлошадных казаков и добровольцев. Я решил сделать опыт укомплектования пластунов захваченными нами пленными. Выделив из их среды весь начальствующий элемент, вплоть до отделенных командиров, в числе 370 человек, я приказал их тут же расстрелять. Затем, объявив остальным, что и они достойны были бы этой участи, но что ответственность я возлагаю на тех, кто вел их против своей родины, что я хочу дать им возможность загладить свой грех и доказать, что они верные сыны отечества. Тут же раздав им оружие, я поставил их в ряды пластунского батальона, переименовав последний в 1-й стрелковый полк, командиром которого назначил полковника Чичинадзе, а помощником его — полковника князя Черкесова». Как видно из воспоминаний Врангеля, жертвами этого его «эксперимента» стали в один только день 370 военнопленных, а общее количество расстрелянных военнопленных только по вышеуказанным четырем эпизодам, превысило 430 человек.
Схоже осенью действовал и атаман Шкуро. Ранее не склонный к жалости к противнику, он не изменял своим принципам и в эти месяцы. В начале ноября газета «Вольная Кубань» собщала, что в октябре 1918 г. «В ауле Тамбиевском, в семнадцати верстах от Кисловодска, Шкуро повесил восемьдесят комиссаров, в том числе и начальника штаба северно-кавказской Красной армии — Кноппе».
К октябрьским расстрелам были причастны не только Покровский, Врангель, Шкуро, но и офицерский состав рангом ниже. Так, 7 октября 1918 г. ротмистр Заурбек Асланбекович Даутоков-Серебряков со своим отрядом, ранее занявший Баксанский округ, захватил Нальчик. В городе была учинена расправа над партийными и советскими работниками. Через два дня, 10 октября в городе был учрежден военно-шариатский суд в составе двух духовных лиц и одного военного. Несмотря на название, суд не руководствовался нормами шариата и использовался в борьбе с политическими противниками. Город будет находиться под контролем бичераховцев два месяца. Как указывается в одном из архивных документов, «малокабардинские князья усилили террор над оставшимися большевиками. Под руководством наемника Даутокова-Серебрякова по Малой Кабарде были выставлены виселицы». Среди повешенных в городе был Шухаиб Кудаев.
Командир 2-й Кабардинской бригады Даутоков-Серебряков, один из организаторов антибольшевистского движения на Северном Кавказе, впоследствии погибнет в 1919 г. под Царицыным, посмертно получив звание генерал-майора. Похоронен он будет на Вольноаульском кладбище города Нальчика.
Можно упомянуть еще один налет, имевший место в октябре на Северном Кавказе. Казаки захватили станицу Родниковскую Лабинского отдела Кубанской области. Руководил расправой в станице атаман Немыкин. Председатель станичного совета И. В. Казимиров был повешен вместе с земельным комиссаром И. М. Башкиревым, члену совета Е. П. Жигальцеву прострелили горло (предварительно выбив наганом зубы). Также были расстреляны ротный командир Р. А. Абдулов, член совета А. М. Поставной, Уваров.
Таким образом можно констатировать, что многочисленные приказы по организации чрезвычайных судов в этот период не имели существенного значения. Карательная практика белых военных подразделений на Северном Кавказе проходила без их учета. Белыми осуществлялась тактика выжигания «большевистской заразы», при которой масштаб репрессий ограничивался исключительно субъективными характеристиками лиц, принимавших в них участие. Итогом этой политики стали тысячи жителей региона, зачастую непричастных к большевистской практике государственного строительства и ставших жертвами взаимного ожесточения.