April 1st, 2020

Иван Калинин о белых в Турции. Часть V

Из книги Ивана Михайловича Калинина «Под знаменем Врангеля».

Казаки-донцы, попавшие на Лемнос зимою, разумеется использовали весь подручный материал, какой годился для топки. Разнесли несколько пустых хуторков близ Мудроса, порубили все чахлые фруктовые деревья и до того увлеклись этим любимым спортом, что заодно прирезали и до 60 баранов. В мае, по жалобам населения, ген. Бруссо назначил смешанную русско-греко-французскую комиссию для выяснения убытков, понесенных обывателями от произвола войск. Я фигурировал в этой комиссии, как представитель прокуратуры. Мы признали подлежащими удовлетворению претензии на сумму до 2000 драхм. Ген. Абрамов положил резолюцию на составленном мною докладе: «Уплатить, когда будем уезжать с острова», что в переводе с канцелярского языка на общежитейский означало «после дождичка в четверг»…
[Читать далее]Земский Союз организовал за счет американцев разные мастерские, питательные пункты, где подкармливались слабые, театры, курсы французского языка и т. д. Высшее военное начальство ненавидело эту самодовлеющую организацию, завидуя ее хозяйственным операциям, которые она перехватывала у него. Вырывала лакомый кусок изо рта. Развращенные в период гражданской войны, не чувствуя над собой никакого контроля и не боясь никакой ответственности, военные хозяйственники знали, как надо вести при теперешних условиях хозяйственные операции.
- Самая первая теперь у нас забота та, чтобы не умереть с голоду. Для этого надо подкармливаться. Чтобы подкармливаться, надо воровать.
Такую программную речь сказал своим подчиненным интендант донского корпуса полковник Чекин, вступая в эту должность после того, как его предшественник ген. Гаврилов, подобно своему предшественнику ген. Осипову, сбежал в Константинополь с казенными турецкими лирами…
Особенно успешно шла фабрикация «мертвых душ». Списочный состав войсковых частей повсюду превосходил действительную наличность…
Ревизия показала, что в некоторых полках «мертвые души» (этот термин до того вошел в жизнь, что фигурировал в приказах и официальной переписке) составляли почти 25% всего списка. Получился грандиозный скандал. Ген. Говоров растерялся. Сам человек не кристальной честности, он ограничился тем, что временно отрешил от должности командиров полков 2-й донской дивизии, в том числе и генерала Рубашкина, окончательную же расправу отложил до прибытия ген. Абрамова. Последний, конечно, в первую же голову аннулировал все распоряжения Говорова, дело же для проформы передал военному следователю, т.е. прекратил его, так как работа судебных органов уже атрофировалась.
Корпусные суды существовали в умиравших корпусах, но приговоры их были пустым звуком. Французы на Лемносе не мешали врангелевским властям арестовывать и судить своих подчиненных. Но первое же заявление арестованного или осужденного о желании уехать с острова и перейти на собственное иждивение избавляло его от всякой дальнейшей кары…
Как ни фиктивны были теперь судебные приговоры, высшие военные начальники старались избавить и от них всех сколько-нибудь видных лиц, невзирая на самые вредные последствия их преступлений для врангелевского же дела. В этот последний момент белая военная власть показала свое полное пренебрежение к закону, плевала в лицо тем, кого на бумаге звала блюстителями правосудия. Порою нам, судейским, с ужасом приходилось думать, какой же правовой строй могли насадить эти вожди, возводившие беззаконие в культ и свой начальнический произвол в доблесть. Кто-то в гражданскую войну острил, что лучшее средство заставить военное начальство поступать по закону, это - предписать ему беззаконие, так как оно все делает наоборот.
Даже фиктивные обвинительные приговоры в этот период нам удавалось выносить с великим трудом. Только людей поменьше, которые не имели «заручки» или с которыми начальство было не в ладах, мы могли не только судить, но и рассчитывать, что их будут держать под арестом до тех пор, пока не освободят французы. Так нам удалось судить, точнее инсценировать суд над доктором Антеповичем, не казаком и потому человеком, чуждым донскому начальству. Этот представитель гуманнейшей профессии зимою ведал на Лемносе организацией дезинфекционных пунктов, в которых так нуждались изгнанники. Однако их страдания мало тронули Антеповича. Он предпочел с помощью казенных 450 лир облегчить страдания своего и женина желудка от голода, нежели казачьи танталовы муки от паразитов. Мы осудили его на 8 лет каторжных работ: французы дали ему разрешение с миром выехать на материк. Он отделался тем, что просидел до суда под арестом месяца полтора.
Зато в тех случаях, когда надо было инсценировать суд над «своим» человеком, мы натыкались на непреодолимые препятствия. Возник вопрос о ликвидации дела об интенданте дивизии ген. Гусельщикова войск, старш. Ковалеве. Ген. Абрамов уперся руками и ногами, желая спасти жулика. Но мы встали на дыбы и высекли публично этого вора, обиравшего казачьи желудки. В ответ на мою двухчасовую обвинительную речь Ковалев махнул рукой и вызывающе заявил:
Я служил и работал всю гражданскую войну с генералом Гусельщиковым, теперь работаю и впредь буду работать.
Временные члены суда, командир гвардейского атаманского полка генерал Хрипунов и артиллерийский полковник Тарасов, возмущенные проделками обвиняемого, хотели назначить ему самое высокое наказание, какое указывала статья уголовного закона.
Что вы, что вы, - разъяснил им председатель суда. - Нам важно морально запятнать человека обвинительным приговором. Но если мы присудим его к каторге, тогда приговор должен пойти на утверждение ген. Абрамова, который помилует его вчистую. Лучше назначим меньшее наказание, без лишения прав. Тогда приговор не пойдет на конфирмацию, командир корпуса волей-неволей должен будет объявить его в приказе и хоть это запятнает казнокрада.
Ковалеву назначили тюремное заключение на 1 год и 4 месяца. Ген. Абрамов перехитрил суд. Будучи бессилен сам амнистировать Ковалева, он обратился к Врангелю. Последний не замедлил осуществить свое «монаршее право».
Мы чувствовали, что мы лишние; что даже наши инсценировки суда раздражают высшее военное начальство. Штаб не скрывал своего взгляда на суд как на ненужную обузу. Ген. Абрамов перед Пасхой даже ударил суд по желудку. Он к этому времени уже менее всего походил на главу военной силы, скорее изображая мелочного самодура-администратора вроде своего отца, бывшего окружного атамана Донецкого округа. Однажды ему не понравился чересчур высокий голос дьякона Туренко, и он запретил ему священнодействовать в штабной церкви.
Суд более всего возбудил его неудовольствие тем, что довольствовался при штабном собрании, где французский рацион улучшали теми продуктами, которые я с таким трудом отстоял на пароходе «Мечта» от разных хищников. Чтобы для штаба на более долгое время хватило этого добра, он приказал списать нас с довольствия. Взбешенный генерал Попов, военный прокурор, во время последнего обеда в собрании обругал штабных хозяйственников грабителями в присутствии прибывших из Константинополя врангелевских ревизоров-генералов. В этот период подобные слова в белом стане перестали считаться оскорбительными. Ген. Абрамов не только никак не реагировал на прокурорскую выходку, но даже пригласил весь суд на Пасхе на торжественное розговенье в штабное собрание. Мы все демонстративно отказались.
В полках казаки умирали от тоски, безделья и полуголодного пайка. Верхи крали и пьянствовали. И у всех вместе все духовные и физические силы напрягались на то, чтобы как-нибудь раздобыть заветную сумму - 4 драхмы - стоимость бутылки местного коньяку. По словам Б. Жирова, -
Чтобы кое-как пожить,
Здесь, отбросив страх, мы
Душу можем заложить
За четыре драхмы.
Случалось, что начальство устраивало парады. От скуки казаки соглашались и парадировать, но от строевых занятий открещивались. Офицеры от нечего делать женились, если удавалось разыскать свободную женщину. О пропитании семьи заботиться не приходилось, французы всем выдавали одинаковый паек, американцы же снабжали женщин подарками больше, чем мужчин. По статистике, здесь на 80 штанов приходилась одна юбка. Поэтому, лемносским пленникам было труднее добыть себе невесту, чем первым обитателям Рима. Благоденствовали только врачи «санитарного городка», как описывала лемносская сатира:
К общей зависти великой
Каждый врач здесь был владыкой
Двух сестер и, как паша,
Жил, не тратя ни гроша.
Только раненым подарки
Забирали их сударки,
Только порции больных
Шли в нутро сударок их,
Только тратя для потехи
Спирт казенный из аптеки
И дареное вино...
Так уж там заведено!
На почве недостатка женщин возникали скандалы, доходившие до разбирательства командира корпуса. Так, один зауряд-врач, или, как их звали, «навряд-врач», по фамилии Яновский, съездив в Константинополь за медикаментами, по возвращении не нашел своего семейного очага. В его отсутствие его супруга вышла за другого самым настоящим церковным браком.
Оскорбленный в лучших чувствах, эскулап подал по начальству рапорт, требуя наказания дерзкой изменницы. Произвели дознание, которое выяснило, что Яновский не был женат, а только сожительствовал с женщиной, которая теперь обзавелась настоящим мужем. Ген. Абрамов арестовал его на 5 суток за «ложное именование в официальной бумаге посторонней женщины своей законной супругой».
Случалось, что свадьбы справляли на паях. В один день венчались две-три пары и ради экономии брачное пиршество устраивали сообща. Все эти лемносские браки оказались весьма непрочными.
Скучно и серо текла монотонная жизнь на острове. Только Пасха внесла некоторое оживление, тем более, что к этому дню выдали по лишней лире. Донской атаман, который ни разу не навестил своих лемносских подданных, прислал к Пасхе две бочки спирту, чтобы подогреть и оживить их любовь к своему выборному вождю. Ген. Абрамов, такой же убежденный враг алкоголя, как и большевиков, приказал, к великому неудовольствию казаков, одну бочку вернуть назад в Константинополь, а другую передать в распоряжение корпусного врача для медицинских надобностей. Спустя месяца два корпусный врач Говоров, брат начальника штаба, продавал этот спирт, обращая деньги на неизвестную надобность.

У о. Андроника никак не налаживалась смычка с греческим духовенством, от которого он рассчитывал получить хоть какую-нибудь материальную поддержку. Корыстолюбивые «папазы» (попы), как и их паства, в своих единоверцах русских видели только выгодных контрагентов для купли-продажи и вступали с ними только в коммерческие сношения. Один мудросский иерей, не мудрствуя лукаво, открыл ларек в районе нашего штаба, подле того шатра, где жил о. Андроник. К великому смущению последнего рясофорный торгаш, потрясая своей камилавкой, отвешивал сыр, маслины, хлеб или, усевшись возле ларька на плиты, меланхолично тянул папиросу в ожидании покупателя.

На Пасхе мы развлекались не только религиозными церемониями. К этому времени и на Лемносе стали устраиваться театральные зрелища. В штабе корпуса праздничный концерт, в присутствии французских властей, прошел очень торжественно, но не без скандалов. Умирающий военный быт старой царской России пел свою лебединую песнь, не отступая ни на одну йоту от своих вековых традиций. Места в театре (длинном портовом бараке) были распределены поименно, строго по чинам. Первые четыре ряда предназначались исключительно для генералов, далее сидели полковники с более почтенным служебным положением и т. д.
Жены занимали места соответственно рангу мужей, из-за чего возникло много мелких дрязг и ссор. Простые офицеры, а тем более казаки, не допускались даже и близко к этой ярмарке дешевого тщеславия. Когда в «театр» вошла, разумеется, позже всех, - того требовал тон, - жена начальника штаба, М-me Говорова, напускавшая на себя павлинье величие, ее встретили шиканьем. Даже цвет корпуса уже не стеснялся вслух высказывать свои чувства!
- Картинка! - пронеслось по рядам.
Так звали эту надутую барыню за то, что она была не только разодета, как кукла, но и разрисована.
Едва начался концерт, как на крышу «театра» посыпался каменный дождь. Это протестовали низы против верхов, которые и при теперешних обстоятельствах корчили из себя существ высшего порядка. Концерт прошел под неприятный аккомпанемент этого протеста.

Шаповаленко ясно видел, что корпусной и дивизионные театры служат только для верхов, простая же казачня лишена даже и этого примитивного развлечения. Выискав подходящее местечко в лощине, в стыке двух дивизий, он устроил открытую сцену. Сюда мог приходить всякий желающий и смотреть незамысловатый спектакль или слушать концерт.
Чорт знает, что такое, - возмущенно заявил он однажды, зайдя ко мне в барак. - Вот смотрите.
Я взял у него клочок бумаги, на котором знакомым мне почерком ген. Говорова было наспех набросано:
До моего сведения дошло, что Вы устроили какой-то театр возле бассейна и собираетесь давать представления. Считаю неудобным выбранное место, а также и то, что вы не спросили моего согласия. Поэтому прошу воздержаться от спектаклей впредь до особого распоряжения.
Для казаков в конце концов оставалось только одно развлечение - делить хлеб. Это занятие доставляло много смеху, порой вызывало и скандалы. Французы выдавали ежедневно на пятерых человек два хлеба, по килограмму каждый. Пятки уже сами делили хлеб. Надо было немалое искусство, чтобы вырезать пять равных частей. От одуряющей лагерной жизни, от отсутствия физического и умственного труда, люди сделались мелочными, придирчивыми, раздражительными. Все до тошноты надоели друг другу, и ссоры возникали из-за пустяков. Чтобы устранить их при дележке хлеба, поступали следующим образом. Когда кончалось выкраивание пяти равных долей (по 400 гр. = 1 фун. каждая), кто-нибудь становился лицом в поле, а другой брал поочередно порции и спрашивал:
Кому?
Ковылину! - отвечал первый.
Кому?
Тобе.
Кому?
Взводному.
И так далее.
Утром, после раздачи хлеба в части, это бесконечное «кому» висело в воздухе вместе с матом.
Делить! - было боевым лозунгом солдат умиравшей царской армии в 1917-1918 гг.
Тогда делили денежные ящики, обмундирование, продовольственные склады.
Солдаты умиравшей белой армии тоже «делили», но только один французский паек, так как все остальное делило их начальство.

Вслед за отправкой 7000 казаков в Россию французы снарядили пароход в Бразилию.
Желающих отправиться в неведомую даль выискалось небольшое количество, всего несколько сотен.
Какая участь постигла «бразильянцев», небезынтересно привести выдержку из статьи «Как нас хотели сделать рабами», помещенной в №1595 газеты «Беднота» (от 21 августа 1923 года).
«Насказали нам дорогой друзья-французы про эту Бразилию - умирать не надо, поработаете там год-другой, и сами помещиками станете. Три месяца блуждали мы по разным морям. Наконец увидели американский берег. Радости не было конца. Иные уже с парохода отмеряли участки на берегу моря. Высадили нас, пересчитали, заперли в скотские вагоны и повезли в город Сан-Паоло. Там нагрянули к нам бразильские власти, объяснили, - так и так, - вас привезли для работы на кофейных плантациях, заключайте контракты с хозяевами».
«Наши, хоть и в чужой стране, но уже разведали, что работа на кофейных плантациях та же каторга, сроком до смерти. Плантатор закабаляет батрака задатком, выдачей в долг орудий для работы, продажей в кредит пищевых продуктов и т.д. Расплачиваться за все за это рабочий может только своим горбом. Заработную плату батракам определяет правительство республики, которое состоит из тех же богачей-землевладельцев. В среднем батрак зарабатывает в год столько, сколько городской плотник в месяц. Каждая плантация - та же крепость, обнесена рвом и колючей проволокой. За работой наблюдают вооруженные негры с собаками. Чуть не послушаешься, могут в расход вывести за милую душу. Жаловаться на плантаторов и ихних приказчиков нет смысла - судьи и всякие власти для них свои люди. То кум, то сват, то брат. Одно слово, демократическая республика, какую хотел преподнести России г. Керенский».

Ген. Врангель знал, что каждый, кто уходил из армейской организации, потерянный человек для белого стана.
Физический труд, который ждал казаков на воле,- лучший агитатор за власть советов. Свободная жизнь избавляла казака от начальнического влияния и заставляла позабыть о «войне до победы», а работа напоминала ему о том, что он такой же сын трудового народа, как и все русское крестьянство.
Глава южно-русской контр-революции более всего боялся пробуждения этого голоса в казаке. Нахождение под его знаменами казаков давало ему основание заявлять, что русский земледельческий класс тяготеет к белому стану. Поэтому надо было всячески мешать осознанию казаками ошибочности того пути, по которому вели его атаманы, осознанию своей общности с тем трудовым русским крестьянством, которое в это время созидало совместно с рабочим классом новый порядок на развалинах низвергнутого помещичье-капиталистического строя.
Об удержании казаков на Лемносе не могло быть речи. Приходилось думать о предоставлении казакам такой работы в чужих странах, чтобы не нарушалась войсковая организация.
Ген. Шатилов, орудуя в Сербии, наконец, договорился с Пашичем, который дал согласие на въезд в эту страну 5000 бывших врангелевцев, в организованном виде, для работы на шоссейных дорогах, и тысячи человек для службы в качестве солдат пограничной стражи.
Чтобы поднять настроение лемносских пленников, был пущен слух о том, что Сербия принимает всю армию Врангеля, которая будет существовать там в скрытом виде. Ген. Абрамов даже издал секретную инструкцию, где указывались те меры, какие надо принимать на работах для сохранения целости армии и связи между ее частями.
Так как, за избытком в «русской» армии офицеров, в Сербии не всякий мог рассчитывать на командную должность, избавляющую от физического труда, то от офицеров во всех частях отобрали подписку в том, что они желают оставаться в армии, будут подчиняться распоряжениям начальства и согласны, в случае надобности, служить и за рядовых, т. е. простых рабочих. Всех, кто не соглашался дать такую подписку, предписывалось переводить на беженское положение.
«Беженский баталион» существовал на о. Лемносе, играя роль дисциплинарной части. Всякий, кто пытался открыто протестовать против вопиющих беззаконий начальства, немедленно исключался из «армии» и уплывал «к берегам беженских селений». Эти парии жили отдельно на кубанской стороне залива, не получали денежного «пособия», чистили отхожие места и т. д.
Ген. Абрамов воспретил им даже появляться в лагере, где квартировали войсковые части. Должность командира этого баталиона занимал старый выжига, полков. Араканцев, тянувший и обиравший беженцев. Однако все его художества по обыкновению покрывались генералом Абрамовым.
Грядущий крепостнический строй в Сербии очень окрылил верхи и удручающе подействовал на низы.
- Значит, мы там будем работать, а начальство заделается нашими старостами? Мы обливаться потом, а они папироски покуривать за наш счет... Работа кончилась, строем домой. Рабский труд? Работать на начальство? Не бывать тому... Только бы вывезли, а там все равно разбежимся. Станем работать сами, сами за себя будем наниматься, без офицерья!
Офицеры, которые предчувствовали, что в Сербии им не придется занимать командных должностей, а предстоит тяжелый физический труд наравне с простыми казаками, тоже волновались…
Зато командиры частей, предполагая, что в Сербии упрочится дисциплина, захорохорились. Недалекий «Ген-Гус», генерал Гусельщиков, теперь не жалел бранных слов по адресу непослушных заштатных офицеров, которых он свел в особую офицерскую сотню. Комендант штаба корпуса полк. Греков начал цукать штабную комендантскую сотню:
- Вот подождите, подтяну вас в Сербии. Там не то будет.
На другой день сотня вся перешла на беженское положение, а затем уехала в Россию…
Врангель и его штаб больше всего боялись, конечно, возвращения казаков в Россию. Чтобы не повторилось мартовских событий, оставшихся старались запугать теми ужасами, которые творятся в России и которые ожидают там всех вернувшихся из-за границы. Кубанцев, для поддержания их духа, все время утешали слухами о том, что они и так скоро вернутся в Россию, так как предстоит «десант». Будто и французы согласились, и штаб десантного отряда сформирован, и ген. Шкуро назначен начальником десанта. Врангель еще в Крыму изгнал из своей армии этого генерала, но его именем пользовались в тех случаях, когда хотели обнадежить скорой «работой» казаков с грабительскими замашками.
О России на Лемносе можно было говорить все что угодно, и говорили не стесняясь. Информационные сводки штаба главнокомандующего изощрялись вовсю и врали до отвала. Источник этих сведений был всегда один и тот же: мифические беглецы из России, прибывавшие в Константинополь. Информаторам давно уже перестали верить. Когда один из них, чиновник Н., выступил с докладом о положении в России в штабном театре перед спектаклем, его высмеяли. К его беседам на эту тему относились до того несерьезно, что офицеры пугали своих вестовых тем, что в наказание отправят их на две или на три лекции чиновника Н…
Неугомонный «Общеказачий Сельско-Хозяйственный Союз», надутый ген. Абрамовым, не успокоился. Его заправилы снова начали энергично хлопотать перед болгарским правительством о разрешении ввезти в Болгарию с Лемноса еще тысячу беженцев…
Представитель Сельско-Хозяйственного Союза запоздал прибыть на Лемнос, и ген. Абрамов повторил прежний маневр, погрузив Платовский полк. На этот раз шуллерскую проделку Союзу удалось заметить и ликвидировать своевременно. Как только полк доехал до Константинополя, французы его там задержали, пересадили на вернувшийся из России «Решид-Пашу» и вернули на Лемнос. Ген. Абрамов изловчился передать на пароход приказание, чтобы полк не выгружался. Тогда французский комендант пригрозил открыть огонь по пароходу. После этого началась высадка платовцев. Французы объявили, что в Болгарию нужна артель, а не войсковая часть. Представители союза Г. Ф. Фальчиков и Л. В. Белашов, под прикрытием французских часовых, стали производить запись. Измучившись на неприветливом острове и утратив веру в армию, записывались все, - и офицеры, и врачи, и чиновники, и женщины, и простые казаки, как числившиеся в полках, так и состоявшие в беженском батальоне. Всякому хотелось поскорее вырваться на свет божий из мрака врангелевского лагеря и зажить новой, осмысленной, самостоятельной жизнью.
9 июля состоялась отправка…
Белые рабы! - шипели информаторы по адресу тех, кто хотел покинуть Лемнос, отречься от своего вольного или невольного белого прошлого, разорвать всякую связь с врангелевщиной и заняться мирным трудом в стране братушек.
Грабьте до конца и воюйте до победы, - отвечали им отъезжающие.
Я был в их числе.
Кому, кому, а вам-то за измену долгу и родине намыленная веревка в первую очередь, - слышал я по своему адресу угрозы со стороны «спасателей отечества», когда шел в толпе на пристань. - Главнокомандующий в Сербии и Болгарии опять соберет под свои знамена всех своих бывших подчиненных. Вам тогда несдобровать! Не ждите прощения.
Я махнул рукой.
Посмотрим, как ему удастся собрать... Довольно с него и крымской авантюры... Хватит!..
Спустя полгода Врангель, действительно, сделал попытку собрать все свое рассеявшееся по Балканам стадо, зажать его в тиски суровой военной дисциплины, подогреть в нем ненависть к Советской власти и держать его наготове для новых кровавых авантюр.
Но он натолкнулся на такое страшное сопротивление своих бывших воинов, перековавших мечи на плуги, осознавших правду и скорбь трудовой жизни и уже стремившихся безболезненно вернуться под власть Серпа и Молота, что в эмиграции возникла настоящая гражданская война.
В период ее я находился в том стане, который сокрушал знамена Врангеля.
Крымский неудачник проиграл и эту войну. Намыленная веревка осталась без употребления.




Польские наци отрубленной головой девушки играли в футбол

Взято у arctus

В Польше принято говорить о страданиях, которые принесли жителям республики III рейх и СССР в годы Второй мировой войны. При этом замалчиваются факты, свидетельствующие о том, что некоторые поляки не только воевали на стороне нацистской Германии, но и принимали непосредственное участие в Холокосте. Одна из таких черных страниц польской истории — «погром в Едвабне», где 10 июля 1941 года руками польских «патриотов» было сожжено, зарублено, забито 1600 евреев. Немцы лишь фотографировали эти экзекуции, радуясь добровольной «помощи» поляков в окончательном решении еврейского вопроса.
[Читать далее]
Расположенный на востоке Польши неподалеку от Белостока небольшой городок Едвабне был классическим еврейским поселением из черты оседлости. Осенью 1939 года этот город с близлежащей округой вошел в состав Белорусской ССР. Многие еврейские жители Едвабне с радостью восприняли приход Советов.

Дело в том, что в предвоенные годы евреи все больше сталкивались с антисемитизмом и произволом со стороны своих соседей поляков, на преступные деяния которых закрывала глаза местная администрация.


Вот как об этом вспоминал Яков Бейкер:

«Я родился в Едвабне в 1914 году и провел там первые двадцать лет своей жизни. <…> Работали мы тяжело, трудились и в поле, и наши соседи-поляки это видели. <…> Но с середины 30-х нарастала враждебность поляков к евреям. <…> И в Едвабне штурмовые группы национал-демократической молодежи стояли с металлическими штырями у еврейских лавок, чтобы поляки ничего там не покупали. Начались нападения на евреев, случались и убийства. Помню по крайней мере двое похорон евреев, убитых польскими хулиганами. Мы жили в большом страхе. <…> От страха перед преследованиями и приближающейся войной я уехал».

Нападение Германии на СССР не сулило еврейскому населению города ничего хорошего. 23 июня 1941 года немцы вошли в город, а уже 25 июня начались погромы.

Свидетельские показания Шмуля Васерштайна:


«Двое из этих бандитов, Боровский Вацек со своим братом Метеком, врываясь в еврейские квартиры вместе с другими бандитами, играли на гармони и кларнете, чтобы заглушить крики еврейских женщин и детей. Я собственными глазами видел, как нижеперечисленные убийцы убили Хайку Васерштайн, 53 лет, Якуба Каца, 73 лет, и Кравецкого Элиаша.

Якуба Каца они забили кирпичами, а Кравецкого закололи ножами, потом выкололи ему глаза и отрезали язык. Он терпел нечеловеческие муки в течение 12 часов, пока не испустил дух.

В тот же самый день я наблюдал страшную картину: Кубжанская Хая, 28 лет, и Бинштайн Бася, 26 лет, обе с младенцами на руках, видя, что творится, пошли к пруду, предпочитая утопиться вместе с детьми, нежели попасть в руки бандитов. Они бросили детей в воду и собственными руками утопили, потом туда прыгнула Баська Бинштайн, которая сразу пошла на дно, в то время как Хая Кубжанская мучилась несколько часов.

Собравшиеся погромщики устроили из этого посмешище: они советовали ей лечь лицом на воду, тогда ей скорее удастся утопиться, а она, видя, что дети уже утонули, энергичнее бросилась в воду и там нашла свою смерть».


Основные действия трагедии развернулись 10 июля 1941 года. В город начали стягиваться силы польских боевиков националистического толка, которые ранее уже принимали участие в еврейских погромах. Поляки из Едвабне также приложили руку к этой кровавой акции.

Координатором резни выступил бургомистр города Мариан Кароляк, который приказал согнать всех евреев на площадь перед городской ратушей. После того как выходы из города были заблокированы, польские националисты пошли по еврейским домам, сгоняя несчастных на главную городскую площадь. Тех, кто осмеливался сопротивляться, избивали палками, изрубали топорами или закалывали вилами. Многие дома подвергались разграблению.


Сохранились свидетельства, согласно которым польские молодчики отрубили еврейской девушке голову, а потом начали играть ей в футбол.


Убийства производились с невероятной жесткостью, как будто в городе внезапно оказались толпы маньяков. На деле же поляки убивали своих соседей - еврейских земляков.

Из книги Гросса Яна Томаша «Соседи. История уничтожения еврейского местечка»:


«Наряду с частными инициативами отдельных злодеев были преследования более систематические, охватывающие целые группы жертв. Прежде чем убить, евреев унижали.

Из актов дела Болеслава Рамотовского и его товарищей, хранящегося в архиве Главной комиссии:
"Я видел, как Собута и Василевский отобрали человек пятнадцать евреев и издевательским образом заставляли их делать гимнастические упражнения.

Их группами выводили на кладбище, где уже убивали всех подряд
".


Оттуда же: "Отобрали самых сильных мужчин, загнали на кладбище и приказали им выкопать ров; после того, как они его выкопали, взяли их и поубивали. Били кто чем: кто железкой, кто ножом, кто палкой".

Из свидетельских показаний, составленных Еврейской исторической комиссией в Белостоке в 1945 году: "Шелява Станислав убивал железным крюком, ножом в животы. Свидетель прятался в кустах. Слышал, как они кричат. Там, в одном месте, было убито 28 мужчин, причем самых сильных. Шелява схватил одного еврея. Язык ему отрезали. Потом долгая тишина"».


Согнанных на центральную площадь евреев заставили свалить памятник Ленину, который здесь успели установить при советской власти. После чего, вручив им красные флаги, польские националисты принудили евреев нести памятник на окраину города, параллельно осыпая их градом ударов.

Затем всех евреев загнали в стоящий неподалеку овин (строение для сушки снопов перед молотьбой — прим. RuBaltic.Ru), который облили керосином, выданным из городского склада на муниципальные нужды, и подожгли.

В итоге в этот злосчастный день было убито около 1600 евреев. Лишь единицам удалось сохранить жизнь и вырваться из этого ада.

На следующий день по всему городу разлагались сотни неубранных трупов. К бургомистру города обратился комендант поста жандармерии Едвабне Адамый: «Убить и сжечь людей вы сумели, да? А зарыть некому, да? К утру чтобы все были зарыты! Поняли?»

Долгое время в Польше считали, что кровавый погром в Едвабне совершили немецкие оккупанты. Но в конце 1990-х годов историк Гросс Ян Томаш выпустил книгу «Соседи. История уничтожения еврейского местечка», которая была основана на многочисленных свидетельских показаниях.


В исследовании убедительно показано, что массовое убийство евреев было совершенно не немцами, они лишь фотографировали эту дьявольскую экзекуцию.


А мучили и убивали евреев соседи-поляки, те, с кем убитые совсем недавно работали на одном поле, сидели на одной школьной скамье.

Годы спустя палачи, устроившие погром в Едвабне, в свое оправдание скажут, что убивали евреев не просто так, а мстили им за сотрудничество с советской властью. Точно такая же риторика звучит из уст литовских погромщиков, уничтоживших 90% еврейского населения в своей стране.


Сообразно данной примитивной животной логике, если вы еврей, значит, вы за Советы, а посему вас надо растерзать. Так мыслили «просвещенные» европейцы, потомки которых любят рассуждать об ужасах «советской оккупации», о миллионах изнасилованных красноармейцами польских и немецких женщин.

Слово польскому историку Мирославу Трычику, автору книги «Города смерти: соседские еврейские погромы»:
Rubaltic


«Насилие поляками над еврейками было нормой. Свидетели рассказывают о групповых изнасилованиях в домах, парках, скверах, у церквей, на улицах. Никто не реагировал. Полька из Гонёндза вспоминала: "Франчишек К. насиловал четырнадцатилетних евреек, во дворе я своими глазами видела кровь". Одна женщина рассказывала, что ее сосед насиловал евреек. Но делала она это так, будто видела дикость не в самом факте насилия, а в том, что это были еврейки: для нее это было хуже, чем пользоваться услугами проституток».


В 2015 году историк Гросс Ян Томаш в интервью немецкому изданию Die Welt сказал: «Поляки по праву гордились сопротивлением их общества нацистам, однако в действительности за время войны они убили больше евреев, чем немцев».