April 13th, 2020

Иван Калинин об убийстве Рябовола

Из книги Ивана Михайловича Калинина «Русская Вандея».

15 июня 1919 года белый стан облетели две крупных новости.
— Наши части вышли на Волгу, севернее Царицына. 14 июня, в 2 ч. 30 м. утра, в г. Ростове, в вестибюле гостиницы «Палас-Отель», убит председатель Кубанской Краевой Рады Н. С. Рябовол.
Оба известия вызвали взрыв бешеного восторга среди «единонеделимцев». Казачьи политические круги приветствовали только первое.
Выход на Волгу сулил ряд блестящих перспектив, расправа с Рябоволом ничего хорошего не предвещала, осложняя и без того запутанные отношения между Кубанью и Доброволией…
[Читать далее]Когда прозвучал приказ ген. Деникина о подчинении Добровольческой армии адм. Колчаку, Н. С. Рябовол произнес в Раде громовую речь против особого совещания, отлично поняв, что актом 2 июня Деникин хотел, главным образом, заткнуть глотки «хведералистам»…
Вскоре после этой речи, произнесенной в Раде 6 июня, Рябовол начал получать угрожающие письма, 11 июня он уехал в Ростов, для работы в конференции по созданию южнорусского союза. Там стерегла его смерть.
Л. Л. Быч в это время «работал» в Париже, где европейские дипломаты, съехавшиеся для мирных переговоров, прислушивались к его голосу не более, чем к писку комара. За границей о кубанском «народе» никогда не слыхали и Быч ничем не мог вредить великой и неделимой.
Зато Рябовол, его верный клеврет, руководя черноморцами, сильно мешал «единонеделимцам».
13 июня, в Ростове, в закрытом заседании южнорусской конференции, он сказал новую, боевую речь, в которой подробно развивал мысли, еще ранее высказанные им в Раде:
— На Кубани создается общероссийская власть и создается давно. В ноябре, вслед за нашим возвращением в Екатеринодар, был разработан вопрос об организации центральной всероссийской власти группой политических деятелей, приехавших бог знает откуда, не то из Одессы, не то из Крыма. Мы протестовали против их проекта, потому что они предлагали диктатуру. Мы стояли за сговор всех борющихся сил. Нас за это ругали, называли самостийниками. Тогда возник вопрос об организации общеказачьей власти. А тут подоспело зимнее несчастье с Доном. Мы, однако, двинулись на помощь собрату. Войну вели одни кубанские казаки, потому что иногороднее население переживает болезнь, называемую большевизмом. Мы всегда охотно шли кого бы то ни было освобождать и избавлять от насильников, но были против политики завоевательной. Мы полагали, что с движением в Россию нужно нести такие принципы, которые бы ясно показывали населению, что на смену насильников идет другая власть, дающая ему право жить.
— К сожалению, было совсем не так. Когда пришли добровольцы в Черноморскую губернию и завели там губернаторский режим, то с населением в 200000 они так управились, что крестьяне сплошь обратились в большевиков и там теперь идет сплошное избиение наших казаков; везде там бродят повстанческие отряды. В Ставропольской губернии тоже был заведен такой режим, которым никто не был доволен, и нам приходилось очень тяжело. А каково отношение к нам, кубанцам? Мы в течение двух-трех месяцев не имели ни одного органа, в котором могли бы освещать и выявлять нашу точку зрения. И теперь не можем ни жить, ни говорить, мы все время находимся под опекой. Если желательно иметь единую и неделимую, надо суметь найти общую точку зрения.
— В отношении союзников особое совещание тоже повело неправильную политику. Уже в ноябре нас пугали, что вот-вот придут союзники, они вас не признают. Мы тогда говорили командному составу Добровольческой армии, что спасти Россию могут не союзники и не немцы, а только сами русские. Помощь если и дадут, то во всяком случае за деньги, а не за прекрасные глаза. Недавно особое совещание отправило делегацию во Францию. Там, где демонстрируется единая Россия, нет тех народов, которые, действительно, за нее льют кровь. Особому совещанию при таких условиях будут верить менее, чем временному правительству.
Эта речь неизвестными путями проникла в широкую публику и вызвала глубокое возмущение в «единонеделимческих» кругах. В ту же ночь Рябовола убрали с той дороги, по которой двигалась колесница великой и неделимой…
Верхи Доброволии соблюли decorum приличия. Ген. Лукомский, заместитель Драгомирова, от имени Деникина выразил соболезнование кубанскому атаману, но не Раде. От рады Доброволия сторонилась, как от сонмища бесноватых…
Убийство Рябовола задело за живое и линейцев. Обе кубанские группировки теперь сблизились в своей борьбе против «единонеделимцев», не терпевших даже умеренных автономистов, к которым причисляли себя линейцы. Кровавая расправа с председателем Рады подталкивала кубанцев на все более и более резкие выпады против Доброволии.
Кое-где в станицах раздались крики:
— Долой добровольцев!
Агитация против Деникина, особого совещания и черносотенцев была, как нельзя более, на руку станичникам, не желавшим идти на фронт. Уклонение от фронта теперь приобретало характер протеста против «единонеделимческого» засилья и произвола…
У следователя оказались серьезные нити к раскрытию преступления. Он ждал, что уголовно-розыскное отделение докопается до корней заговора…
Но в дело вмешалась добровольческая контрразведка.
Считая, что здесь имело место не общеуголовное, а политическое преступление, что в убийстве Рябовола можно заподозрить и большевиков, которым выгодна ссора Кубани с Доброволией, она сама взяла на себя тайный розыск.
Через две недели г. Павлов получил от контрразведки несколько измазанных листов бумаги. Развернув их, он увидел два-три протокола крайне небрежных допросов тех же лиц, которые уже допрашивались им самим.
Младенцу было ясно, что этот трюк контрразведка проделала для того, чтобы оттянуть время и дать возможность истинным виновникам хорошо замести следы…
Зная номер автомобиля, на котором уехали убийцы, и установив, что он принадлежал отделу путей сообщения Добровольческой армии, Павлов обратился в гараж этого учреждения с просьбой выяснить, кто из шоферов брал эту машину в ночь на 14 июня.
— Знать ничего не знаем, ведать ничего не ведаем! — таков последовал ответ от начальства гаража, впрочем, отрицавшего того факта, что машина, действительно, отсутствовала в эту ночь.
Следователь повсюду наталкивался на препоны. Раскрытие этого преступления не входило в чьи-то планы.
Когда я получил следственное производство и составлял обвинительный акт, у меня не возникало сомнения в том, что инициатива убийства исходила из «единонеделимческих» кругов, скорее всего из среды монархистов, организации которых всегда действовали в самой тесной связи с контрразведкой...
В конце сентября я и председатель Донского военного суда, генерал-лейтенант Ф. В. Петров, выехали в Ростов для разбора дела об убийстве Н. С. Рябовола…
Строго говоря, в таком серьезном процессе надлежало выступать самому прокурору суда, а не его помощнику, каким я являлся в то время. Но Дону вообще не везло по части военных прокуроров.
Сначала эту должность занимал престарелый ген. — лейт. Селецкий, сваливший всю серьезную работу на меня, так как сам он пил запоем. Потом, по изгнании его с позором, прокурорствовать начал генерал красновского производства В. И. Л-в, бездарный, трусливый, мелочный человек, зато природный казак. Это последнее обстоятельство сыграло решающую роль при его назначении. В тогдашних государственных образованиях спецы из «своих» ценились на вес золота, хотя бы они были легковеснее пуха.
Углубленный в тщательное изучение «Протоколов сионских мудрецов» и другой подобной литературы, ген. Л-в не имел времени для судебной работы. Все большие дела, как и при Селецком, по-прежнему возлагались на меня с предоставлением мне полной самостоятельности. За все время своего прокурорствования ген. Л-в ни одного разу не выступил в судебном заседании в роли обвинителя.
В Ростове, во временном военном суде, где разбирались наиболее громкие дела, обычно обвинял я, так что ростовская публика никогда и не слыхала о существовании ген. Л-ва. Заинтересованные лица, обращавшиеся ко мне со всякого рода просьбами, чрезвычайно удивлялись, когда я отсылал их к ген. Л-ву…
В Ростове кипела жизнь, но весьма своеобразная: спекулятивно-пропойно-погромная. Недаром ведь здесь гнездился центр великой и неделимой!
— Там готовится еврейский погром, — говорил про этот город И. Л. Макаренко еще в июне, на погребальном обеде в память Рябовола. — Готовят его старые, испытанные монархисты, гнездо прочное и крепкое. Многие ростовцы говорят, что офицеры бывшей гвардии даже Деникина считают левым, а Колчака — большевиком. Можете себе представить, какая там царит атмосфера.
Макаренко не ошибался. Идеи «Веча», «Земщины», «Резины» здесь усиленно насаждали «Вечернее Время» и еженедельная газета Н.П. Измайлова «На Москву».
«Тебе, Добровольческая армия! Тебе, крестоносная! Тебе, христолюбивая! Тебе, героиня, посвящаем мы наше слово и шлем тебе наш первый привет», — гласила передовая статья первого номера этой газеты.
Далее добавлялось:
«От редакции. Евреи в газете никакого участия не принимают и принимать не будут. Наша газета начала восстановление великой и неделимой без участия евреев».
Тут же следовало приветствие газете от группы офицеров 1-го Марковского полка, в числе семнадцати человек, выражавших свою радость по поводу того, что русский народ начинает сбрасывать с себя еврейское иго.
Газета с самым серьезным видом убеждала публику в том, что настоящее имя Керенского Арон, а фамилия — Кирбис, и с восторгом сообщала, что в Тунисе «уже их громят». Она перепечатывала из «Разведчика» старые антисемитические статьи покойного М.И. Драгомирова, отца Абрама Михайловича, и пускала в обращение новые, сочиненные ее сотрудниками, пословицы:
«Бери хворостину, да и гони жида в Палестину».
«Знай, — Панкрат с Федотом извели жида бойкотом».
И так далее в том же духе.
Уличная толпа с нетерпением ждала очередного номера. Одни покупали газету из любопытства, другие — чтобы упиваться назидательным чтением, как пищей для души.
Едва только на Садовой раздавались звонкие голоса газетчиков-подростков: — Газета «На Москву», газета «На Москву», — как улица сейчас же оживлялась и начинала гоготать.
Однажды я был свидетелем такой сценки: — Газета «На Москву», газета «На Москву», — выкрикивал мальчуган.
— Эй ты, — крикнул ему какой-то офицер, гулявший под ручку с барышней. — На тебе двадцать рублей, кричи, сам знаешь что.
— Спасибо, дяденька, — пропищал малыш, взяв деньги, и стремительно понесся по улице с криком:
— Газета «На Москву», русская, национальная. Бей жидов, спасай Ростов! Газета «На Москву»…
— Бей жидов! — носилось в воздухе.
Заборы, стены уборных безжалостно измазывались погромными надписями.
Чай Высоцкого,
Сахар Бродского,
Россия Троцкого, —
Бей жидов, Спасай Ростов, —
горланили хулиганы…
После процесса я остался в Ростове еще на несколько дней.
Однажды заглянул в «Палас-Отель», к своему знакомому помощнику ростовского генерал-губернатора А. Я. Беляеву. Мы пили чай.
Вдруг в дверях на минуту показалось бородатое, старческое лицо и быстро скрылось, точно кого-то испугавшись.
Попадались и другие типы.
— Нет у белых чего-то, — ораторствовал предо мною другой мой товарищ, полк. В. С. В-ий, приехавший с Украины «реабилитироваться», как и ген. Звонников, — оторванность какая-то от народа чувствуется. Добровольцы, в первую минуту, когда заняли Киев, показались мне выходцами с того света. Эта форма, — погоны, кокарды, самые слова: «ваше благородие», «ваше превосходительство», — так теперь чужды России. Думали, все это погребено навеки. Ждали обновления, но добровольцы воскрешают худшие времена царского режима.
Через месяц, однако, после «реабилитации» он от голоду поступил в Доброволию военным следователем.




Иван Калинин о "екатеринодарском действе"

Из книги Ивана Михайловича Калинина «Русская Вандея».

— Людей, людей и людей! — неслись требования с фронта.
Дон выставил, что мог. Кубань имела неисчерпаемый запас живой силы. Но правительство ничего не могло сделать с подданными.
— Мы хотим держать нейтралитет! — порою заявляли распропагандированные Радой казаки.
«Хведералисты» всегда так неистово ругали Доброволию, выставляли ее таким врагом казачьих вольностей, что станичники делали отсюда логический вывод о бессмысленности воевать под ее знаменами.
Агенты Освага и контрразведка подробно доносили в штаб Деникина об истинном настроении кубанских станиц и о работе «апостолов разложения казачества», особенно усилившейся после убийства Рябовола…
Филимонов, верный агент Деникина, всячески тормозил формирование Кубанской армии. Атаман, пожалуй, делал разумно. Эта армия при тогдашней обстановке или перебила бы Раду, или вступила бы в бой с добровольцами.
[Читать далее]Заседание 17 октября прошло очень бурно.
— Наши домашние «недовольные», лишившиеся своих привилегий после революции, соединились с пришлыми противниками кубанской демократии и пытаются свергнуть краевую демократическую власть, чтобы восстановить монархию, — ораторствовал некий Подтопельный…
26 октября раздался первый удар грома. В городе стало известно о том, что Деникин разослал атаманам и командармам телеграмму такого содержания:
«В июле текущего года между правительством Кубани и меджилисом горских народов заключен договор, в основу которого положена измена России и передача кубанским казачьим войском Северного Кавказа в распоряжение меджилиса, чем обрекается на гибель Терское войско. Подписавших договор при появлении их на территории вооруженных сил юга России приказываю немедленно предать военно-полевому суду за измену. Генерал Деникин. 25 октября. Таганрог»…
В Екатеринодаре безраздельно властвовал Покровский…
Он дискредитировал Раду, как только мог.
16 декабря 1918 г., в станице Кущевской, на станичном сходе, избравшем его «почетным стариком» станицы, он так аттестовал кубанских законодателей:
— Собралась кучка безумных людей и вздумала отбирать землю. Этого никогда не будет.
За обедом, перепившись, он начал производить в офицеры. Четырех казаков произвел в хорунжие, одного — в сотники и одного — в полковники; нескольких человек, в том числе и никогда не служивших в войсках, — в подхорунжие. То же самое проделал он и в станице Новопашковской, где очень многих казаков удостоил урядничьими нашивками.
— Производить за рюмкой вина нельзя. Все эти производства утверждены не будут, — сказал Науменко.
— Вообще это поступки сумасшедшего. Нормальный человек так говорить и так делать не станет, — произнес член Рады полк. Феськов.
Кубанский атаман еще ранее, 13 ноября 1918 года, издал приказ, возбранявший начальникам отрядов самочинно производить в офицеры или лишать этого звания. Покровский чихал на всякие приказы.
За год, который истек со времени освобождения Кубани, фигура Покровского обрисовалась во всю полноту. Несомненный садист, он ввел бессудные расправы в обычай и так безжалостно расправлялся с «причастными к большевизму лицами», что его товарищ по боевой работе Андрей Шкуро в сравнении с ним казался ангелом. Говорили, что в некоторых случаях он лично производил расправы. Однажды, захватив в плен старого кадрового полковника, служившего в Красной армии, он пригласил его к себе в вагон для беседы. Окидывая собеседника своим пронзительным, леденящим взглядом, он задал ему ряд вопросов. Полковник, привыкший за долгие годы службы ко всяким видам, отвечал совершенно хладнокровно и не подозревал ничего дурного.
— А, сволочь! У большевиков служить, — внезапно заревел Покровский, и полковник, с пробитым пулею черепом, грохнулся на пол.
В Кисловодске и Пятигорске он соорудил частокол виселиц. Прибыв на Дон в феврале 1918 года, украсил всю дорогу от Ростова до Кущевки столбами с повешенными «изменниками». В Камышине публично повесил пятерых «комиссаров».
Имея большой опыт в области этого спорта, Покровский наконец таки добрался до «бычьего стада». Деникин и Врангель знали, кому поручить грязное дело.
— Твердый характер и громадная энергия ген. Покровского достаточно известны кубанцам, и, надо полагать, при нем в тыловом районе Кавказской армии будет вполне спокойно, — сказал журналистам «походный атаман» Шумейко, удалившийся, вместе с Врангелем, в Пятигорск, чтобы оттуда, из прекрасного далека, наблюдать за кровавыми действиями патентованного палача.
Науменко сам жаждал атаманской булавы и поэтому хотел остаться чистым и непорочным в отношении Рады, предоставляя палаческие обязанности Покровскому, человеку небрезгливому и без предрассудков.
Филимонов остался в Екатеринодаре, неся тяжелый крест ходатая по делам безнадежно промотавшегося расточителя. Он бегал, просил, умолял, уговаривал то Покровского, то членов Рады. Сам безропотно подчиняясь кому угодно, он убеждал и Раду облечься в одежду смирения…
Покровский предъявил «цитадели народоправства», в лице ее главы — атамана, два ультиматума:
1. Рада должна выдать Калабухова, для суждения его, как изменника, в силу приказа Деникина от 25 октября.
2. Рада должна прекратить травлю Добровольческой армии.
Ответ должен быть дан в 12 часов дня 6 ноября. При этом Покровский предупреждал, что, если его требования не будут выполнены, он добьется своего силою.
В страшном волнении собрались законодатели на вечернее заседание 5 ноября. Рада походила на волка, которого окружила стая борзых и готовилась загрызть.
В городе от законодателей все бегали прочь, как от зачумленных. Казакоманство, которое ранее напускали на себя екатеринодарские обыватели из казаков, теперь как рукой сняло.
«Единонеделимцы» злобно улыбались по адресу народных избранников и радостно ликовали, когда надменно-сосредоточенный Покровский рысью проносился по Красной в сопровождении своих звероподобных телохранителей.
Филимонов огласил ультимативные письма.
— Ничего другого не остается, как подчиниться требованиям ген. Покровского, — грустно закончил атаман свои слова.
— Как? Неужели выдавать товарища? — раздались возгласы левой.
— Стыдно так говорить главе государства!
— Керенскому, на требование выдать Каледина, донцы отвечали: — «С Дону выдачи нет». А мы будем выдавать!
Во время перерыва, когда группы депутатов в частном порядке нервно обсуждали требование страшного генерала, председатель Рады И. Л. Макаренко, волнуясь больше прочих, подошел к Филимонову и бросил ему в лицо упрек:
— Какой вы атаман, если предлагаете полную капитуляцию перед насильниками. Вы должны сложить свои полномочия. Подайте мне булаву.
Атаман растерялся и водил глазами по сторонам, ища поддержки.
— Что вы делаете, Иван Леонтьевич! — попробовал усовестить обидчика председатель правительства Курганский.
— Молчать! — крикнул Макаренко. — А то я вас, как щенка выкину отсюда.
Совершенно потеряв самообладание, он погнал депутатов в залу и открыл заседание.
— Вы видите, — начал он, страшно волнуясь, — в критическую минуту атаман нас не защищает. У нас нет атамана. Атаман изменил Кубани и предался Добровольческой армии. В виду этого вся власть на Кубани принадлежит Краевой Раде. Кому атаман должен передать свою булаву?
Поднялся невообразимый шум. Многие повскакали с мест.
— Прошу слова! — робко потребовал атаман.
— Вам более нечего говорить, — отвечал ему председатель. Однако, большинство депутатов запротестовало против лишения слова главы государства.
Филимонов наконец заговорил. Отчаяние породило в нем некоторый прилив мужества, и он разразился градом упреков по адресу черноморцев, занявших непримиримую позицию.
— Во всей этой ужасной истории виноваты вы (он указал на президиум во главе с Макаренко), а не ваш атаман.
— У нас нет атамана! — вопили «хведералисты».
— Есть! Есть! — заглушали их линейцы.
Среди хаоса кое-как удалось поставить на голосование вопрос о доверии атаману, которого председатель Рады обвинил в измене Кубани.
Один случайный голос в пользу атамана решил исход заседания и предотвратил, быть-может, самые печальные последствия, неизбежные в том случае, если бы верх взяла шайка бесноватых и оголтелых кликуш.
Филимонов, потрясенный неожиданными для него результатами голосования, разрыдался. Макаренко же в недоумении глядел на депутатов.
— В виду такого, непонятного мне, поведения Краевой Рады, — заявил он наконец, — я вынужден сложить с себя полномочия.
Все безмолвствовали.
Понуря голову, поплелся оплеванный демагог вон из театра. Больше его не видали в Екатеринодаре до февраля.
Место Макаренки занял горец Султан-Шахим-Гирей.
В Раде сразу стало тише. Тон речей понизился. Даже намечалось «покаянное настроение», как выразился один депутат. Решили еще раз попытаться урезонить Деникина и отговорить его от кровавой расправы.
Филимонов отправился на телеграф, чтобы завязать переговоры с Деникиным по прямому проводу. Но его не допустили в аппаратную. Более того: даже не позволили отправить простую телеграмму Деникину. Везде хозяйничал Покровский.
Державная Рада и избранный ею глава суверенного государства попали в плен к крошечной шайке кавказских абреков и кубанских головорезов. Кубанский «народ» и не думал двигаться на выручку своих избранников.
Утром 6 ноября Калабухов, посоветовавшись со своими друзьями и узнав, что большинство Рады склоняется на путь мирного разрешения конфликта, сам отдал себя в руки кубанских военных властей. Его препроводили в атаманский дворец, где фактическим хозяином являлся не Филимонов, а Покровский.
6 ноября, с самого раннего утра, в Екатеринодар начали прибывать казачьи части из подгородней станицы Пашковской. Городской гарнизон весь встал в ружье.
На Красной гарцовал верхом Покровский во главе своего конвоя.
Никто из жителей не понимал, что такое происходит.
Войска выстроились шпалерами по главной улице, от атаманского дворца до Соборной площади. Зимний театр, как только собрались депутаты, окружили пластуны, конные черкесы и пулеметчики. Все прилегающие к театру улицы тоже почти сплошь заняли казаки и черкесы.
Члены Рады, собравшись, не знали, что делать, и ждали возвращения от Покровского Ф. С. Сушкова, которого еще до окружения Рады войсками Покровский вызвал к себе во дворец.
Наконец Сушков прибыл.
— Господа! — с дрожью в голосе заявил он. — Калабухов находится во дворце под арестом. Но генерал Покровский требует немедленной выдачи И. Л. Макаренко, П. Л. Макаренко, Ф.С. Манжула, К. А. Бескровного, Г. В. Омельченко, Ф. Воропинова и полк. Роговца. Если это его требование не будет выполнено немедленно, он пустит в ход войска, которые стоят наготове.
Обреченные сошлись в кучку и начали совещаться.
— Господа! — сказал Раде от лица их Петр Макаренко. — Мы решили добровольно явиться во дворец, так как надеемся, что от этого нашего поступка выиграют интересы Рады.
Царила тишина, необычная для «бычьего стада». На трибуну поднялся полк. Успенский, который только что вернулся с улицы.
— Генерал Покровский находится у дверей Рады. Если поименованные им лица не будут выданы, сюда войдут войска.
П. Л. Макаренко, Омельченко, Роговец, Манжула и Воропинов стали прощаться и кланяться Раде.
И. Л. Макаренко и Бескровный, выдачи которых также требовал Покровский, не прибыли на заседание. Первый ночью бежал из Екатеринодара, второй на следующий день добровольно отдался в руки Покровского.
Перед уходом из залы Воропинов задержался, чтобы произнести несколько высокопарных слов о любви к родине…
В тот же день Покровский арестовал еще нескольких федералистов, — Подтопельного, Белого, полк. Феськова, Жука, Балабаса. Начальник кубанского Освага, полк. Гончаров, на которого тоже охотился вешатель, успел бежать.
Раду очистили от наиболее заядлых врагов Доброволии. «Братва», лишенная вожаков, стушевалась. Теперь начали верховодить линейцы. Звезда Черноморья закатилась.
Покровский торжествовал победу над двумястами безоружных болтунов…
Но покорность, которую проявили федералисты, сами отдавшись в руки палачей, обезоружила ярость врагов Рады. Не Врангеля, конечно; тем более не Покровского. Смягчился Деникин, увидя, что Рада обезврежена, заткнула глотку, и что в большом кровопускании нет надобности. Решили разделаться с одним Калабуховым, чтобы запугать Быча и не допустить его возвращения на Кубань.
Тотчас же после ареста вождей «хведералистов», Рада избрала делегацию для поездки к Деникину, чтобы принести ему свою повинную голову…
Теперь, когда грянул гром, не все рисковали явиться на глаза Деникину. Делегацию выбрали с трудом. Все отказывались от неприятной обязанности.
Деникин не стал разговаривать с осточертевшими ему кубанскими законодателями и уехал в Новочеркасск, чтобы предостеречь Круг от поддержки Рады. Таким образом Терек успокаивал Врангель, Деникин — Дон в то самое время, когда в Екатеринодаре чинил суд и расправу Покровский…
Как только Калабухов очутился во дворце, Покровский немедленно назначил военно-полевой суд из своих головорезов…
В городе жизнь шла обычным порядком. Население кубанской столицы ничем не реагировало на расправу с Радою.
7 ноября, утром, как всегда, вышел очередной, по счету 248-й, номер «Вольной Кубани». Без боевых статей. Без отчета о заседаниях Рады. В хронике значилось объявление:
«Завтра, в пятницу, 8 ноября, в Александро-Невском соборе состоится архиерейское богослужение, на котором священник о. Сергий Тихомиров скажет слово на тему: «Явися же ему, молящемуся в Гефсиманском саду, ангел с небеси и укреплял его».
Калабухов в это время уже качался на перекладине…
8 4 часа утра арестованных членов Рады под усиленным конвоем юнкеров препроводили из дворца в арестный дом, Калабухова же на виселицу, сооруженную на Крепостной площади.
Насытив свою извращенную страсть ужасным зрелищем, Покровский пожелал доставить бесплатное развлечение и жителям Екатеринодара. Труп оставили висеть на площади. В течение дня громадные толпы зевак совершали туда паломничество.
«Вечернее Время», захлебываясь от удовольствия, извещало 8 ноября ростовскую публику о казни изменника…
7 ноября, после казни Калабухова, Покровский приказал начальнику черкесской дивизии Султан-Келеч-Гирею арестовать заместителя председателя Рады Султан-Шахим-Гирея. Горец арестовывал горца. Квартиру жертвы по обычаю разгромили. При этом погиб злополучный проект «договора дружбы», хранившийся в портфеле Султан-Шахим-Гирея.
Покровский в этот день, конечно, находился в хорошем расположении духа. По просьбе ген. Гатогогу, члена Рады, он отдал ему арестованного черкеса на поруки.
8 ноября прибыл в Екатеринодар Врангель. Теперь ничто не мешало ему явиться в Раду: там больше не было изменников.
Депутаты решили встретить его стоя. На душе у них скребли кошки, но на своих лицах они старались изобразить ликование, когда победитель явился на заседание.
Гром аплодисментов приветствовал барона. Филимонов обратился к нему с речью:
— Ваше превосходительство, глубокоуважаемый Петр Николаевич! От имени Кубанского края, как глава его, приветствую вас, славный, доблестный вождь Кубанской армии.
Врангель поднялся на трибуну и поспешил излить перед Радой горечь своего сердца, перечисляя вины федералистов. Упомянул о том, что благодаря их злостной агитации его армия не получала подкреплений; не умолчал и об уязвлении своего самолюбия известными словами И. Макаренко о кубанских генералах.
— Когда моя армия наступала на Царицын, в некоторых полках было по 30–40 шашек, а в полковых повозках по 400 человек. На Кубани была объявлена мобилизация 6000 лошадей. Но мы их получили лишь через два месяца, тогда, когда Рада разъехалась на каникулы. Моя армия нуждается в пополнениях. Я рассчитываю, что вы мне их дадите. Теперь плевелы удалены из вашей среды. Я сейчас уезжаю на фронт. Так могу ли я передать моим орлам, что их отцы и братья, члены Краевой Рады, как один, придут им на помощь?
— Просим, просим, ваше превосходительство!
Перед уходом генерала сотник Филимонов, молодой, но из ранних, рискнул замолвить от лица Рады слово за арестованных:
— Краевая Рада единогласно обращается к вам от чистого сердца и во имя спокойствия края с просьбой освободить их и передать в наши руки.
Врангель ничего положительного не обещал, но заверил законодателей:
— Будьте спокойны, никто не посягнет на ваши вольности.
Рада тотчас же поспешила изменить конституцию. Без прений (это в Раде!) были приняты единогласно (!) следующие предложения П. М. Каплина:
1. Кубанский край мыслит себя неразрывно связанным с единой, великой и свободной Россией.
2. Борьба в союзе с Добровольческой армией до конца за возрождение великой России через Всероссийское Учредительное Собрание.
3. Двухпалатная система упраздняется; функции Законодательной Рады переходят к Краевой, избранной на основании особого закона.
Особая делегация отправилась к Врангелю, чтобы сообщить ему об этих новшествах.
Унижение и лесть помогли. 9 ноября ген. Покровский уведомил Раду, что он, на основании полномочий, полученных от Деникина, гарантирует жизнь арестованным членам Рады, каков бы ни был приговор суда. Вскоре он передал Раде полученную им от Деникина телеграмму такого содержания:
«Твердо верю, что кубанское казачество осудило искренно обманувших доверие выборных людей, ведших край к гибели. Не желая проливать лишней крови, приказываю помиловать арестованных членов Рады и заменить угрожавшее им по суду наказание высылкой за пределы России».
— Генерал Покровский блестяще выполнил все мои приказы, которые я передавал ему из Кисловодска по прямому проводу, — сказал Врангель в беседе с журналистами. — Фронтовое казачество чуждо всякой самостийности. Я уверен, что теперь моя армия будет обеспечена всем необходимым и почувствует на себе заботы матери Кубани.
Черноморская земская управа приветствовала, в письме к Покровскому, проявленную им твердую государственную власть и ходатайствовала об устранении экономического гнета Кубани, воспрещавшей свободный допуск в Черноморскую губернию продовольственных продуктов и фуража.
9 ноября Рада избрала нового председателя на место бежавшего И. Л. Макаренко, а десятого провожала Филимонова, который так мотивировал причины своего ухода в отставку:
— Теперь, когда борьба с большевиками ведется на большом фронте уже не маленькими отрядами добровольцев, а широким фронтом русской армии, теперь заботы о безопасности Кубани от нас отошли на второй план. В настоящий момент мы все горьким ударом судьбы приведены к единомыслию и согласованности. Надо надеяться, что с сегодняшнего дня жизнь, устроение жизни и работа краевых представительных учреждений пойдет нормально. Это одна сторона. Другая — это то, что вы приняли новое положение об управлении Кубанским краем, существенно изменяющее положение атамана. Права и обязанности атамана при расширении приняли другие рамки, другой смысл, чем те, при которых был избран я. Третья сторона — я не объединяю всех слоев населения. Здесь, в Раде, не скрывали чувства враждебности ко мне. Все это, вместе взятое, обязывает меня добросовестно заявить, что настал момент, когда я должен сложить полномочия войскового атамана.
— Просим! Просим! — раздались возгласы. Атаман-баба уступил место другому, ген. Успенскому. Кубань как будто обновлялась.
Даже Шкуро, презиравший Раду, теперь прислал ей приветствие…
14 ноября ген. Покровский, закончив свою миссию в тылу, выехал на фронт.
«Русская армия, — писал Деникин в приказе от 11 ноября за № 2667, - в непомерно тяжелых боях льет кровь за освобождение России, за счастье народа, за русскую долю и казачью, а в то же время безудержное политиканство, неправда, ябедничество, грабежи, спекуляция, жульничество разрушают то, что создает кровь. В кубанском представительном учреждении в течение года небольшая кучка людей вела поход против русской армии, русского национального единства в содружестве с отторгнувшимися от России и изменившими ей окраинами. Я долго ждал, что учреждение само осудит казаков, ведущих казачество к гибели; но этого, к сожалению, не случилось. И потому, не посягая на существование выборных казачьих установлений и казачьих вольностей, прежней и нынешней ролью казачества заслуженных, я применил власть главнокомандующего к преступникам. Перед лицом смертельной опасности, угрожавшей делу спасения России, я призываю командующих армиями, казачьи правительства, войсковых атаманов, Круги и Раду, в пределах принадлежащих им прав, помочь мне суровыми и беспощадными мерами расчистить тыл».
Эсерствующих самостийников сократили.
На Дону П. М. Агеев, которого считали единомышленником кубанских федералистов, сложил с себя полномочия заместителя председателя Круга и добровольно закатился в тень, не желая служить яблоком раздора между Доном и Доброволией.
Но кубанских казаков, невзирая на екатеринодарское действо, не могли заставить ополчиться против большевиков.
Труп Калабухова не спас великой и неделимой.