April 21st, 2020

Иван Калинин о белоэмигрантах в Болгарии. Часть III

Из книги Ивана Михайловича Калинина «В стране братушек».

Не совсем хорошо обстояло дело с обработкой низов.
За 1921 год в Болгарию перекочевало из других стран множество всякого сорта русских эмигрантов, интеллигентов и неинтеллигентов, военных и невоенных, занявшихся в Болгарии торговлей, мелкой спекуляцией, службой, а чаще всего - физическим трудом. Улавливание и обработка этих элементов началась при посредстве разных обществ - союза русских офицеров, союза инвалидов, союза студентов и т.д. Во главе этих организаций становились видные представители монархического толка или старые царские генералы, напрягавшие все силы на то, чтобы побольше завербовать офицеров и интеллигентов и окончательно вытравить у них оппозиционный дух. Красный Крест, Земский Союз и т.д. оказывали этим организациям материальную поддержку. Общее число «активных членов различных воинских предприятий и союзов в Болгарии» к 12 февраля 1922 г., как это видно из секретной сводки врангелевского штаба от того же числа, равнялось 1829.
[Читать далее]Зато казаки определенно бунтовали. Рассеявшись по всей Болгарии, они работали бок-о-бок с братуш- ками на фабриках, на постройках и ремонте железных дорог, мостов, зданий и т.д. Не было ни одного уголка Болгарии, ни одной горной щели, куда не забились бы, в поисках заработка, злосчастные жертвы генеральских авантюр и своего политического невежества. Многие нанялись «надничарами» в болгарские войсковые части; около тысячи пристроились в Перникском руднике.
Кадры вольных людей, уже окончательно порвавших с армией, все более и более увеличивались солдатами и младшими офицерами врангелевских частей. Невзирая на козни и запугивания начальств, невзирая на то, что кое-где болгарская полиция ловила дезертиров, бегство из орлиных гнезд стало хронической болезнью врангелевской армии, пересаженной на нездоровую для нее почву. Даже самые неисправимые орлы, и те начинали понимать преимущества свободного труда и при удобном случае спешили расстаться с положением белых рабов, правда, не порывая формальной связи с армией «про всякий случай».
Выбившись из-под начальнического гнета, от влияния информаторов, от воздействия добровольческого уклада жизни и галлипольских понятий, вчерашний врангелевец преображался. Жизнь стояла перед ним во всей полноте, и он изучал ее не под углом зрения воина-профессионала, а свободного гражданина. В полках он читал те газеты, какие ему преподносили начальники и информаторы; теперь он мог читать что угодно. Вынужденный заниматься физическим трудом, он начинал ценить рабочий люд и вникать в сущность рабочего движения. Познав тяжесть труда, он опытом своей собственной спины убеждался в необходимости 8-часового рабочего дня. Противоречия труда и капитала становились перед ним во всей наготе. Из бесед с рабочими-братушками он узнавал, что в глазах трудящихся всего мира большевизм не разбой, не карикатура, а великое освободительное движение. И тут же он узнавал, что за границей обширные круги общества, не говоря уже о коммунистах, армию Врангеля расценивают просто-напросто как шайку авантюристов, а отнюдь не как рыцарей-патриотов, не как поборников «чести, долга и совести». Наконец, находясь на воле, врангелевец получал возможность сноситься с родными и знакомыми, оставшимися в России. В полках это воспрещалось или во всяком случае не одобрялось. Чтобы отбить охоту переписываться, белогвардейские газеты и информаторы объявляли, что в Советской России расстреливают тех, кто получает письма из-за границы. На воле врангелевец уже смело вступал в переписку с родными, и к удивлению своему узнавал, что Россия не юдоль скорби и адских мук, что жизнь в ней не сплошной кошмар, как пишут белогвардейские газеты; напротив, страна понемногу начинает восставать из-под развалин и пепла; что и там люди живут, женятся, разводятся, служат и крепко стоят на защите октябрьских завоеваний.
Наконец, на работах происходило общение с коммунистами, болгарскими рабочими. Зоологическая ненависть к коммунистам, после более близкого знакомства с ними, начинала рассеиваться. К великому изумлению врангелевцев, ненавистная им партия, которая косилась на них, как воинов Врангеля, взяла их под свою защиту, как только они выступили на поприще труда. В Шумене (Шумле) болгары-старики, служившие «надничарами» в артиллерийском полку, потребовали убавить поденную плату у их коллег по работе - русских, как людей одиноких, и за этот счет увеличить их заработок. Так как просители принадлежали к числу селян, то правительство, ради популярности, удовлетворило их ходатайство, но коммунистическая партия резко высказалась против такого эгоистического домогательства. «Русские рабочие, - писала газета «Работнический Вестник», - завлечены сюда генералами ради их кровавых целей, теперь встав на работу, они ваши братья по судьбе, по положению, по своим заветным стремлениям». Коммунистическая партия приветствовала появление на работах даже и организованных врангелевских групп, совершенно правильно рассчитывая, что труд - величайший учитель и что рано ли, поздно ли воинственные пришельцы, взявшие в руки кирку и лопату, поймут правду трудовой жизни.
- «Штабы русских контрреволюционных войск, - писал «Работнический Вестник», - пускают своих солдат в производство, но не выпускают их из рук... При большом кризисе в производстве русские солдаты несут для болгарских рабочих еще большую безработицу, но и сами они испытывают на себе «милости капитала». Их безжалостно эксплуатируют... Думается, что в производстве врангелевский солдат лучше уразумеет свою судьбу. Он может увидеть, что и над его плечами тяготеет ненасытное господство капитала, против которого русские рабочие и крестьяне подняли революционную борьбу. Он может понять, какой он бесправный наемный рабочий, который сегодня работает на капиталиста, а вчера проливал кровь за генерала и помещика; который, не освободившись от рабства начальников, попал в рабство к капиталу, - и какое же страшное преступление совершил он, воюя против своих братьев по положению. В производстве русский рабочий может сблизиться с рабочими организациями; на поприще труда он может стать и солдатом революции... В капиталистическом производстве существуют условия, которые могут сделать русского контрреволюционера - революционером».
Все эти мысли подтверждались многочисленными примерами. Сначала врангелевцы и на работах проявляли свои дикие замашки. На руднике Плакальница они вступили в драку с болгарскими рабочими-коммунистами, которые настаивали на том, чтобы отчислять известный процент от заработной платы в пользу голодающей России. Однако скоро они сделались другими, ближе присмотревшись к условиям труда. На этом руднике администрация, считая, что законы о 8-часовом рабочем дне не для нее писаны, задерживала подачу сигнала к окончанию работы. Однажды рабочие-болгары, тщетно прождав свистка около часу, демонстративно покинули работу. Врангелевцы последовали за ними. В селе Вале-Кей, около Бургаса, рабочие-болгары на паровых молотилках Стойчева не поладили с хозяином на экономической почве. Стойчев их рассчитал и выписал партию белых рабов-врангелевцев. Однако последние, узнав, что им уготована роль штрейкбрехеров, отказались работать. Стойчеву волей-неволей пришлось уважить требования рабочих-болгар.
С наступлением весны 1922 г., когда всякий имел возможность легко отыскать работу, врангелевское начальство, предвидя массовое дезертирство, стало увольнять на одиночные работы всех желающих. Такие солдаты и офицеры считались отпускными и обязаны были по первому зову являться в части.
Хуже дело обстояло с «дудаковскими бандами», равно как с беглыми из чаталджинских лагерей. Эти революционным путем порвали всякую связь с частями. Здесь, в Болгарии, они и слышать не хотели ни о каком начальстве и ни о какой новой войне. Между тем казачество, как народ, как черноземная сила, было необходимо для России №2. Зная, что казаков калачом не заманишь в войсковые части хотя бы только для того, чтобы приписаться к ним, вожди русской реакции придумали такое средство, которое доставляло им право говорить от лица казачества. В самом начале 1922 года в г. Пловдиве состоялся казенный общеказачий съезд, созванный казачьими правительствами и состоявший из угодных им генералов и полковников. Этот съезд постановил образовать за границей казачьи станицы и хутора, имея в виду основать междупланетные казачьи государства под главенством атаманов, игравших роль врангелевских министров по казачьим делам. Казаки, всегда тяготея друг к другу, а в изгнании в особенности, довольно дружно начали записываться в состав станиц, не без задней мысли выторговать себе от правительства какую-нибудь материальную поддержку. Вскоре же после съезда эти казачьи организации стали возникать во всех балканских странах, но еще скорее обнаружилась полная бесцельность их для низов. Атаманы, захватив в свои руки войсковые капиталы, предпочитали тратить их на собственную вольготную жизнь и на подкармливание своих ближних. Организуя казачьи единения, они вовсе и не думали баловать своих верноподданных подачками, а напротив, сами рассчитывали кое-где подзанять под такое обеспечение, как казачьи головы. Казаки скоро поняли, что от станиц нет никакого проку, и весьма быстро перестали являться на станичные собрания. Но тем не менее юридическое существование этих казачьих единений давало право атаманам расписывать себя перед иностранцами, как старейшин казачьих общин, чем-то в роде Моисея, Аарона и Иисуса Навина, руководящих Израилем во время его скитаний между Черным морем и Ливаном. Донской атаман, богатый более, нежели кубанский и терский, очень искусно воспользовался станицами для организации своих агитационных пунктов, превратив, с помощью жалованья, выбранных станичных атаманов в своих агентов. Этим лицам была поручена агитация против возвращения на родину, в пользу необходимости еще раз воевать с Советской Россией и т.д. Орган казачьих атаманов «Казачьи Думы» присылался им из Софии в громадном количестве для бесплатной раздачи казакам. Иногда на подмогу станичным атаманам присылались и специальные агитаторы, иногда в священнической рясе, убеждавшие казаков, что спасение России только во Врангеле и его армии.
Ничто не помогало. Казаки разочаровались во всем и, за отсутствием новых авторитетных вождей, надеялись только на самих себя. Кое-где, как например в Варне, на них оказывали влияние те интеллигентные офицеры, которые, порвав всякую связь с Врангелем, работали бок-о-бок с ними. Казаки высоко ценили этих людей, прислушивались к их голосу и вечно терзали их вопросами: «Что нам делать?» Ответ получили осенью.
Самое страшное, что ни на минуту не давало покою вождям русской реакции, - это возможность массового отъезда казаков в Россию. Случись это, будущая операционная армия Врангеля наполовину уменьшилась бы в своем составе; атаманы лишались ценного материала, под который капиталисты давали им ссуды; Россия была бы совершенно сконфужена в глазах иностранцев. Еще бы! Ее проповедники столько времени доказывали с пеной у рта, что весь русский народ так стонет под большевистским игом, что если дать ему свободу, то он немедленно ринется за границу, под священное знамя Рейхенгалля.
В течение 1921 и ранней весной 1922 года кой-каким предпринимателям удавалось время от времени отправлять пароходы из Варны до Одессы. Невзирая на значительную плату, доходившую до тысячи лев с человека, пароходы почти всегда уходили переполненными. Нашлись и бессовестные люди, которые зарабатывали на этом деле, забирая плату вперед и убегая с нею в другие страны. Случалось и так, что пароходы не приходили вовремя, и казаки в ожидании их проедали все до последней американской пижамы, проклиная предпринимателей…
Агентам Врангеля, Богаевского и К° приходилось развивать усиленную деятельность в Варне, чтобы ухватить казаков за фалды и не выпустить за порог Болгарии. И они работали вовсю. То рисовали, в качестве очевидцев, ужасы о России, то пускали разные «пластинки».
- Слышали, - разносилось вдруг среди казаков, - кто в армии, тем французы выдают полное обмундирование?
- В Русском Доме позавчера говорили: вся заграница признала армию Врангеля! Теперь они покажут фасон!
- Военный представитель сказывал станичному атаману, что в Сербии врангелевские части уже мобилизуются.
- А я, - вмешивается четвертый, - получил письмо из Сербии, там уже им официально объявлено, что врангелевские части в Болгарии мобилизованы. Выходит так: мы их, а они нас мобилизуют.
В конце января 1922 года болгарское правительство назначило в крупных центрах перерегистрацию всех русских эмигрантов, причем было объявлено, что паспорта будут выдаваться только тем, за кого поручатся военные представители Врангеля. Нет сомнения, что эта перерегистрация была внушена правительству врангелевской военно-политической миссией и что оно согласилось на нее, рассчитывая отсортировать плевелы от пшеницы, обнаружить неблагонадежные русские элементы, за которых представители Врангеля ни в коем случае не дадут ручательства. В этот период земледельческое правительство и крымский авантюрист переживали медовый месяц своего лицемерного союза. С ведома или без ведома болгарских властей - установить трудно, врангелевская миссия использовала эту перерегистрацию в целях мобилизационных. Все, кто являлся к военным представителям за рекомендацией, получали сначала анкетный бланк о прежней службе; последний вопрос, однако не отпечатанный в анкете, но который задавали устно, был таков: согласны ли вы явиться в ряды войск, в случае мобилизации армии, по первому зову Главнокомандующего; при этом предлагалось прописать свой адрес…
Начальникам гарнизонов в маленьких городках, где болгарское правительство не назначало регистрации, ген. Вязьмитинов 24-го января разослал следующий секретный приказ: «Согласно предписания Штаба Главнокомандующего, прошу поручить особо назначенному офицеру произвести регистрацию всех военнослужащих, не состоящих в частях армии и находящихся на беженском положении в Вашем районе. Регистрацию надлежит произвести так, чтобы она не имела вида мобилизации. Для болгар сделайте вид, что вы собираетесь решать вопросы, связанные с дальнейшим пребыванием нашим в Болгарии. Регистрацию закончить к 1 марта».
Эта регистрация в явно мобилизационных целях встревожила всех, кто порвал связи с армией. Врангель, видимо, готовился к новой авантюре. Из частей тоже шли сведения крайне воинственного характера. Там уже чуть не днями вычисляли время, оставшееся до выступления в поход. Кутепов всю весну беспрерывно инспектировал добровольческие полки, везде открыто заявляя, что скоро наступит желанный час, когда армия выступит на освобождение святой, великой и т. д…
Регистрация, можно сказать, провалилась с треском. Многие постарались от нее увильнуть. Большинство, взяв анкетные бланки на дом, так и не вернули их военным агентам. Одно только старье и тыловые герои высказали горячее рвение и воинственный пыл.
Казаки, - а на них преимущественно охотились, - в регистрации увидели покушение на свою независимость, попытку опять накинуть на них добровольческое ярмо. Раздались громкие голоса против Врангеля.
- У нас нет профессионалов гражданской войны! - отчетливо прозвучал голос плевненской станицы на призыв донского атамана. Все старания наемного слуги «донского правительства», станичного атамана полк. Крюкова не имели никакого успеха. Станица вынесла постановление против записи в казачьи части (Гундоровский, Платовский и Каледино-Назаровский полки). Почти все прочие станицы высказались в том же духе. Провал был полный.
В районе революционной Варны, переполненном казаками, только двое изъявили желание еще раз сражаться под белыми знаменами. Обеспокоенный таким скандальным оборотом дела, военный агент (представитель) Врангеля полк. Бехтеев явился в собрание донской станицы, где между ним и казаками произошел следующий диалог:
- Чем объяснить, что никто не записывается в армию? - спросил полковник.
- А что у вас за армия? - раздались голоса.
- Как, вы не знаете «русской армии»?
- Слыхать-то слыхали, да никак в толк взять не можем, за кого она: за царя или за народ.
- Армия должна быть беспартийна.
- Так-то оно так, а все же интересно знать, какой порядок она понесет на место большевистского?
- Об этом будем потом говорить, когда свергнем большевиков.
- Эва! Кто их свергнет, тот и будет наводить новые порядки. Так все-таки позвольте же узнать наперед ваши намерения.
- Сам русский народ определит и форму правления и все прочее. Разве не читали приказов ген. Врангеля, где он говорит, что эти вопросы решит Учредительное Собрание?
- Не читали. Читали в его приказах о хозяине земли русской, о колокольном звоне, а об Учредительном Собрании, - нет, никогда не читали.
Представитель ушел не солоно хлебавши.
На следующее казачье собрание прибыл священник-агитатор, убеждавший казаков слушаться Верховного Вождя, который даст России богоустановленную царскую власть.
- А ты, наверно, при царе хочешь занять место Распутина; так что ли, батя? - обрезал проповедника чей-то непочтительный голос.
Агитатор в рясе поспешил отрясти прах нечестивого собрания от ног своих.
Казаки определенно начинали бунтовать против белых вождей. Но это были лишь весенние цветочки.

Наступление весны в 1922 году не сулило ничего хорошего для русской эмиграции в Болгарии.
Духовные руководители армии Врангеля, русские реакционеры всех оттенков и всех мастей стремились уловить в свои сети всю беженскую массу, духовно закабалить ее, загнать всех русских людей или в казармы или закрепостить их в определенных районах с подчинением врангелевским агентам, одним словом, восстановить военные поселения мрачной памяти царя Николая I.
В низах, добывавших себе хлеб в поте лица своего, в противовес этим козням, назревало совершенно иное направление. Исподволь пробуждалась злоба и ненависть к благоденствующим верхам. Постепенно осознавались ошибки прошлого и рождалось желание остеречься от них в будущем. Чем большую активность проявляли верхи, пытаясь снова накинуть ярмо на низы, тем пристальнее начинали всматриваться на восток, в сторону родины, прояснившиеся взоры еще недавних непримиримых врагов Советской России. Чем туже сжималась петля врангелевского аркана, тем слабее становилась их ненависть к рабоче-крестьянскому правительству. Появление в Болгарии «галлиполийских орлов», принесших затхлый воздух лагерей, отзвук гражданской войны, намыленную веревку для соглашателей и каленое железо для «красной нечисти», смутило покой людей, мирно работавших подле братушек и начавших забывать ужасы братоубийственной войны. Из оппозиции воинственным замыслам Врангеля низы, сами того не замечая, начинали обращаться в революционеров. Объявление ими войны войне уже почти знаменовало примирение с советской властью. Знамя Октябрской революции неминуемо должно было взвиться среди эмиграции на полях и высотах Болгарии.

Скоро опять посыпались жалобы на врангелевцев, но на этот раз уже на их насилия не над болгарами, а над русскими, не разделяющими галлиполийской идеологии. Болгар задевать теперь не осмеливались, особенно после того, как в В. Тырново рассвирепевшие болгарские солдаты уложили двух юнкеров и одного ранили.
— Потомки освобожденных нами рабов хотят нас уничтожить, но мы еще посмотрим! - говорил на похоронах погибших юношей ген. Репьёв, «инспектор артиллерии 1-го корпуса».
Болгары это слышали.
В Родопских горах селяне выгнали врангелевцев из монастыря св. Кирилла, который отвел им для жительства болгарский синод. Недовольство людьми в погонах начало сказываться повсюду. Политичные люди, при найме на работу, начали отрицать всякую, даже прежнюю связь с врангелевщиной. Военнопленные, оставшиеся от мировой войны, чувствовали себя аристократами. Их болгары любили. У русских консулов иногда можно было наблюдать такие картины.
- Перемените, пожалуйста, мне паспорт, который вчера выдали.
- Что так?
- Да как же! Там написано «российский гражданин такой-то».
- В чем же дело? Вы же не немец, не француз.
- Напишите так, как есть на самом деле: «военнопленный такой-то». А то с этим российским гражданством беды наберешься... За врангелевца примут.
Предусмотрительность была не лишняя.
- Почему сбежал из России? - в первую очередь спрашивали теперь селяне каждого галлиполийского орла. И, покачивая головой, добавляли:
- Видно, ты плохой человек, что тебе там жить нельзя!
Братушки сердились на гостей. С братушками уже нельзя было шутить.
Зато над своими подчиненными начальники и их креатуры глумились вволю и безнаказанно. В Белградчике в Марковском полку гноили под арестом капитанов Щеглова, Волостнина и чиновника Фролова до тех пор, пока не вмешалась коммунистическая партия. 16-го июня в Новой Загоре, где в общежитиях Красного Креста скопилось множество старого хламу - генералов, жандармских полковников, окружных атаманов, словом, «новозагорские пески» по казачьей терминологии, врангелевцы избили до полусмерти И. Гончарова, агитировавшего за возвращение на родину. В инвалидных домах, в ведомстве аполитичного Красного Креста, почти каждую неделю избивали какого-нибудь калеку и изгоняли на голодную смерть за мечты о России. В Ямболе юнкера Корниловского училища П. Морозова посадили под арест за то, что отказался отдавать половину своего заработка в пользу преподавателей.
Ген. Туркул, сидя в Севлиево, по-прежнему не признавал ни бога, ни чорта, ни местных властей, ни центральных, и если сохранял верность вассала Врангелю, то только потому, что тот снабжал его деньгами. В июне группа севлиевских буржуев, - даже буржуев! - жаловалась властям на то, что он чуть не месяц держит под арестом своего капельмейстера Ив. Николаевича, которого предполагает отправить под конвоем в Тырново, чтобы под конвоем расстрелять. Такие случаи уже бывали, добавляли жалобщики. На просьбы граждан об освобождении капельмейстера Туркул ответил, что настроение граждан его не интересует и вмешиваться в свои начальнические права он им не позволит. В жалобе сообщалось о целом ряде своеволий и самоуправных действий, а заканчивалась она просьбою окончательно обезоружить и уничтожить преступную шайку «дроздов» или, во всяком случае, избавить город от ее присутствия.
В Свищове юнкера Александровского училища отправили лидеру местных коммунистов Дамянову письмо, в котором грозили всех коммунистов побросать в Дунай.
- Теперь мы вам говорим словами вашего жидовского интернационала: Час борьбы настал! Держитесь, подлецы, негодяи, сволочи, теперь мы расправимся с вами по-русски, - заканчивалось это юнкерское литературное произведение…
25 июня 1922 г. заместитель Кутепова, ген. Витковский, издал руководящий приказ № 49 «для сохранения спайки с переходом корпуса в новые условия быта, связанные с постановкою на работы».
…теперь каждая галлиполийская часть разбилась на две половины - рабочих и штабных бездельников. При штабах остались командиры, адъютанты, немощные фавориты, особенно те счастливцы, за женами которых ухаживало начальство. Этих кормил Врангель.
Остальные добывали себе кусок хлеба в поте лица своего, и только в случае болезни или лишения заработка могли рассчитывать на паек. При жалком бездомном существовании и эти слабые материальные блага утешали обезличенных людей и цементировали организацию.
Главное гнездо, куда слетелось больше всего орлов, были шахты Перника. Этот каменноугольный рудник лежит между Софией и сербской границей, в 25 километрах от первой и в 50 от второй. Сюда, в горы, правительство нагнало около 2000 врангелевцев.
На этом руднике служило много русских инженеров и инженерных кондукторов, выдававших себя за инженеров. За время гражданской войны и заграничных скитаний многие пленялись лаврами Хлестакова. Ни для кого не тайна, что главный врач кубанского корпуса Фостикова оказался недоучившимся студентом, а в болгарском городе Враце, в гимназии, взялся преподавать химию русский джентльмен, не умевший добывать кислорода. Русские учреждения и общественные организации в роде Красного Креста выдавали какие угодно дипломы тем, кто видел спасение России в царе и Врангеле.
Присосавшись к перникскому руднику, господа русские инженеры et conscriptii очень быстро освоились здесь и почувствовали себя в своей тарелке. На них пахнуло родным воздухом фабрик и заводов царского периода на Руси. Большие оклады инженерам и нищенские чернорабочим, светлые помещения для одних и грязные, полные паразитов бараки для других. Царство белого рабства, царство нищеты, голода и эпидемических болезней. Статистика показала, что за 10 лет в Пернике погибает столько «рудничар», сколько пало солдат за все время страшной осады и штурма Адрианополя в 1912 году. К сожалению, нет статистики, которая могла бы наглядно показать, какую «печалбу» (прибыль) имеет перникский «домакин», который угощает рабочих такой «чорбой», которую даже неприхотливые болгары зовут свинской.
Сюда, откуда Болгария главным образом черпает ресурсы для своего существования, прибыли врангелевцы и сразу же попали под покровительство господ русских инженеров. Болгарские рабочие с удивлением замечали, что новоприбывшие ставятся в более благоприятные условия, что их назначают на более легкие работы. Многие просто слонялись без дела или отлынивали от него. Старшие групп, корниловской, дроздовской и т. д., в числе десяти человек, получали «надницу» (поденную плату) за ничего неделание. В общем же на руднике появилось до 2000 привилегированных рабочих. Производительность Перника стала падать.
Недовольство врангелевцами росло. Рабочих возмущал их безудержный задор. В бараках они жили отдельно не только от болгар, но и от «дудаковских казаков»; администрация не мешала им устраиваться частями. На работе же им приходилось волей-неволей соприкасаться с рабочими, и тут-то они проявляли свой неукротимый нрав. В конце концов, обозленные братушки-рудокопы нескольким поломали ребра.
Тяжелый труд в обществе грубых рабочих, тоскливое прозябание среди гор не по вкусу пришлись галлиполийским орлам. Крылья их очень скоро опустились. Прошло то время, когда они парили в воздухе, чихая на всех и вся. Теперь приходилось лазать в кромешную тьму подземелий и превращаться в ту самую рабочую сволочь, которую они так ненавидели.
Из тех, кто до последнего времени просидели белоручками подле своих галлиполийских знамен, всячески отлынивая от работы, не могло выйти дельных работников. Мечты их обращены были на другое, далекое от работы. Все эти бесчисленные полковники, подполковники и капитаны, при нормальных условиях - конторские служащие, сельские учителя, лавочники или еще дети-ученики, теперь мечтали только о полках, бригадах, о производстве в следующий чин. Многие очень бережно сохраняли в английских сумках, награбленных в Новороссийске, свои фантастические погоны эпохи гражданской войны. Ждали с нетерпением, когда опять украсят ими свои плечи. Врангель и начальство окончательно губили их, мешая втянуться в труд или одуматься под его благотворным влиянием, Главком, информаторы, командиры полков без конца жужжали им в уши о том, что это унизительное для орлов положение временное, что скоро опять поход, а если не поход, то райская жизнь под галлиполийскими знаменами. Есть ли смысл усердствовать, когда, быть может, завтра конец этой каторги? Какая-нибудь страна, Франция, Англия, пусть хоть Мексика, может использовать «армию» для боевой работы... О, с какой радостью и с каким проклятьем покинут они подземелья Перника, улетят к своим знаменам!
- Им бы царя да воевать! - иронизировали вольные казаки, уже вполне освоившиеся с трудом.
- Ну, да ничего, - добавляла добродушная «козя», - обтерпятся; поработают - поумнеют.
Если врангелевцы начинали отказываться от тяжелых работ, администратор рудника, суровый земледелец Христо Чолаков рассчитывал их без зазрения совести.
- Мы будем жаловаться! - заявляли орлы.
- Жалуйтесь! - заявляли и им. - Идите к коммунистам, они защитники рабочего люда. Быть может, и вас, слуг Врангеля, возьмут под свою защиту.
К чести болгарской коммунистической партии надо заметить, что она, враждуя против военно-политической организации Врангеля, всегда защищала врангелевцев в тех случаях, когда нарушались их права как рабочих.
Все более и более не нравилась орлам рабочая жизнь, и все более и более разлетались они с рудников и фабрик, куда глаза глядят. Обещания Врангеля перевезти их в другие страны остались пустым звуком: никому не хотелось пускать шайку опасных людей…
Русская реакция укрепилась в Сербии только благодаря Пашичу и королю Александру, которому эмигранты одно время вбивали в голову, что при восстановлении монархии в России он может занять трон Романовых. Широкие общественные круги Сербии совершенно не одобряли благоволения правительства к врангелевцам. Белградская община еще в 1921 году, когда штаб Врангеля переехал из Константинополя в Сербию, вынесла постановление о том, что она не допустит в свой город этот штаб, как состоящий из людей, не способных к честному труду.
Румыния тоже закрыла границу для русских эмигрантов, не впускала и не выпускала их из своей страны. Греки хорошо изучили армию Врангеля в Галлиполи, где орлы чувствовали себя как на родине, почему и перекрестились в галлиполийцев. Видеть эту публику второй раз на своей территории грекам что-то не хотелось.
Наконец, все государства не были глухи, когда на Генуэзской конференции Ллойд-Джордж, отбиваясь от Чичерина, произнес:
- Мы не поддерживаем Врангеля и жалеем ту страну, которая примет его армию.
Продажа пушечного мяса, оптом в виде частей, барону не улыбнулась: не нашлось покупателя. Каждый орел сам начал промышлять, как бы пристроиться в какую-нибудь армию…
С Кемалем против греков, или с греками против Кемаля - безразлично. Лишь бы лиры, сахар, халва...
Эти о примирении с родиной не думали. В Советской России им, действительно, делать нечего.




Иван Калинин о белоэмигрантах в Болгарии. Часть IV

Из книги Ивана Михайловича Калинина «В стране братушек».

Болгария все более и более превращалась в странноприимный дом. Волей-неволей ей приходилось открывать двери для незваных гостей.
На место ничтожной кучки высланных врангелевских генералов и политических деятелей монархического толка скоро приехали тысячи людей с той же идеологией.
Англичане, принявшие на свое иждивение русских эмигрантов «деникинской эвакуации», в конце концов стали тяготиться содержанием бездельников и при первом удобном случае поспешили сплавить их в Болгарию.
«Гости английского короля», так звали их в Англии, или «египтяне», так их прозвали в Болгарии, мало походили на беженцев врангелевской эвакуации, большей частью беспардонную голытьбу.
- Как вы жили в Египте?
- Хорошо жили. Английский король - дядя богатый. Жили, правда, в лагерях, в палатках, но пользовались полной свободой. Когда пожелаем, нас на автомобилях отвозили в Александрию, а оттуда тоже привозили назад пьяными.
[Читать далее]- Кто же вас возил?
- Да англичане на своих военных автомобилях. А ежели пьяный наш с шофером не поладит, бацнет ему и в морду. Потеха.
- И англичане ничего?
- Да ничего... Мы ведь гости ихнего короля, а он приказал обращаться с нами вежливо.
- А кормили в Египте как?
- Чудесно и отлично. Всего вволю. Давали бисквит, шоколад, какао, молоко и всевозможные консервы. Одевали чуть ли не каждую неделю: то костюм, то одеяло, то белье, то халаты... Конечно, все загоняли и пропивали. Да еще и жалованье давали деньгами. А кто заявит, что желает торговлей заняться, так тому англичане пособие солидное отваливали. Но никто делом не занимался, а больше деньги шли на пропой. Один только взял пособие на открытие столярной мастерской в Александрии и, действительно, вдруг открыл ее и отлично стал работать. Пришли к нему англичане и видят: русский работает! Так его пособиями задарили. Теперь богатый человек стал.
Среди «египтян» добрая половина - бывшие люди. Бывший губернатор. Бывший князь. Бывший камергер. Один ухитрился привезти в Болгарию свой автомобиль, с которым неразлучно путешествовал от Новороссийска. Для этих совершенно непонятны лишения и муки десятков тысяч серой эмигрантской массы, которая в Крыму лила кровь в то время, как они отдыхали под жарким небом пирамид. В Египте, при общем беженском благополучии, эта группа оптиматов резко выделялась от прочих своей изысканной жизнью. Не мог же король Англии принимать одинаково всех гостей, как черную, так и белую кость.
Родина покамест их не интересовала. Три года вольготной жизни, да еще в перспективе английское подаяние на целый год, убили в них всякую мысль о доме, где сейчас такое безобразие, где Россия, но не их Россия. Они не прочь ехать туда, но когда Врангель, царь или Антанта обеспечит им возвращение прямо в тишину их дворянских гнезд под пленительную сень вишневых садов.
Послушать их речи, можно подумать, что никакой революции в России не произошло, колесо русской истории остановилось на феврале 1917 года, а эти милые люди, совершив увеселительную прогулку в страну пирамид, завернули из любопытства в страну братушек.
- В моем полку...
- В моей губернии...
- Нынешний государь... Они живут мечтой.
- Спросите губернатора...
- Не могу я командовать полком, раз я генерал-лейтенант.
- По своему положению я имею право требовать прибытия суда в полном составе к себе на квартиру.
- Нет, Туркестана я не возьму... В Финляндию генерал-губернатором согласен.
Ни о каких новых веяниях, даже в той же эмиграции, эти господа не хотят слышать. Уже в Варне, в карантине, они показали себя, точно люди, свалившиеся с луны.
- Mon dieux, кого там жандармы бьют... Студента, что ли? - спрашивает изящная, выхоленная дама у «руснака» спекулянта.
- Нет, бывшего русского офицера, который пирожками торгует. Видно, не дал жандарму взятки.
- Офицер продает пирожки? Какой ужас... Как можно низко пасть! Так ему и надо, что не бережет честь мундира.
- Арестовать, схватить, под суд! - вопил генерал барон Розен, увидя одного интеллигента, продавца газет, у которого один «египтянин» купил «Вестник Земледельца», орган дудаковского «Сельскохозяйственного союза».
- Что, в чем дело, ваше высокопревосходительство? - испуганно спрашивали санитары беженского лазарета, которым заведовал барон.
- Арестовать его, большевистскую газету продает... Арестовать!
- Виноват, чего вы разорались; здесь Болгария, здесь можно продавать все газеты! - отгрызался продавец.
- Арестовать... Какая Болгария? Эту Болгарию мы создали... Вести его.
Улыбаясь, продавец доходит с санитарами до первого попавшегося жандарма, который, разумеется, отпускает «арестованного». Барон в отдалении разводит руками.
Сюда, в эту же Болгарию «Общеказачий Сельскохозяйственный союз» привозил из Константинополя все новые и новые партии русской нищеты, метавшейся в поисках куска насущного хлеба. Эти отщепенцы день слонялись на пристанях Серкеджи или Галаты, не зная, где проведут ночь, под забором у Святой Софии или среди развалин ипподрома. Они забыли думать о войне, забыли уже Врангеля; все их помыслы уходили на то, как бы не протянуть от голода ног. Кто посмышленее, поэнергичнее и побессовестнее, спекулировал нагревая своего же брата-эмигранта. Другие воровали, мошенничали, сводничали. Третьи устраивали тараканьи бега или торговали тещиными языками. Слабые окончательно и бесповоротно отравлялись зловонными испарениями мирового города, теряли даже человеческий облик, гибли или приближались к гибели и, во всяком случае, умирали морально. Константинополь почти в течение трех лет был свалочным местом балканской эмиграции; теперь эту кучу мусора разгребли во все стороны.
В раздольной, светлой, идиллической Болгарии эти отбросы, еще не совсем омертвевшие, могли ожить. Кто хотел работать, находил физический труд, обеспечивая себе по крайности куском хлеба. Кому осточертела жизнь в человеческой куче, мог уйти в села, в девственные дебри и трудиться бок-о-бок с простыми, честными селянами, не волнуя себя видом богатства, довольства и роскоши, которые уживаются в Константинополе рядом с вопиющей нищетой.
На южных склонах Восточного Балкана, поросших мощным лиственным лесом, еще во время мировой войны, с легкой руки немцев, наводнивших тогда Болгарию, началась усиленная эксплуатация лесных богатств. Война кончилась. Маленькая страна, невольно втянутая в мировую бойню, дорого поплатилась за политику своего царя Фердинанда. Хищники-победители задались целью высосать из Болгарии все ее соки, под видом возмещения их военных расходов (репараций).
И лесные работы в Балканах закипели для обогащения французских и английских капиталистов…
На лесных работах и на постройке «железницы» - узкоколейки находит себе пропитание не одна тысяча и «дудаковских» казаков, и бывших врангелевцев, и всех, кто любит честный труд. Тяжелы условия их работы, и нет покоя от тоски по родине.
Утро... Тихо, почти бесшумно, поднимаются «руснаки» со своих лесных логовищ. Кроватью им служит ряд постланных на земле бревен, постелью - листья буков и дубов, и подушкой - рабочая одежда. У некоторых, более заботливых хозяев эти логовища прикрыты навесом из обрубленных ветвей, большинство же пользуются природным пологом - голубым небом. Как тени, начинают мелькать между деревьями люди, но голосов почти не слышно. И особенно не слышно ужасающей русской ругани, от которой уши вянут. Не верится, что на крошечном участке копошится несколько сот человек, - до того тихо. Работа перевоспитала даже самых буйных, горластых врангелевцев, облагородила их…
- Думают ли у нас в России, что мы дуже больше не армия, что мы разбрелись и работаем, что мы за свою дурость отбываем каторжный труд.
- До нас там теперь! Подумаешь, какой ты кум королю выискался, чтоб еще о тебе думать. Народ нас и из головы выкинул наверно...
- А если помнят, так не добром. Думают, как бы чорт их не принес еще раз разорять русскую землю.
- Врангеля бы сюда, да с атаманом Богаевским в пристяжную: пусть попробовали бы, сколь рыхла балканская землица.
Тема для разговоров одна и та же на отдыхе и во время работы: мечты о доме и злые, недобрые слова по адресу своих бывших белых вождей.

Мысль о родине давно уже бродила буквально у всех, кто порвал связь с армией и не исповедовал монархического символа веры…
Движение в низах к примирению с Советской властью не ускользнуло от шпионов Врангеля. В Карловичах Стремских, где было «седалище Главнокомандующего Русской армией», учли опасность, угрожающую «национальной России», и решили ее встретить лицом к лицу. Идейному порыву там предполагали противопоставить наемный труд агитаторов. Требовались средства. Они нашлись.
В руках Врангеля, помимо черноморского флота, находилась петроградская ссудо-сберегательная касса. Лучшие суда к этому времени уже были загнаны, а вырученные деньги пошли на содержание персоны Главкома и его друзей, бесчисленных шпионов, на подкармливание политических деятелей типа Маркова II и социалистов типа Бурцева и Алексинского, на свою белогвардейскую прессу и даже на орлов. Голодающая Россия нуждалась в каждом катере для подвоза хлеба из-за границы, а эта публика с легким сердцем проедала черноморский флот.
Настала очередь за ссудо-сберегательной казной, которую в 1917 году, во время наступления немцев, вывезли на Кубань в г. Ейск. Здесь она попала в руки белогвардейцев. Во время гражданской войны сюда складывали добро, награбленное со всей России. Сюда отправляли драгоценности, отобранные у пленных красноармейцев и преступного мира; сюда складывали добро из музеев, - словом все, что не расходилось по рукам. При эвакуации ее вывезли в Каттаро, порт в Югославии. Теперь барон решил ее загнать и искал покупателя, как раз в то самое время, когда вся контрреволюционная пресса подняла невероятный вопль по поводу изъятия Советской властью церковных ценностей. Нашлись американские спекулянты, которые были не прочь погреть руки у русского добра. Чтобы избежать скандала, неминуемого ввиду того, что среди «товара» имелись уникумы, редчайшие предметы исторического значения и художественные произведения, американцы изъявили желание купить только лом серебра. Хитроумного барона это не остановило.
Верные люди, чуть не целая сотня офицеров, начали превращать в негодность редчайшие предметы, серебряные модели памятников, траурные венки с гробниц, призовые спортивные чаши и братины, предметы церковной утвари, ризы с икон и т.д. Во время «работы» не обошлось без воровства. Офицер Богачев похитил бриллианты, извлеченные из лома, и сербский суд закатал его на полтора года в тюрьму. Наконец, в Каттаро прибыл пароход и увез в Америку плоды вандальской работы в размере 700 ящиков, по 15 пудов в каждом.
Русские круги в Сербии поговаривали, что Пашичу и министрам кое-что перепало от этой операции. Сербская печать возмущалась поступком барона. Этот грабеж среди бела дня обсуждался на все лады. Портрет героя сенсационного происшествия долго не сходил со страниц газет, обсуждавших эту серебряную панаму.
Так или иначе Врангель ликовал. Деньги были добыты, и в большом количестве.
Казачьи атаманы тоже готовились. Вдовенко, вождь весьма малочисленных терцев, и его «правительство» умудрились спекульнуть нефтеносными землями близ г. Грозного. Нашелся какой-то чудак, который пошел на уру и дал в виде задатка четыре миллиона франков. Кубанское правительство было беднее церковной мыши и довольствовалось теми крохами, которые перепадали от Врангеля. Зато донской атаман ген. Богаевский не стеснялся в средствах.
Из числа случайных людей, всплывших на поверхность в эпоху гражданской войны, прогремевших, как пустая бочка, и в конце концов скрывшихся не по доброй воле с российского горизонта, наиболее бесцветными и наиболее бездарными в белом стане принято считать Африкана Богаевского.
Войсковой наш атаман –
Он в политике профан,
пели про него казаки еще во дни его величия и славы.
- Божья коровка! - именовали его видные фигуры.
Политика этого неудачника была несложна и заключалась в нескольких словах:
- Как прикажете, ваше превосходительство.
Стоит во главе южно-русской контрреволюции Деникин - поклон Антону Ивановичу. Забирает власть Врангель - реверанс перед Петром Николаевичем.
Покорный, робкий, угодливый Африкан Богаевский никому не мешал, никому не противоречил, жил и жить давал другим. Фронта он не любил и больше занимался мирными делами - посещал военные училища, давал обеды, производил кого нужно и кого не нужно в генералы за пирушками. В войске Донском образовался особый сорт «африканских» генералов, получивших это звание во время кутежей с атаманом. Когда на фронте грохотали пушки и лилась с обеих сторон русская кровь, в атаманском дворце в Новочеркасске гремела музыка, лилось вино, разносились крики ура.
- Войсковой ресторан №1, - звали казаки атаманский дворец.
Но блаженные времена миновали...
Атаман в три счета оказался сначала в Крыму, затем за границей. В Крыму он выдал головою Врангелю командующего Донской армией ген. Сидорина и начальника штаба ген. Кельчевского, которого врангелевский суд осудил на каторгу за попытку соглашательства с большевиками.
За границей атаман в первую голову постарался отделаться от Войскового Круга, который протягивал руку к донскому серебру. Круг тоже был обвинен в большевизме, и французы сослали его из Константинополя, былого центра мира, в захолустный болгарский городишко Мессемврию, известную разве тем, что она была родиной вымышленного Сенкевичем Хилона Хилонида. Избавившись от опасного конкурента, Богаевский начал бесконтрольно распоряжаться ценностями войска Донского…
Хорошо жилось атаману в Болгарии. Жалованье этого «старосты казаков-земледельцев» превосходило раза в два жалованье Стамболийского; министрам Болгарии не снились такие оклады, какие получали «министры» Богаевского. Все блага жизни, до особняка включительно, находились в распоряжении атамана, и даже для возвеличения его подвигов существовала на его средства газета «Казачьи Думы».
Но так как пятна - удел даже солнца, то не обошлась без них и вольготная жизнь Африкана Богаевского. Его беспокоило настроение казаков. Эта дерзкая «козуня» становилась все нахальнее, требуя поделиться донским добром. Атаману это было несподручно. Он мог всех казаков произвести хоть в генералы, это ничего не стоило, но не мог допустить прикосновения их к денежному мешку.
- Придешь в атаманскую канцелярию за способием, - рассказывали казаки, - маячишь-маячишь, наконец кого-нибудь поймаешь, заявишь просьбу. «А ты почему, мерзавец, ушел из полка? Небось в Россию думаешь ехать? Таким не помогаем». Ответ ясен. Поворот от ворот. Приходит другой гундоровец или платовец... Этот уже честь-честью, в погонах и шапка набекрень. «Так и так, нельзя ли маленькое способие, ботинки изодрались». - «Ты в полку числишься?» - «В славном Гундоровском, желаю умереть за веру, царя и отечество». - «Так чего ж ты, станичник, лезешь: в полку вам паек дают и о вас заботятся, там и проси ботинки. А мы помогаем только беженцам»…
Зловещие признаки надвигавшейся бури атаман заметил своевременно. Его агенты, станичные атаманы, сообщали ему о казачьих настроениях. Атаману тоже понадобились средства для борьбы. В его распоряжении находилась «мамонтовская добыча», драгоценности, награбленные Мамонтовым в знаменитом рейде и принесенные в дар войсковому правительству еще в 1919 году. Теперь это серебро, еще не проеденное, ликвидировали.
С помощью денег, вырученных от этой торговой операции, атаман, как и Врангель, думал затушить пламя безудержного порыва его бывших подданных на родину.

Дождь резолюций сыпался отовсюду в центр «Земледельческого Союза», и отовсюду сообщали, что казаки считают свое дальнейшее пребывание на чужбине преступлением. Оживилась и деятельность Совнарода (Союза возвращения на родину), который с течением времени превратился в технический аппарат по переброске репатриантов в Россию. Один Союз идейно подготовлял низы для России, другой начал готовить материальные средства для организации переезда.
- «Мы открыто признаем Советское Правительство единственной законной российской властью, признанной народом и им поддерживаемой. Мы все проникнуты горячим желанием скорее слиться с Российской Рабоче-Крестьянской Красной Армией, ей одной отдать свои силы и способности!» - гласило воззвание большой группы офицерства, с несколькими генералами во главе.
В эмиграции в царстве Врангеля и под сенью Рейхенгалля это была уже целая революция. Россия №2, гордившаяся тем, что «народ» идет за нею против узурпаторов-большевиков, получила страшный удар. Однако она решила дать бой за удержание этого народа.
В Болгарии, среди эмиграции, расколовшейся на два фронта, началась борьба.
Мириады врангелевских и атаманских агентов всей массой повели атаку на деятелей советского фронта. Там, где не решались противостоять словом, действовали хулиганскими приемами: срывали афишки с объявлениями о времени казачьих собраний, подсылали пьяных негодяев в заседания отделов «Земледельческого Союза» устраивать скандалы, дискредитировали руководителей обоих Союзов…
Всякого, кто открыто заявлял о своем переходе на советскую сторону, мигом развенчивали и забрасывали грязью. Профессор Э.Д. Гримм тотчас же обратился в земгусара от науки. Известный конник ген. Секретев - в обозного казака. Даже знаменитый путешественник Ф. Нансен, столь много сделавший для России, - в Карпантье от географии. Сразу блекли таланты, забывались подвиги, взводились поклепы самого мещанского свойства. Будучи не в силах бороться идейно, белогвардейщина отводила душу в том, что клеймила со сладострастьем всякого, кто имел мужество открыто раскаяться в своих заблуждениях пред Советской Россией.
На Россию лгали теперь неслыханно, чудовищно...
- «Куда вас ведут? Опомнитесь! В Саратовской губернии голодающие поели все леса!» - писало «Новое Время».
- Может быть, и всю Волгу выпили? - иронизировали низы. Каждый номер этой газеты сообщал о восстаниях в России, об успехах Антонова, солдата Петрова, украинских атаманов Золотого Зуба и Батьки Правды, о грандиозных еврейских погромах, о растущей жажде крестьянства поскорее уплатить деньги за землю помещику и получить бумагу с гербом.
- Ну-ка, где сегодня Суворины-сыновья устроили восстание? Э, да они уже и Пензу взяли! - шутили даже сами монархисты, раскрывая номер этой газеты.
В России, оказывается, появились змеи, которые нападали на деревни и даже съедали живьем вооруженных красноармейцев. У женщин прекращались их особые физиологические отправления. В одной из московских школ, благодаря совместному обучению, две девочки забеременели, и Луначарский лично явился на урок и поздравил их «первыми матерями свободной русской школы».
Воскресшее в Белграде «Русское Дело» упражнялось в том же духе. Номера обеих этих газет вагонами привозились в Болгарию и разбрасывались во всех углах. Вместе с софийскими «Русью» и «Казачьими Думами» они преподносили русским беженцам такой букет лжи, клеветы и провокации, что только самый недобросовестный человек не отворачивал носа от этого навоза.
Больше всего боялись сношений беженцев с домом, зная, что письма с родины - самый лучший агитатор за возвращение. В полках - там просто устроили цензуру и все благоприятные для Сов. России письма уничтожали. Кто жил на воле, тот переписывался свободно. Многих казаков звали домой и даже требовали приезжать, чтобы хозяйство не разрушилось в конец.
- Эти письма пишут под дулом комиссарских револьверов! - объясняли белогвардейские газеты и агенты.
- «Один юнкер Атаманского училища получил из дому письмо самого невинного содержания. Под маркой оказалась приписка: «три брата расстреляны в день получения письма», - сообщало «Русское Дело».
- Из России в Варну привезли партию вина. На этикетках была надпись: «Ни в коем случае не приезжайте, всех расстреливают!» - вторило «Новое Время».
В «Казачьих Думах» на расстрелах набил руку генштабист Сысой Бородин, «лемносский генерал», в 1919 году стоявший на платформе эсеров, в 1920 г. - на советской, в 1921 г., после производства Врангелем в генералы, - на монархической. Узнав фамилии уехавших в Россию, он постепенно выводил их в расход на страницах «Собачьих Дум», - как величали эту газету казаки. Случалось, что ему давали ошибочные сведения, и он уничтожал тех, которые преспокойно жили в Болгарии. Бывало и так, что он получал письма от «расстрелянных» из России.
- «В России уничтожают решительно всех, кто переписывается с эмигрантами!» - Таково было общее заключение белогвардейской прессы. Бели не хотите губить родных, бросьте писать им письма.
- Бедные мы люди! На чужой земле нам не позволяют даже вспоминать свой Сион! - иронизировали казаки. Право, в плену врангелевском хуже, чем в вавилонском.
Особые агенты - их прозвали «пугачами» - ходили по базарам, казачьим казармам, общежитиям, везде, где есть трудящийся русский люд, и, выдавая себя за очевидцев, только что прибывших из России, рассказывали три короба всякого вздору. Иногда они являлись и на публичные собрания.
- В Катеринославской губернии, - ораторствовал один такой пугач в собрании в Варне, - умерло 10 миллионов народу с голоду, а в Херсонской - дак целых 15.
Дали бы ему лишних 20 лев, так он всю Россию уморил бы вместе с Лениным! - послышалась реплика.
Когда такой «пугач» видел, что его скоро изобличат, предусмотрительно перекочевывал на другое место.
В Варне, еще со времен прибытия галлиполийцев, долгое время подвизалась «старушка». Седая, благообразная, кажется воплощенная правда и святость.
- Корниловцы ведь это, не так ли? - спрашивала она орлов.
- Корниловцы, сударыня, а что?
- Не могу ли узнать, поручик Гусев с вами?
Старушку ведут к полковому адъютанту.
- Такого в списках полка нет.
- Странно! - изумляется старушка. - А мне в Чека сказали, что он в Корниловском полку.
- Виноват, сударыня, вы сказали в Чеке? В какой Чеке? - Подле старушки уже толпа.
- В севастопольской, в самой настоящей. Прочитала я раз список, публикуют они о расстрелянных, вижу поручик Гусев. Разорвалось мое сердце на части. Не мой ли, думаю, Васенька? Пошла в Чеку. «Нет, говорят, это не твой; твой Васенька, - тут посмотрели они в книгу такую большущую, - еще сидит в Галлиполи, в Корниловском полку. Ничего, говорят, доберемся до него, пусть сюда явится». И все-то они знают, окаянные. Продала, что могла; думаю, поеду в это Галлиполи, предупрежу моего Васеньку, чтобы никак не ездил. Выбралась из этой Совдепии, добралась до Варны... тут узнала, что вы сами сюда едете.
Старушку утешают, расспрашивают. «Достоверная» информация о России так и льется потоками из старческих уст. Теперь таких старушек и стариков развелась целая армия. Только теперь их дела обстояли хуже.
- Доброго здоровья, станичники.
- Зравствуй, дидок.
- Где, ребетенки, работаете?
- На Пернике... Вот приехали в столицу, наведаться у Дудака насчет возвращения. Когда это союз двинется всем миром... Ждать надоело.
- Вот и я на старости лет по тому же делу... Из Казанлыка... Домой тянет... своя степь, своя хата, своя худоба... И хочу, и не хочу. Опасное это дело, братцы, как подумаешь.
- А что, отец?
- Да как же? Вот не дольше как две недели приехала молодица, младшего сынка женка, ужасы рассказывает.
«Пугач» дает волю своей фантазии.
- Все это, отец, мы слышали, только не от твоей невестки, а от Сысоя Бородина в «Казачьих Думах».
Надоели нам басни. Никакому чорту теперь не верим.
- Эй, братцы, - тяжело вздыхает сердобольный старик, - видно, жизнь вам надоела?
- Слушай, старина! Заткни грязной онучей свою поганую глотку, да больше не бреши.
У «пугачей» каждую неделю кто-нибудь приезжает, дочери или невестки, или сами они «только что на прошлой неделе» приехали.
Тех же, кто действительно приезжал из России, обрабатывали с помощью золота.
В сентябре один из перникских рабочих, быв. войсковой старшина Лазарев, получил уведомление от своей супруги из России о том, что она выхлопотала разрешение и выезжает в Болгарию. «Донское правительство», узнав об этом, не только обласкало счастливого мужа, но и снабдило некоторой долей денежных знаков для достойной встречи супруги и для обзаведения необходимым для семейной жизни инвентарем. По странной случайности судьбы, г-жа Лазарева прибыла в Перник и явилась в казачий барак в отсутствие мужа. Казаки, конечно, немедленно обступили ее и начали расспрашивать про домашнее житье-бытье. Ничего не подозревая дурного в сообщении правды, Лазарева с чисто женской искренностью и непосредственностью поделилась своими наблюдениями, сообщила о благополучном проживании дома возвратившихся казаков, об отсутствии репрессий в отношении их и т.д. Агенты Богаевского, проведав о таком неожиданном обороте дела, поспешили отправить неудобную свидетельницу в Софию, в «донское правительство», для надлежащей обработки сырого материала…