April 22nd, 2020

Иван Калинин о белоэмигрантах в Болгарии. Часть V

Из книги Ивана Михайловича Калинина «В стране братушек».

Возвращенское движение неведомыми путями стало проникать и в Сербию, где беженская масса была скована по рукам и по ногам. Здесь каждый русский прикреплялся к той или иной колонии, которыми заведовали по преимуществу бывшие жандармы. Заикнуться о России здесь не все решались. Кто дерзал, тот легко мог угодить в лапы к страшному Тарасевичу. Этот русский жандарм состоял на сербской службе и, за неимением настоящих русских коммунистов, с удовольствием фабриковал их сам. Слово протеста против жульнической раздачи пособия, резкое выражение по адресу «старшего в чине», критика мероприятий Врангеля или неявка на молебен в «царский день» для Тарасевича были достаточными поводами, чтобы считать таких крамольников коммунистами и гноить их в сербских тюрьмах. Вся корреспонденция русских проходила через него. Около 5000 писем были им уничтожены по той причине, что они пришли из России.
В колониях царило крепостное право. Без разрешения начальника никто не имел права выезжать за пределы колоний. От него зависела судьба и благосостояние каждого беженца. В колониях приходилось держать ухо востро, а язык за зубами. Дух Аракчеева витал над русскими в этой стране и тысячи добровольных полицеймейстеров зорко следили за настроением эмигрантских низов.
[Читать далее]А низы, одни и те же, что и в Болгарии, мысленно давно уже откололись от Врангеля и тоже ежечасно и ежеминутно думали о родине. Как только стало известно о том, что затевается в Болгарии, многие всеми правдами и неправдами потянулись в Болгарию.
«Гарнизоваться» на родину.
- Как у вас в Сербии отнеслись казаки к манифесту блюстителя? - задавали им в Болгарии вопрос.
- Эти манифесты валялись под заборами. Кто же не знает Кирилла... Еще с Макаровым тонул, да не дотонул. Золото-то пошло на дно, а что легковесное, то всплыло. И вот, глядикось, до престола докатилось. Когда же эти цари перестанут дурачиться?
Трюк Кирилла не удался. Сами верхи из-за него переругались. Правоверные монархисты не могли ему простить появления в Государственной Думе во главе гвардейского экипажа в первые дни переворота. Революционер! Куда ему до Николая Николаевича... Это настоящий столп. В результате кирилловцы и николаевцы перестали раскланиваться друг с другом.
«Народ» России № 2 не внял зову блюстителя. Царь-батюшка даже и в эмиграции провалился. Русский Кобленц по-прежнему оставался без главы.
Чем больше противодействовали белогвардейские круги возвращенскому движению, тем сильнее оно разрасталось. Сама того не подозревая, белогвардейская пресса играла на руку своим врагам. Руганью по адресу лиц, стоящих во главе движения, она создавала им имя; противодействием возвращению на родину она популяризировала эту идею; титулуя деятелей Союзов агентами Москвы, она повышала их удельный вес в глазах низов…
«Измена» и «предательство» царили на каждом шагу. Атаман не успевал разжаловать одну партию офицеров, «продававшихся Москве», как на смену им выступали новые... Под конец на офицеров атаман махнул рукой.
- Вы-то, казаки, куда прете? - исступленно вопил он в своих «Письмах к донцам», - зачем вы едете домой? Ведь там голод, там разорение...
- Потому и собираемся домой, - отвечали казаки, - что там голод, что там разорение. Надо же помочь семьям... Одним бабам разве под силу справиться с разорением.
Сытый, обеспеченный атаман и обездоленная казачня говорили на разных языках.
В «войсковых частях», точнее в рабочих артелях, в связи с призывом на родину воцарилось полное разложение.
Врангель и донской атаман увеличили подачки и обещания, особенно последние. Забрасывали газетами. Напустили тучи опытных информаторов. В те дни и часы, когда «союзники» назначали свои собрания, начальство приступало к раздаче вещей. Но люди тайком записывались в Союзы. Про кого узнавали, исключали с котлового довольствия, выгоняли из болгарских казарм.
- Большевистская сволочь!
Болгарские фабриканты, по доносам русских инженеров или по своей инициативе, безжалостно рассчитывали «коммунистов», т. е. записавшихся в Союзы. Из фабричных общежитий их выгоняли с полицией, хотя и земледельческой, но охотно служившей буржуазии за мзду. Газеты блока, по-прежнему обмениваясь статьями с белогвардейскими, травили и провоцировали деятелей возвращенских организаций.
Ничто не помогало. Движение разрасталось. Все новые и новые группы офицерства открыто заявляли о своем желании вернуться под власть Серпа и Молота, отряся прах врангелевщины от ног своих. Казалось, даже кости русских воинов, погибших в освободительную войну, тоже тянутся из могил туда, на родину.
Советская Россия побеждала Россию №2.

Штабы тоже переживали скорбные дни. Их окружала ненависть болгарских низов. С презрением глядели на них и свои, вставшие на советскую платформу. Штабная братия сократилась, поджала хвосты и, мало думая о походе на Россию, много заботилась о куске хлеба на завтрашний день. Полуголодная, бездельная жизнь в глухих городишках окончательно деморали- зировала и разложила всех от мала до велика.
- Вот жизнь в Свищове, - пишет корреспондент софийской газеты «Новая Россия» (№20), - где расположен кадр 1-го корниловского артиллерийского дивизиона, состоящего почти исключительно из верных офицеров. Они не хотят идти на работу, ибо можно ли опускаться до грязного, черного труда, когда впереди предстоит «великая задача по воссозданию родины». И офицеры занимаются только тем, что ожидают момента, когда их позовут «воссоздавать». А пока среди них процветают мирные занятия: сплетни, ссоры, драки, без которых не проходит ни одного дня, обливание друг друга помоями, пьянство... и воровство. Обкрадывают, главным образом, друг друга, потому что у чужих «опаснее», могут и в тюрьму посадить, и тем помешать будущему воссозданию родины. Кражи - обычное повседневное явление. Нередко можно наблюдать на улицах сценки, как один «воссоздатель» смертным боем бьет другого, выкрикивая: «Я тебя, сволочь, в котлеты превращу, я тебе покажу, как воровать брюки!» Иногда же дело разрешается просто в полиции». Далее корреспондент описывает случай похищения 120 тыс. лев тремя высшими штабными офицерами у одной дамы и о том, как болгарская полиция упрятала в тюрьму благородных рыцарей, стремящихся к восстановлению своей родины.
Полная безответственность породила систематические растраты казенного, точнее французского и американского обмундирования. Решительно ничем не рискуя, каждый, у кого состояло на руках это имущество, распоряжался им, как своим собственным. Когда, перед 17-го сентября, болгарские власти выселяли из Велико-Тырнова остатки кутеповского штаба, там остались тайные склады разного добра. После «двубоя» интенданты и разные хозяйственные чины явились в Тырново и начали распродажу в свою пользу шинелей, шаровар, ботинок, бязи, совершенно игнорируя интересы орлов, ободравшихся на работах.

Чтобы спасти хотя бы остатки кубанской дивизии, работавшей в Сербии, Врангель предпринял force major - организацию хотя бы самого ничтожного десанта на Кубань. Надеялись, что один только слух об этой боевой операции произведет потрясающее впечатление. Низы привыкли к мысли, что война кончена и воевать иностранцы не позволят, - десант опровергнет это мнение и остановит от мирного возвращения в Россию тех, у кого еще не совсем прошел военный угар или кто много нагрешил против своих соседей по станице. Далее, рассчитывали, что появления хотя бы горсти бойцов из-за моря для поддержки зеленых может вызвать недоверие Советской власти к возвращающимся, репрессии в отношении местного населения и т. д. и что сведения об этом остановят мирное движение казачества в Россию. Врангель готов был какой угодно ценой сорвать репатриацию.
Слухами о десанте и раньше кормили казаков. Во время лемносского сиденья информаторы то и дело поджигали их против распыления, утешая тем, что в Константинополе уже все готово к отплытию десанта. Тогда называли даже начальника экспедиции - необычайно популярного среди грабительских элементов - Андрея Шкуру, который для благозвучия называл себя Шкуро! Говорили, что французы одобряют это предприятие. Теперь снаряжение десанта было уже не слухом, а фактом.
Имя ген. Покровского, другого виднейшего из героев белого стана, выплыло из мрака забвения в связи с предполагаемой операцией. Шкура, ограбивший пол-России, в это время почивал на лаврах в Париже, лелеемый, и эс-эрами и сторонниками «блюстителя российского престола», быв. вел. кн. Кирилла Владимировича. Иные, подобные ему герои белого стана уже закончили свое земное поприще, другие безболезненно перешли в противоположный стан, осознав свои грехи пред рабоче-крестьянской властью. Из всех наличных головорезов в эмиграции бесспорно самым отчаянным следовало признать Покровского. По жестокости в свое время он стоял на первом месте.
Несомненный садист, он ввел бессудные расправы в такой обычай и так безжалостно расправлялся с «причастными к большевизму лицами», что его товарищ по боевой работе Андрей Шкура в сравнении с ним казался ангелом. В 1918 году при занятии этими генералами группы Минеральных Вод ген. Покровский соорудил такой частокол виселиц, что более слабонервный Шкура бросался в ноги к своему соратнику, старшему в чине, и умолял пощадить того или другого, менее виновного. В стане белых про Покровского рассказывали ужасы. Говорили, что в некоторых случаях он сам лично производил расправы. Однажды, захватив в плен старого кадрового полковника, служившего в Красной армии, он пригласил его к себе в вагон для беседы. Окидывая собеседника своим пронзительным, леденящим душу взглядом, он задал полковнику ряд вопросов, на которые тот, привыкший за годы службы ко всякого рода начальству, отвечал совершенно хладнокровно и не подозревал ничего дурного. - «А, сволочь! у большевиков служить!» внезапно заревел Покровский, и полковник с пробитым пулею черепом грохнулся на пол. В начале 1919 года в корпусе Покровского находился так называемый «легион чести», сформированный за границей Антантой из русских военнопленных и переправленный к Деникину. В бою на реке Маныч этот легион выкинул белый флаг, не желая сражаться с братьями. Заметив это, Покровский приказал своим кубанцам хотя бы некоторую часть легиона загнать в тыл и не допустить перехода к неприятелю. Казаки в точности исполнили это приказание, отбив человек 70 легионеров от остальной массы, перебегавшей к красным.
Загнанные в клуни, несчастные были живьем сожжены на потеху Покровского.
В Крымский период этот герой оставался не у дел и отдыхал в Сербии после всех своих подвигов. Теперь звезда его снова всплыла на эмигрантский горизонт. Ему ничего не стоило навербовать десятка два безработных кубанских генералов и полковников. Находились и казаки, согласные ринуться в авантюру, преимущественно из числа таких, которые грабили со Шкурой Россию, мирились с Советской властью на Черноморье, снова восстали во главе с Фостиковым, запятнали себя тысячью преступлений и предпочитали разбойничать в горах, нежели являться на родину с повинною.
Проникнув в Варну, Покровский создал здесь «штаб десантной операции». Для большей безопасности сам он поселился у сербского консула, посвященного в планы и даже выручавшего организацию деньгами. Донской атаман Богаевский тоже обещал уделить кое- что от щедрот своих на предприятие. Неважно обстояло дело с вооружением. Винтовки, скрытые врангелевцами в земле, пришли в полную негодность. Склад ручных гранат в Софии открыла полиция прежде, чем успели их перевезти в Варну. Конспирация тоже оставляла желать много большего. По приказу Покровского, убили ген. Муравьева, атамана варненской кубанской станицы, которого подозревали в излишней болтливости. В самый разгар работ по починке шхуны понадобились добавочные средства. Покровский немедленно командировал в Сербию своего адъютанта Моисея Власова с письмом к ген. Боровскому. В этом интересном документе, впоследствии перехваченном, отразилась вся натура Покровского. «Если банкиры, вроде Гайдукова, не дают денег, то надо применить старый эсеровский метод: - стукнуть по одной голове так, чтобы оглушить все остальные», писал он, подбивая своего единомышленника на террористический акт с целью добывания денег.
Власова задержали в Софии, на вокзале, где существовал особый пропускной пункт для русских, приезжающих из Сербии или уезжающих туда. Письмо ген. Покровского попало в руки полиции. Правительство встревожилось не на шутку, узнав о подготовке на болгарской территории «десанта» в Россию.
В Варне начались почти поголовные аресты русских…
Известие о подготовке «десанта» Покровским вызвало бурю негодования в среде сторонников Советской России. Провокационную цель этой экспедиции не понимал разве только ребенок. Низы, уже готовые к отправке на родину, увидели, на какие средства были способны белые вожди, чтобы помешать примирению белых с красными. Газета «Новая Россия», орган Союза возвращения на родину и Общеказачьего земледельческого, напечатала полностью письмо Покровского, а один из редакторов, А. М. Агеев, поместил боевую статью против тех, кто вызывает Советскую власть на репрессии, а после кричит о красном терроре.
Агеев во время гражданской войны служил адъютантом командующего Донской армии ген. Сидорина. Когда последний, осужденный врангелевским судом на каторгу «за попытку соглашательства с большевиками», был помилован и выслан за границу, Агеев разделил его судьбу. После крымской неудачи и появления Врангеля на Балканах молодой Агеев почти одним из первых выступил устно и в печати против зарубежной белогвардейщины. Прибыв в 1922 г. в Болгарию из Чехии, он совместно с Дудаковым встал во главе Общеказачьего земледельческого союза. В то время, как раскрылась авантюра Покровского, он только что вернулся из Москвы, куда ездил ходатайствовать о скорейшем, прибытии в Болгарию миссии советского Красного Креста. Лично увидев русскую жизнь, по возвращении он сделал несколько публичных докладов о своих наблюдениях в России. Эффект получился колоссальный. Бредни белогвардейской прессы и агентов Врангеля сразу были изобличены живым свидетелем…
3-го ноября, в 2 часа дня, в Софии предательский выстрел смертельно ранил молодого бойца за Советскую Россию в эмиграции. Шайка бандитов Покровского, окружив помещение Общеказачьего земледельческого союза, где в это время происходило подготовительное заседание к казачьему съезду, стала сторожить жертву. Как только Агеев вышел на улицу и сел в фаэтон, один из бандитов, черкес Бейчаров, выстрелил в него в упор.
Сторонники врангелевщины встретили известие о ранении Агеева с диким восторгом. Изнемогая, они теряли всякую надежду победить Новую Россию путем идейной борьбы. По счету это было уже 8-е покушение на более видных лиц, ставших на советскую платформу.
Болгарские власти, встревоженные покушением на жизнь лица, принадлежащего к составу официальной чужеземной миссии, назначили премию за поимку убийцы. Деньги подействовали. В шайке Покровского оказался Иуда, указавший местопребывание бандитов. В ночь на 7-е ноября в пограничном Кюстендиле разыгралась кровавая драма, впрочем обычная для этого города. Болгарская жандармерия оцепила дом, в котором квартировала шайка. Ее захватили голыми руками. Только полк. Улагай успел скрыться в одном белье. Покровский начал было сопротивляться, но солдатская пуля пронзила ему грудь. Раненный в область сердца, он все-таки прожил до утра и умер в кюстендильской больнице. Так бесславно погиб один из виднейших героев белого стана, весьма богатого такими головорезами. Полное политическое невежество, совершенная аморальность, садистическая кровожадность и несомненная личная отвага - вот их отличительные черты.

После убийства Агеева террор врангелевцев перенесся в провинцию. Здесь начали уничтожать представителей «Союза возвращения на родину», руководивших отправкой новых советских граждан в Россию. Однако не помог и террор…
Врангель, сознав свое поражение в Болгарии, теперь напрягал все силы, чтобы как-нибудь перевезти остатки, - не боевых частей, а своих воинов, - в Сербию, где еще надеялся, поставив их на работы, приспособить для дальнейшей игры в солдатики. Но и сербы уже начинали на него коситься, видя, что из-под его ног уплывает почва - казачья и солдатская масса, - и остаются под его влиянием одни бездомные, беспринципные искатели приключений…
Начиная с декабря 1922 года, каждый месяц тысячи русских людей маршировали под его сенью, с пением Интернационала по болгарской столице, направляясь к вокзалу, и по Варне, направляясь к пристани. Дело репатриации наладилось, поплыли к берегам России бесплатные пароходы.
Верхи эмиграции, видя крах своих надежд восстановить с помощью армии Врангеля свое былое положение и вернуть свои богатства, в бессильной злобе шипели по адресу уезжающих, которые стройными рядами маршировали мимо них:
- Поезжайте! поезжайте! грабьте вместе с коммунистами наше добро, насилуйте наших жен и дочерей, грабьте Христовы церкви…
Тайные агенты Врангеля, разные «старушки» и «пугачи» теперь уже не смели и близко подходить к уезжающим. Разве только при самом отходе, когда концы отданы и работает машина, эти наймиты осмеливались с пристани вопить благим матом:
- Куда вы едете? Девяносто девять процентов вашего брата там расстреляют.
Находясь вне пределов досягаемости, уверенные, что их не поразит гнев уезжающих, они все-таки решались, хотя бы формально, выполнить долг своей грязной службы.
А у хозяев страны, славных, добродушных братушек, продолжалась политическая свистопляска…
Горькое время настало для тех русских людей, которые встали на советскую платформу, но не успели выбраться из страны братушек до переворота. Новое правительство поставило их в положение людей вне закона и отдало на растерзание черной сотне и жандармам Врангеля. Орлы, правда, по-прежнему остались работать в шахтах… теперь им была предоставлена свобода срывать свою злобу за свои невзгоды и лишения на своих бывших товарищах, вставших на новый путь. Болгарские тюрьмы переполнились русскими «большевиками», которых время от времени приканчивали там врангелевские контрразведчики, принятые на службу в тайную полицию нового правительства. Убийцы Агеева, разумеется, были оправданы. Недаром ведь в Болгарии воцарился «правовой строй»!




Илья Ратьковский о белочехах. Часть I

Из статей Ильи Ратьковского.

До конца весны 1918 г. гражданская война в России являлась не только явлением не повсеместным, окраинным, но и сами военные действия шли в основном вдоль железных дорог. Отсюда этот период часто упоминается как «период эшелонной войны». Безусловно, гражданская война уже успела проявить себя в виде массовых эксцессов, с большим количеством жертв с той и другой стороны, но выход на новый уровень ожесточенности происходит как раз летом 1918 г., когда уже можно говорить о массовом терроре. Причин ожесточения хода гражданской войны было множество, но одной из них стал вклад «внешних сил», в первую очередь войск чехословацкого корпуса. Военный потенциал корпуса смог резко изменить ситуацию в противостоянии сторон в гражданской войне в России.
[Читать далее]Первоначально после Октябрьской революции 1917 г. корпус заявил о своем нейтралитете и подчинении французскому командованию. Хотя чехословацкие части и участвовали в осенних боях в Киеве против большевиков. В трагических январских киевских событиях 1918 г. корпус уже не был практически задействован. Отметим только краткое упоминание в воспоминаниях питерского рабочего Чеснокова о том, что на ст. Васильково, близко от ст. Круты, был лагерь с пленными чехами, мадьярами. Они, согласно ему, просили присоединиться к отряду идущему на Киев.
Также корпус не стал основой для отражения продвижению германских войск весной 1918 г. Исключением стал ожесточенный бой под Бахмачем 8−10 марта 1918 г. Отметим, что в ходе сражения проявится типичное для легионеров явление: они не брали немцев в плен, всех убивая. После этого прямых столкновений между германскими и чешскими частями не было. Скоро руководством корпуса и советским правительством было принято согласованное решение о перемещении чехословацких частей из Курска в Поволжье (Самару). Это рассматривалось как временное явление. В том же документе от 16 марта говорилось о перемещении позднее легионеров во Владивосток для отправки во Францию.
Вместе с тем эвакуация сопровождалась не только многочисленными столкновениями местных властей и чешских солдат эвакуируемых эшелонов, но и столкновением между последними и двигавшимися в противоположную сторону австро-венгерскими пленными. Наиболее известный конфликт такого рода произошел 14−17 мая в Челябинске. Ранение легионера Франтишека Духачека брошенной из венгерского эшелона чугунной ножкой от печки, привело к расправе над Иоганном Маликом, которого чехи посчитали виновным в инциденте. Он был убит чередой штыковых ударов в грудь и шею. На следующий день последовал арест чешских солдат, а через день штурм легионерами тюрьмы с освобождением арестованных.
Неудачным решением в этих условиях оказалось указание Л. Д. Троцкого провести разоружение чехословацкого корпуса. Для этого не было необходимых военных сил и средств и это только накалило обстановку. Руководству корпуса это дало повод для выступления против советской власти. Очевидно, что стихийное недовольство легионеров своим положением, трудностями эвакуации было им эффективно использовано.
Выступление чехословацкого корпуса не было случайным — фактически его подготовка велась уже несколько месяцев — и предполагалось впоследствии. Летом 1918 г. должны были быть одновременные выступления корпуса, подпольных организаций Поволжья и Москвы. Все это вместе с одновременным усилением интервенции на Севере России. Но произошло выступление в более ранний срок.
Именно эти действия 45-тысячного чехословацкого корпуса, состоящего из пленных солдат-славян австро-венгерской армии стали толчком к консолидации антибольшевистских сил летом 1918 г. на Востоке России. Относительная немногочисленность на первоначальном этапе чехословацкого корпуса (пензенская группировка 8 тыс. человек, челябинская — 8750), большая рассредоточенность, удаленность от родины, длительный плен — все это толкало войска корпуса к установлению режима жесткой диктатуры по финскому образцу.
Этому способствовала и слабость советской власти в данном регионе, в том числе малочисленность состава и боевая неподготовленность Красной Армии. Так, в семи губерниях Поволжья числилось всего 23 484 красноармейца, из них было вооружено 12 443, обучено военному делу 2405, а готовых к выступлению 2243, т. е. приблизительно каждый десятый. Способствовала сложному положению на юго-востоке страны и плохая обученность командного состава Красной армии, разбросанность ее воинских частей, отсутствие боевого опыта и прямое предательство в рядах военспецов. Бессилие частей Красной армии дополнялось бездействием местных советских органов власти, которые ничего не могли противопоставить натиску подразделений чехословацкого корпуса, поддерживаемого часто местным населением и контрреволюционными организациями.
С самого начала вооруженного выступления захват городов и населенных пунктов сопровождался массовыми арестами советских работников и расстрелами солдат-интернационалистов. Постепенно уровень репрессий повысился, распространившись на новые категории населения. Войска чехословацкого корпуса либо непосредственно участвовали в репрессиях, либо не препятствовали осуществлять эти действия своим союзникам по антибольшевистскому выступлению. Поэтому порою сложно было разделить эти репрессии на белодобровольческие или легионерские деяния. Тем более, что позднее многие смешанные по составу военные антибольшевистские части в Поволжье возглавлялись именно чешскими командирами. Как справедливо в своей монографии, посвященной гражданской войне на Волге, указывал С. Посадский: «Смешанными отрядами командовали, за исключением Степанова, Махина и Каппеля, чехи, что признавалось нормальным, ибо чехи представляли собой «единственную реальную силу».
25 мая 1918 г. войсками чехословацкого корпуса был захвачен Новониколаевск (сейчас Новосибирск). В Доме революции было арестовано практически все советское руководство города, которое будет расстреляно спустя 10 дней — 4 июня. В этот день будут расстреляны председатель местной ЧК Ф. И. Горбань, замревтрибунала и зампредуездисполкома А. И. Петухов, член военотдела Новониколаевского горсовета Ф. С. Шмурыгин, секретарь горкома РСДРП (б), редактор газеты «Дело Революции» Ф. П. Серебренников, начштаба Красной гвардии, член исполкома Новониколаевского горсовета Д. М. Полковников. Когда родственники пришли забирать тела погибших для похорон, то выяснилось, что тела «погибших при попытке к бегству» изуродованы штыковыми и сабельными ударами. Эти события подтверждают воспоминания С. А. Шварца: «4 июня в три часа нас вывели в ограду арестного дома. Пришел офицер с клочком бумажки и вызвал пятерых наших товарищей: Серебренникова, Петухова, Горбаня, Шмурыгина и Полковникова, а примерно минут через 15 скомандовал выходить и остальным. Повели нас по направлению к тюрьме, потом свернули на Ядринцевскую улицу, к военному городку. Конвоирующих было человек 100 — конные, пешие и на велосипедах. Когда мы спускались к речке Каменке, впереди послышались выстрелы и взрыв гранаты. Один из конвоирующих нас офицеров куда-то побежал и по возвращении сообщил, что стреляли по убегающим. Вскоре мы узнали, что расстреляли наших товарищей — «пятерку». В военном городке нас посадили на гауптвахту, отобрали книги, табак, деньги. 22 сентября 1918 г. вывели ночью вторую пятерку. А. Клеппер, В. Шамшин. Их расстреляли, остальные сбежали». Писал Шварц и о гранате брошенной в камеру: заключенным повезло в том, что она отскочила от тюремной решетки… Об этом же эпизоде с брошенной гранатой вспоминал и меньшевик Спекторский. Об июньских расстрелах пяти членов исполкома упоминали и советские газеты того периода.
Организовавшая 4 июня похороны первой партии погибших Е. Б. Ковальчук (Репина) позднее, в сентябре 1919 г., вместе с группой подпольщиков будет арестована чешской контрразведкой и спустя некоторое время расстреляна. В декабре 1919 г. колчаковцами будет расстрелян первый председатель Новониколаевского горсовета В. Р. Романов, арестованный в 1918 г. на станции Кан.
Это был лишь первый город, занятый войсками чехословацкого корпуса после их конфликта с советской властью. Уже днем 26 мая подразделениями чехословацкого корпуса во главе с С. Н. Войцеховским был захвачен Челябинск. В городе произошли массовые аресты: челябинская тюрьма, рассчитанная на 1000 мест, оказалась переполнена. Все члены местного Совета были также арестованы и позднее расстреляны. Как и в предыдущем случае, основная расправа произошла спустя некоторое время. В репрессиях были задействованы как чешские легионеры, так и позднее прибывший в город отряд оренбургских казаков, численностью около 300 человек. Характерно, что по архивному свидетельству очевидца событий, «казаки подходили и просили у охраны, чтобы им дали хотя бы одного большевика, затем чтобы с ним расправиться». Казни местных советских руководителей произошли примерно в те же сроки, что и в Новониколаевске. При этом совпало даже их количество: в обоих городах погибло по 5 человек. Схожи были обстоятельства их гибели. 3 июня 1918 г. по дороге в тюрьму у моста через реку Игуменку были зарублены Д. В. Колющенко, В. И. Могильников, П. Н. Тряскин, М. К. Болейко, Ш. И. Гозиосский. А председатель Челябинского совета Е. Л. Васенко, схваченный рядом с Кыштымом, был по возвращении его в Челябинск задушен ночью в одиночном карцере прапорщиком Ругана. Известны и более поздние случаи расправ рядом с Челябинском. Так, в июне был расстрелян участник троицкого отряда Балмысов, отправившийся на побывку на родину в станицу Уйскую, примерно в 124 км от Челябинска.
27 мая войсками чехословацкого корпуса под командованием временного командира Седьмого Татранского полка капитана Э. Кадлеца велись бои под Мариинском. Несмотря на первоначальный захват города, бои за него с переменным успехом продолжались еще неделю. Все захваченные в боях члены интернационалистических отрядов, преимущественно венгры, легионерами беспощадно расстреливались. Так, 27 мая у Мариановки, после неудачной попытки коломзинского и омского отрядов разоружить чехов, был разбит советский интернациональный отряд. После боя чехи расстреляли всех раненных и пленных немцев, мадьяр и латышей из советского отряда. Их приканчивали штыками, разбивали головы прикладами. Это была общая практика поведения солдат и офицеров корпуса в период всей гражданской войны в России. Подобные случаи фиксировались многократно. «Во время боя в плен их обычно не брали, а все же попавших в плен после допроса часто расстреливали, по выражению самих чехов, «направляли в земельный комитет». Фактически чехословацкий корпус участвовал в двух гражданских войнах: в большой против большевиков, и в малой — против венгров и немцев, к которым отношение было еще хуже.
28 мая войсками чехословацкого корпуса был произведен захват третьего крупного населенного пункта — Нижнеудинска. В ходе боев в городе погибли и были расстреляны в момент его захвата около 100 человек, в т. ч. военный комиссар и председатель ревтрибунала В. А. Какоулин, сдавшийся после ожесточенной перестрелки, под угрозой сжечь дом, где находилась его семья. Был также арестован почти весь состав Нижнеудинского Совета: Д. А. Кашик, Р. Я. Шнеерсон, П. В. Лабеев, А. С. Горенский, А. Г. Страус, Н. Ф. Яманов, К. М. Петрашкевич, Лебедев и многие другие. В течение 20 дней они находились в заключении, где подверглись неоднократным пыткам. Утром 18 июня они были расстреляны за городом.
28 мая 1918 г. войсками чехословацкого корпуса был взят под контроль Миасс. Очевидец этих событий Александр Кузнецов описывал их так: «28 мая на ст. Миасс прибыли чехословаки. После двухчасового боя части РККА отступили. Взятых в плен в бою рабочих напилочного завода Яунзема и Бродиса чехи увели в лес и убили. Повешен попавший в плен Горелов Федор Яковлевич (17 лет), он казнен взводом чехов за грубость обращения с конвоем, грозил отомстить за убитых в бою товарищей». Арестованные за сочувствие к советской власти жители Миасского завода быстро познакомились с «особыми методами дознания», которые использовал унтер-офицер Петрожилка, назначенный смотрителем арестных помещений. Согласно воспоминаниям бывшего солдата чехословацкого корпуса Н. Врхлицкого, «поручик [командир очевидца], обращаясь к русским офицерам, показал на застреленных большевиков и сказал: «Вот так и мы, и вы должны расправляться с этими мерзавцами».
Неудачная попытка красных отрядов отбить город 1 июня окончилась новыми расстрелами захваченных ранее в плен сторонников советской власти. Помимо упомянутых лиц, белочехи расстреляли председателя исполкома совета рабочих депутатов Н. Свиридова, Гермака, В. Петровского. На станции Миасс после пыток зарубили А. Винокурова, П. Гарина, Е. Елоримова и Т. Елоримова, П. Желнина, А. Сабурова. Были убиты председатель ревкома Н. Романенко и председатель Совета солдатских депутатов Н. Горелов. Погибли в бою, а также попали в плен и были расстреляны В. Балдин, К. Лейман, Н. Демин, В. Жебрун и Н. Жебрун, В. Озолинь, П. Печенкин, И. Силкин, С. Спрогис, А. Унгур, М. Червяков и другие члены красногвардейского отряда. Среди расстрелянных значилось и большинство из Социалистического союза рабочей молодежи «III Интернационал», созданного в городе в 1918 г. по инициативе Василия Ганибесова (известный в будущем писатель был арестован и освобожден уже красными войсками).
«Случай «переворота» в зав. Миасса детонировал и в ст. Кундравинской, где почва к этому уже давно созрела и нужно было только решиться на это дело. Здесь не требовалось каких-либо усилий, чтобы расправиться с местными большевиками, ибо их было немного. Эти совдепщики были быстро арестованы, понеся соответствующую кару, а на место их пришли люди с патриотическим, национальным порывом, с стремлением вести решительную борьбу с красным засильем», — констатировал участник событий с белой стороны.
29 мая 1918 г. войсками чехословацкого корпуса под командованием поручика Й. И. Швеца была взята Пенза. Сразу же после захвата Пензы (в тот же день) была издана и разослана всем частям чехословацкого корпуса директива Временного исполнительного комитета легионеров. Учитывая ее значение для карательной практики подробно ее рассмотрим:
«Во вступительной части документа говорилось, что «со всеми австро-немецкими пленными, которые против нас каким-либо образом выступят, мы поступим жестоко: все будут расстреляны». Дальше в инструкции следовало
«I. Русские пленные: пленных русских перед отъездом нашего последнего эшелона отпустить, взяв обязательство, что против нас впредь не будут бороться.
II. Немцы и венгры:
а) тех, которые выступили против нас в бою с оружием в руках — расстрелять.
б) тех, которые в бою против нас не выступали, отпустить за исключением нескольких, которые будут использованы для информационных целей и для агитации среди военнопленных.
III. Чехи:
а) которые не были в чешской армии:
1. сдавшихся без борьбы отпустить как русских пленных, а если они проявят желание вступить в наше войско — не препятствовать этому.
2. с теми, которые участвовали в бою, поступить как с немцами и венграми (пункт ІІ-а).
б) которые были в чешской армии:
1. сдавшихся без сопротивления при смягчающих обстоятельствах предать эшелонному суду, по возможности тому, к которому относится их бывшая часть.
2. захваченных силой предать эшелонному суду, как братоубийц».
Издание этой директивы резко изменило карательную практику чехословацкого корпуса, увеличив градус репрессий. С ее издания репрессии теперь распространялись на более широкий круг категорий населения. Если до этого расстрельная практика легионеров преимущественно затрагивала после боевых действий военных-интернационалистов, то теперь она распространялась и на советских работников, членов партии большевиков и т. д.
Впервые эта директива была применена в Пензе, но оказала она свое влияние и на судьбу арестованных в ранее захваченных городах: Новониколаевске, Челябинске, Миассе и т. д. Неслучайны поэтому указанные выше случаи расстрелов в этих городах уже спустя неделю или 10 дней после их захвата. Июньские репрессии в этих городах в значительной степени определялись пензенской директивой.
Однако вернемся к Пензе. По данным И. Веселы, после захвата города около 250 чехословацких красноармейцев попало в плен к соотечественникам, большая часть из них ночью была уничтожена. Уже в первые дни в Пензе были многочисленные случаи расправ с красноармейцами и советскими служащими. По воспоминаниям, которые собрал к.и.н., доцент ПГПУ им В. Г. Белинского Анатолий Шариков, уже в первые два дня пребывания в городе фиксировались многочисленные случаи грабежей и изнасилований, занятия домов с выгоном хозяев на улицу. Один из красноармейцев залез под деревянный настил улицы Московской, тогда через настил его застрелили, вытащили и проткнули штыком. Улицы города были буквально завалены трупами. Согласно уточненным данным историка, при обороне Пензы погибли 300 красноармейцев, в т. ч. 128 чехов и словаков 1-го советского чехословацкого полка. Перед расстрелом эти военнослужащие избиты. Были случаи расправы и с венграми.
Оставшиеся в живых бойцы 1-го советского чехословацкого полка были помещены в отдельный вагон к чешскому эшелону и расстреливались уже по мере продвижения железнодорожного состава на Самару, вплоть до Липяг. Здесь же будут находиться и пока немногочисленные заложники из числа советских деятелей. Среди пензенских заложников числился позднее расстрелянный секретарь Пензенского исполкома Н. Г. Либерсон (1899−1918).
«До последнего момента чехословацкие палачи уверяли измученного отца убитого, что его сын не будет расстрелян.
— Ваш сын был вдохновителем Совета, но благородный человек, и мы его не расстреляем».
Его убьют в ходе традиционной для таких случаев «попытки к бегству» уже под Самарой.
Количество заложников постепенно возрастало. Возможно, что речь шла о формировании подразделениями чехословацкого корпуса своеобразного «обменного запаса». Впоследствии руководство корпуса объявят заложниками не только членов захваченного Пензенского Совета, но и Кузнецкого, Сызранского и Саранского Советов. Так, согласно сообщению советской газеты, в Кузнецке в числе заложников были взяты военный комиссар Рихтер, комиссар юстиции и мусульманских дел Ваганов, председатель ВРК Мойжес.
Между тем выступление чехословацкого корпуса ширилось. 29 мая подразделением чехословацкого корпуса под командованием выпускника Академии Генштаба подполковника Б. Ф. Ушакова был осуществлен захват Канска. Первоначально по распоряжению Ушакова пленные были отпущены. Директива была еще не доведена до частей, захвативших Канск. Однако уже 31 мая в городе будет публично казнен захваченный в бою под станцией Клюквенной начальник конной разведки красных М. Шумяцкий. Бои под Клюквенной будут происходить и позднее. После одного такого боя в плен было взято много красноармейцев. Ушаков вместе с командиром штурмового отряда штабс-капитаном Дворжаком по этому поводу даже выпустил соответствующее обращение, в котором четко делил пленных на две категории: «обманутых» русских красноармейцев и интернационалистов. Про последних, явно добавляя деталей от себя, он сообщал: «Совершенно иную позицию заняли в отношении чехо-словаков военнопленные-интернационалисты, которые стреляли в нас исключительно пулями со спиленными головками или обмоченными в какой-то ядовитый состав, вызывающий отравление крови. Образцы этих пуль у нас имеются. Интернационалистов мы в плен не берем. Германец-интернационалист Мюллер перед расстрелом обнажил грудь и показал нашим стрелкам вытатуированный на груди вензель Вильгельма, заявил: «Я до конца остался верным Вильгельму».
Впрочем, судьба начальника штаба российских войск в составе Чехословацкого корпуса Б. Ф. Ушакова будет схожей: в августе 1918 г. он будет захвачен в плен красноармейцами и расстрелян ими. Как и многие красные военнослужащие в более ранний период, он также подвергнется истязаниям перед смертью.
31 мая войсками чехословацкого корпуса под руководством штабс-капитана М. Жака захвачен Петропавловск. Все члены местного Совета — 20 человек — были расстреляны, как и четверо чехов-интернационалистов. Чехи были расстреляны в первые же часы, возможно, дни. С «красными чехами» бойцы чехословацкого корпуса не церемонились. Они априори считались предателями и подлежали безусловному уничтожению. Руководство же Совета было расстреляно позднее: расстрел 22 человек (в т. ч. членов Совета) был произведен 9 июня 1918 г. Это вполне укладывается в общую картину майско-июньской карательной практики чехословацкого корпуса. Согласно данным советских газет, общее количество расстрелянных в городе было 40 человек, в т. ч. 2 женщины.
31 мая войсками чехословацкого корпуса заняты станция Тайга и Томск, где были произведены также массовые аресты, а позднее — расстрелы. Так, в Томске уже в первые дни после захвата города в тюрьмы было брошено 1485 человек. Отметим, что в тюрьме оказалось и много представителей профсоюзов. Среди них «более 40 руководителей профсоюза горнорабочих, в том числе два члена Западно-Сибирского бюро этого профсоюза — И. Л. Наханович и И. Н. Кудрявцев. Многие из работников профсоюзов были расстреляны белогвардейцами еще летом 1918 года».
Новыми властями предпринимались попытки замолчать случаи расправ в Томске и объявить их выдумкой. Так это произошло в отношении Шведской миссии, которая указывала в своих докладах в Петроград и Омск на многочисленные случаи расстрелов и убийств. При этом из Томска просили дополнительный чешский батальон для охраны тюрем и лагерей.
Условия заключения здесь для арестантов были достаточно суровы: за 1918 г. в губернской тюрьме Томска умерло 160 заключенных и 4 ребенка. Не улучшится их положение и в последующем. В значительной степени это объяснялось огромным потоком заключенных, проходившим через указанную тюрьму. За 11 месяцев 1919 г. через нее пройдет около 5000 человек, а через томское арестантское отделение № 1 — еще около 1500 человек.
2 июня подразделениями чехословацкого корпуса был захвачен г. Курган. В городе также зафиксированы расправы с советскими работниками. Так, был избит до смерти член местного ревтрибунала Бужман. Под Курганом войсками чехословацкого корпуса было повешено 13 рабочих и 500 арестовано, что подтверждали перехваченные белые телеграммы. Из города удалось вырваться красному отряду под руководством Д. Е. Пичугина. Однако через несколько дней отряд Пичугина был разбит, а сам он захвачен в плен и расстрелян 23 июня 1918 г. между деревнями Кошкино и Белый Яр Белозерского района. Следует отметить, что к практике расстрелов в Кургане и его окрестностях летом-осенью 1918 г. представители чехословацкого корпуса будут иметь и в дальнейшем самое непосредственное отношение. Так, в августе в Курганском уезде действовал специальный «отряд по борьбе с большевистскими шайками» во главе с поручиком чехословацких войск Грабчиком, проводивший в т. ч. расстрелы. 2 сентября в Кургане на Грабчика было совершено покушение (брошена бомба), после чего по распоряжению «коменданта города, чешского офицера, были взяты из тюрьмы содержавшиеся там под стражей несколько человек большевиков и расстреляны». Этим дело не ограничилось, 5 сентября «по приказанию того же коменданта за неисполнение приказания последнего и за оказанное ему сопротивление был расстрелян прапорщик Кичигин». Расследование обстоятельств этих расстрелов было начато только через месяц, т. к. в городе продолжал действовать чешский отряд. Затем, по давности события и нахождения чешского отряда дело было рекомендовано прекратить.
Позднее, уже при А. В. Колчаке, в Кургане будет находиться крупная пересыльная тюрьма. При эвакуации колчаковских войск в 1919 г. из нее будет вывезено 430 из 1060 заключенных, — остальные стали жертвами условий заключения и эвакуации. 3 июня на разъезде Кабаклы подразделением чехословацкого корпуса был перехвачен паровоз, выехавший от станции Татарской для связи с барабинскими красногвардейцами. Машиниста поезда коммуниста В. И. Гжегоржевского (до января 1918 г. член Барабинского совжелдепа, позднее комиссар отдела Омской железной дороги), а также рабочего барабинского депо, красногвардейца Иванова, нескольких других красногвардейцев, включая двух венгров, после допроса расстреляли в трех километрах от разъезда.