April 24th, 2020

Илья Ратьковский о белочехах. Часть IV

Из статей Ильи Ратьковского.

11 июля в Ставрополе-на-Волге (сейчас — Тольятти) легионерами было расстреляно 11 военнопленных, обвиняемых в шпионаже.
15 июля чешский военный отряд под командованием С. Чечека захватил Кузнецк. После захвата Кузнецка начались реквизиции в близлежащих деревнях. В Павловке чехословаками для большего успеха реквизиции был расстрелян сопротивлявшийся ее проведению Сергей Гомоюнов. 21 июля 1918 г. в Павловке были арестованы милиционеры Н. Шаронов, Дмитрий и Михаил Чекмаревы, партийный активист Павел Волков и жена местного коммуниста А. И. Гусева — Дуся. Ночью они были расстреляны в овраге, а жителям было рассказано, что их отправили в Хвалынск. Скорая попытка отбить Павловку красноармейским отрядом оказалась безрезультатной. Красный отряд был разбит, а трое его членов попали в плен и позднее были также расстреляны.
В самом Кузнецке перед походом на Сызрань чешскими легионерами были взяты в качестве заложников председатель Военно-революционного комитета А. Вагапов и саратовские большевики Мойжес и Рихтер, приехавшие в Кузнецк для оказания помощи местной партийной организации. В пути следования к Сызрани они были расстреляны.
[Читать далее]18 июля белыми войсками занят город Мелекесс Самарской губернии (с 1972 г. Димитровград). Среди расстрелянных был военком В. Н. Парадизов. Многочисленные расстрелы, признанные белочехами, произошли на Черном озере и Лесной горке. Впоследствии многочисленным репрессиям подверглись рабочие города. Так, в Мелекессе были расстреляны 20 рабочих-грузчиков. При этом расстрелы членов этого союза продолжались и в дальнейшем. По данным П. Г. Попова, до переворота в союзе насчитывалось 75 грузчиков, «из них только 21 остался в живых, остальные погибли от рук белогвардейцев». Эти данные присутствуют и в более раннем исследовании В. Троцкого, согласно которому помимо 20 расстрелянных в городе грузчиков, по слухам, еще 15 грузчиков, направленных в Сибирь, были также расстреляны, а еще 18 грузчиков пропало без вести. Также П. Г. Поповым упоминались самосудные расстрелы арестованных в Мелекессе при перемещении их в тюрьму Самары.
22 июля частями «Народной армии» под руководством В. О. Каппеля, совместно с чешскими подразделениями, захвачен Симбирск. В городе было расстреляно около 400 человек. Комендант города подпоручик Воробьев в официальных донесениях писал о 500 арестованных в первые дни после занятия Симбирска, при этом упоминая об отсутствии точных цифр расстрелянных. Между тем свидетельства расстрелов приводились в публикациях тех лет. «Вестник Комуча» признавал 28 июля 1918 г.: «Пойманные в городе красноармейцы в большинстве случаев расстреливались». Самарская «Вечерняя заря» писала, что в Симбирске «расстрелы производились без всякого стеснения тут же на улицах, без следствия и суда, и трупы расстрелянных валялись на улице несколько дней». Очевидно, что в свете этих сообщений можно говорить о массовых расправах в городе. Так, П. Г. Поповым приводились данные о почти 400 жертвах расправ на улицах и площадях Симбирска. Эти же цифры приводил позднее и другой известный советский историк В. В. Гармиза. Писатель-сибиряк С. Г. Скиталец (С. Г. Петров) в своем известном автобиографическом романе «Дом Черновых» также оставил красноречивое свидетельство этих дней.
Расстрелы продолжались и после первых дней по занятии города. 26 июля расстрелянный позднее председатель ревтрибунала И. В. Крылов писал жене о детях: «Я люблю их безумно, но жизнь сложилась иначе». При этом количество арестованных шло на сотни — в том же Симбирске около 1500 чел. за 52 дня пребывания в нем белых. Позднее тюрьмы Симбирска несколько разгрузились, и в них оставалось 557 арестованных. Впрочем, есть данные, что спустя некоторое время в симбирской губернской тюрьме стало вновь расти число заключенных. В частности, встречается указание на освобождение красными войсками 12 сентября 1918 г. 1500 заключенных.
25 июля войсками чехословацкого корпуса захвачен Екатеринбург. В городе фиксируется ряд самосудных расстрелов. Жители выдают на расправу чехам и казакам красноармейцев, а те их расстреливают. Эти расправы продолжались более недели. Так, 30 июля в городе был обнаружен и вскоре расстрелян В. Д. Тверетин, оставшийся для организации подполья. Общее представление о терроре в городе дает информация Центрального областного бюро профсоюзов Урала в августе 1918 г.:
«Вот уже второй месяц идет со дня занятия Екатеринбурга и части Урала войсками Временного сибирского правительства и войсками чехословаков, и второй месяц граждане не могут избавиться от кошмара беспричинных арестов, самосудов и расстрела без суда и следствия. Город Екатеринбург превращен в одну сплошную тюрьму, заполнены почти все здания в большинстве невинно арестованными. Аресты, обыски и безответственная и бесконтрольная расправа с мирным населением Екатеринбурга и заводов Урала производятся как в Екатеринбурге, так и по заводам различными учреждениями и лицами, неизвестно какими выборными организациями уполномоченными. Арестовывают все кому не лень…»
Степень участия солдат и офицеров чехословацкого корпуса в этих расправах не была определяющей. Но все это происходило при их присутствии, а иногда и участии. Характерен в этом отношении один документ, принятый в период предзабастовочной ситуации в июле 1918 г. Телеграмма командующего Восточным фронтом Гайды от 25 июля за № 462 (по старому стилю) гласила:
«По полученным мною сведениям на линии Томской [железной] дороги не все спокойно. В среде рабочих Красноярского и некоторых других депо ведется агитация в пользу забастовки. Есть сведения о подготовке восстания военнопленных. Вообще у себя за спиной чувствую не только я, но и вверенные [мне] войска работу большевиков и немцев. Этого я допустить не могу и предпринимаю следующее:
железную дорогу от Барабинска до Красноярска объявляю на военном положении, а от Красноярска на восток — на осадном.
Для активной борьбы с большевиками и германскими агентами командирам чехословацких эшелонов в Барабинске, Новониколаевске, Ачинске, Красноярске, Канске, Нижнеудинске и станции Половине распоряжением старших из начальников эшелонов учредил военно-полевые суды в составе трех членов, по назначению от чехо-словаков, и одного члена по назначению начальников местных гарнизонов. Неприбытие последнего не должно служить препятствием к тому, чтобы суд не состоялся.
Запрещаю всякие митинги на линии жел[езной] дор[оги|, объявленной на осадном положении.
Виновные в призыве или подстрекательстве к забастовке на железн[ой] дор[оге] или в уклонении от работ подлежат расстрелу по приговору военно-полевого суда. Предавать суду имеет право начальник того эшелона, при котором сформирован суд.
Точно такие же меры должны предприниматься против лиц, уличаемых в активном содействии частям советских войск, действующих против нас, а также в отношении немецких шпионов».
Можно упомянуть и другое июльское свидетельство «вовлечения» чехословацкого корпуса в Гражданскую войну в России. В июле 1918 г. при подавлении крестьянского восстания в трех волостях Бугурусланского уезда Самарской губернии было расстреляно более 500 человек. Даже иркутский комитет партии социал-революционеров указывал в своих прокламациях на непростительную жестокость, проявляемую чехословацкими войсками к местному русскому населению, на их участие в грабежах и насилия разного рода.
Август внес мало изменений в практику репрессий со стороны отрядов чехословацкого корпуса и союзных им военных отрядов.
1 августа 1918 г. командующий белыми поволжскими войсками полковник С. Чечек издал приказ о расстреле на месте преступления граждан, портящих железные дороги и другие сооружения. В этот же период чехами на железнодорожной станции Обшаровка были расстреляны два китайца ввиду отсутствия у них документов.
6−7 августа совместными усилиями 1-го чехословацкого полка под командованием поручика Йозефа Йиржа Швеца совместно с отрядом В. О. Каппеля, при поддержке изнутри города сербского батальона под командованием майора М. Благотича, с боем взята Казань. По большевистским данным 1918 г., в городе незамедлительно было расстреляно более 300 человек. Впрочем, эти цифры, на наш взгляд, серьезно занижены. Так, по воспоминаниям каппелевца В. О. Вырыпаева, по приговору военно-полевого суда в городе было расстреляно 350 бойцов только латышских стрелков, захваченных в плен. Незадолго до расстрела с ними общался Каппель, отдав должное стойкости стрелков. Следует отметить, что упомянутый В. О. Вырыпаевым захват в плен красноармейцев 5-го латышского полка имел одну характерную черту: они сами сдались в плен… Также отметим, что все же не все латышские стрелки были расстреляны; так, советский латвийский историк Б. А. Томан писал о 137 арестованных латышских стрелках, которых заставляли «насильно» писать призывы к сложению оружия. Позднее, при освобождении красными войсками Казани, было освобождено 120 из них. Некоторые из арестованных, отпущенные ранее для агитации, не вернулись обратно. Таким образом, правильнее говорить о расстреле половины из латышского отряда, хотя и эта цифра трехзначна.
Происходили в городе и другие «интернациональные» расстрелы. Так, согласно сообщению петроградской «Красной газеты» со ссылкой на австрийский источник (газета «Райхспост»), в городе по приказу сербских офицеров были арестованы и расстреляны через 10 минут после ареста военнопленные австро-венгерские врачи. Лишь одному из них удалось бежать, он и оставил данное свидетельство. Писала «Красная газета» и о 30 раненых коммунистах сербо-хорватах в лазарете, которые стали жертвами соотечественников. Это сообщение подтверждается телеграммой в Москву санитарного врача 5-й советской армии: «Москва, Советская площадь. Южнославянской компартии. Из Свияжска, штаб 5-й армии. По команде сербохорватских офицеров в городе Казани в лазарете белогвардейцы зарезали тридцать раненых коммунистов — сербохорватов. Политком, сан. врач Маркович». Данный эпизод был в дальнейшем использован советским писателем А. Н. Толстым при написании известного рассказа «Гадюка».
Расстреливали в эти дни не только латышских стрелков и австро-венгерских врачей. Также советские газеты писали о расстреле чехословацкими легионерами 85 чехов-интернационалистов. Были и единичные расстрелы чехов. Сидевший при чехословаках в тюрьме один из организаторов «Первой добровольной боевой мусульманской рабочей дружины» печатник Мирза Ибрагимов вспоминал:
«Привели в камеру какого-то политического работника одного из наших кораблей, по национальности чеха. Тут чехи — защитники учредилки — рассвирепели: начиная от нижнего чина и кончая командным составом, стали бить и ругать и опять бить — до крови — бедного чеха-коммуниста. Под диктовку избитого пленника палачи написали письмо на родину; расстреливая его, чешский майор сказал, что он счастлив исполнить свой «революционный» долг, который повелевает ему убить «изменника нации, продавшего свою душу кровавым большевистским хищникам».
Суммарно только эти интернациональные расстрелы дают минимальную цифру примерно в 400 человек.
Расстреливали в Казани, после ее захвата, не только воинов-интернационалистов. Уничтожались, как и в других случаях взятия городов, все советские и партийные работники. Среди прочих в эти и последующие дни у стен Казанского кремля будут расстреляны председатель Казанского губкома РКП (б) Я. С. Шейкман, руководитель большевиков Бондюжного завода и первый председатель Елабужского уездного Совета депутатов С. Н. Гассар, комиссар юстиции Казани М. И. Межлаук (был ранен в ногу и остался в городе), профсоюзный лидер А. П. Комлев (председатель Союза портных, при рождении была повреждена нога, поэтому не смог уйти из города) и многие другие. С. Н. Гассар оставил предсмертную записку к жене, в которой указывал, что его выдал хозяин квартиры. С ней можно ознакомиться в фондах Национального музея Республики Татарстан.
Среди жертв были представитель самарской партийной организации Хая Хатаевич (спасшийся там, но нашедший смерть здесь), организаторы рабочих отрядов братья Егор и Константин Петриевы и многие другие. В эти же дни в Казани был арестован и позднее по приговору военно-полевого суда 19 августа 1918 г. расстрелян весь состав Центральной мусульманской военной коллегии во главе с ее председателем Мулланаром Вахитовым.
Многочисленные примеры расстрелов в Казани рядовых граждан еврейской национальности, принятых за комиссаров и их пособников, были приведены в статье 4 номера «Еженедельника ЧК» со ссылкой на «Знамя революции» № 16. В т. ч. в материале упоминался расстрел чехами 90 евреев в казанской тюрьме. Характерным был конец статьи: «Вот такая участь ждет целую нацию в 8 миллионов человек от власти просвещенных разбойников «учредиловцев». Безусловно, сами эти сведения нуждаются в перепроверке, но также несомненным являются не единичные «случайные» жертвы среди еврейского населения Казани.
Известный большевик П. Г. Смидович позднее свидетельствовал:
«Это был поистине безудержный разгул победителей. Массовые расстрелы не только ответственных советских работников, но и всех, кого подозревали в признании советской власти, производились без суда, — и трупы валялись по целым дням на улице». Еще более жестко описывала репрессии в городе побывавшая в Казани после ее освобождения Красной армией член коллегии ВЧК, иногороднего отдела ВЧК, Ю. Янель. Согласно ей, «Действия чехов в Казани далеко превосходят всякие примеры массового террора со стороны советской власти. Рабочие, советские сотрудники, все сочувствующие или просто заподозренные в сочувствии расстреливались на улицах и группами на фабриках без разбора суда и следствия. Расстрелянным нет счету. Примеры зверств и бешеной ненависти к рабоче-крестьянской власти со стороны буржуазии и белых неописуемы. Тюрьмы переполнены. Кровавый кошмар налег над городом. Бесконечны и разнообразны рассказы очевидцев о жертвах и бесчеловечности белых».
Расстреливали не только солдат-интернационалистов, большевиков и евреев. Как вспоминал бывший левый эсер К. Ю. Шнуровский:
«А пришли через несколько дней чехи и расстреливали левых с.-р. с не меньшим наслаждением, чем большевиков и крестьянских депутатов, наравне с рабочими».
Красочное описание казанских событий оставил и член КОМУЧа, в 1918 г. меньшевик, а затем уже большевистский деятель И. М. Майский:
«…Уже под вечер, пересекая центральную часть города, я был невольно увлечен людским потоком, стремительно несшимся куда-то в одном направлении. Оказалось, все бежали к какому-то большому четырехугольному двору, изнутри которого раздавались выстрелы. Там группами стояли пленные большевики: красноармейцы, рабочие, женщины, и против них — чешские солдаты с поднятыми винтовками. В щели забора можно было видеть, что делается во дворе. Раздавался залп, и пленные падали. На моих глазах были расстреляны две группы, человек по 15 в каждой. Больше я не мог выдержать. Охваченный возмущением, я бросился в социал-демократический комитет и стал требовать, чтобы немедленно же была послана депутация к военным властям с протестом против бессудных расстрелов. Члены комитета в ответ только развели руками.
— Мы уже посылали депутацию, — заявили они, — но все разговоры с военными оказались бесполезными. Чешское командование утверждает, что озлоблению солдат должен быть дан выход, иначе они взбунтуются.
Я отправился к эсерам, там господствовала та же растерянность. Ни та, ни другая партия не оказались в состоянии держать в руках воинскую силу, действующую именем демократии».
Ужас казанских расстрелов буквально хлынул на страницы советской печати, обрастая подробностями и множась в публикациях. Характерна, например, следующая публикация петроградской «Красной газеты»:
«Моряков красного Балтийского флота просто живыми жгли на кострах, предварительно связав руки и ноги вязательной проволокой… Рабочих связывают друг с другом за руки и заставляют цепью бежать в реку Казанку, сзади открывая пулеметный огонь. Среди особо пострадавших в Казани были рабочие завода Крестовникова и фабрики «Победа».
Позднее, после подавления 3 сентября 1918 г. легионерами и белогвардейцами (комендант города генерал В. Рычков) при помощи артиллерии и броневиков восстания казанских рабочих, в городе будет расстреляно еще более 600 человек. Расстрелами сопровождался и более поздний уход белочешских частей из города. 22 сентября состоятся похороны около 50 жертв белого террора в городе. Воспоминание о терроре в Казани оставили и выжившие советские деятели. Таким образом, в Казани и ее пригородах менее чем за месяц было расстреляно и казнено, на наш взгляд, не менее полутора тысяч человек за указанные временные рамки. Данные цифры могут показаться завышенными, но известный исследователь Е. Г. Гимпельсон со ссылкой на архивные материалы приводил еще большие данные о происходивших в городе расстрелах: более тысячи человек только за первый день после взятия Казани. Эти данные совпадают с приведенными выше свидетельствами. Можно указать и другие новейшие научные исследования, в которых говорится о более чем тысяче расстрелянных в первые дни после взятия города.
Впоследствии имевшиеся случаи массовых расстрелов в городе в воспоминаниях гиперболизировались в уже фантастические цифры:
«…Озверелые чехи, напоенные, пьяные, разгуливали по улице, без всякого разбора расстреливали всех попадающихся в их руки. В течение месячного их разгула расстреляно было в одной только Казани около 7000 рабочих и крестьян». Однако подобные цифры не могли бы появиться, не будь в городе действительно массовых репрессий со стороны противников советской власти.
Не только расстрелы, но и многочисленные аресты с дальнейшим тюремным заключением были характерной чертой казанских августовских дней. В Казани в одиночных камерах сидело по 15−18 человек, арестованные отдыхали на полу по очереди в ожидании расстрела. «[…] Месячное хозяйничанье чехословацкой банды оставило большие следы: тюрьмы были переполнены измученными красноармейцами, масса была могил зарытых революционеров, погибших от рук палачей». Тюрем не хватало, и местные власти использовали «баржу, прицепленную сбоку к судну «Владимира Мономаха», где находился главный штаб чехо-словаков, где было еще много наложников (так в тексте. — А. В.) из Казани, и тут у них были все приспособления пытки и расстрела и виселица».
При этом в тюрьмах применялись зачастую пытки, изготавливались даже специальные пыточные орудия, впоследствии захваченные красными частями. В Казанском и Пермском районах уже летом 1918 г. использовались особые кувалды с деревянными ручками и со свинцовыми наконечниками различной формы. Наконечник из свинцового шара служил для битья по ногам и голове, с острой железной иглой — для прокалывания пяток, из дутого свинца — для битья по рукам.
В начале августа 1918 г. белыми войсками захвачен Спасск. В статье «Спасские ужасы» за 22 августа 1918 г. газета «Новое казанское слово» извещала, что после занятия г. Спасска отрядом Народной армии во главе с поручиком Лопаевым начались аресты местных советских работников и их казни. Первым был расстрелян начальник милиции и член исполкома совета Брендин, затем еще ряд советских руководителей. Отметим, что и здесь репрессии коснулись не только города, но происходили также и в уезде. Скрывавший в это время в Спасском уезде красногвардеец П. А. Филатов в своих воспоминаниях упомянул два таких эпизода. В селе, где он скрывался, были произведены аресты и арестованных вывезли в город. Дело вроде бы ограничилось поркой населения, но позднее он «получил сведения, что председателя Сельсовета Белова и комиссара Долгого шашками порубали, не довезя до города. Другим удалось бежать. Другой случай произошел по соседству в деревне Ижборискино (сейчас Иж-Борискино).
«Туда приехало сперва несколько солдат (2−3) и начали аресты и избиения. Собравшийся сход не утерпел. Крестьяне схватили этих белогвардейцев, поучили немного, разоружив сначала, а затем выгнали из деревни на все четыре стороны. После этого заявился сюда большой карательный отряд белых, окружил деревню чтобы никто не скрылся, и по указу кулаков ловили крестьян, зверски избивали и, вывозя из деревни, расстреляли несколько десятков человек. На такую деревню, меньше 100 дворов — это было ощутительно. Затем, избив и членов семей, кое-чего пограбив, отряд уехал».
7 августа под станцией Кын на пермском направлении произошло очередное военное столкновения чешских и венгерских отрядов. В сражении принимали участие с одной стороны подразделения чехословацкого корпуса во главе со штабс-капитаном М. Жаком, а со стороны красных — небольшой красноармейский отряд и батальон интернационалистов-венгров во главе с Михином (Ференц Мюнних). После победы в ожесточенном сражении чехословаками было расстреляно около 70 пленных. Возможно, цифры были и большими. Стрелок Ржегоунек так объяснял, что на станции Кын было много убитых: «Мадьяры повесили одного нашего раненого, который попался им в руки при первой атаке, и наши не щадили никого. Всего здесь осталось почти 800 мертвых, главным образом мадьяр и немцев».
«Когда 20 августа советские бойцы вновь отбили станцию (Кын — И. Р.), их взору открылась картина чудовищной расправы белогвардейцев с захваченными в плен ранеными рабочими и красноармейцами. Белые повесили 70 бойцов-интернационалистов. Перед казнью палачи подвергли их страшным мучениям: четвертовали, отрезали уши, носы, выкалывали глаза».
Эту же цифру в 70 расстрелянных бойцов-интернационалистов упоминала в своих воспоминаниях боец отряда Т. И. Старкова: «После того, когда белые в очередной раз захватили станцию, они жестоко расправились с отрядом «интернационалистов». Их расстреляли. Колючая проволока, которой был обнесен пакгауз (склад на станции), была в крови. Трупы сбрасывали прямо в болотистую местность, заросшую кустарником, рядом с железнодорожным полотном. На месте современного поселка стоял хвойный лес. Только тогда, когда красноармейцы захватили ст. Кын, они смогли похоронить тела погибших. Таким образом, памятник у дороги — братская могила, в которой похоронено около 70 казненных «интернационалистов».
20 августа 1918 г. подразделения «Народной армии» КОМУЧа совместно с подразделениями Чехословацкого корпуса вступили в Николаевск Самарской губернии (с ноября 1918 г. город Пугачевск). В городе начались грабеж советских учреждений, расстрелы коммунистов и советских служащих. Стремительный захват города привел к тому, что в Николаевске осталось много красноармейцев. В приказах, изданных новыми военными властями города, предлагалось всем жителям Николаевска в 24 часа выдать членов семей красноармейцев; пытавшихся прятать таковых ждал расстрел. Данный приказ, как легко убедиться, схож с аналогичными майско-июньскими приказами Чехословацкого корпуса. Среди оставшихся в захваченном городе была и семья В. И. Чапаева. Только плохое знание русского языка чехами, которые проводили обыск в доме, где они скрывались, спасло семью. Вскоре город был отбит красными частями Чапаева.
Лето 1918 г. стало апогеем военных успехов Чехословацкого корпуса. Именно он стал локомотивом, который «тащил» основную военную нагрузку антибольшевистского движения на востоке России. Однако военные успехи сопровождались не только боевыми потерями корпуса, но и его разложением, падением качеств войск. Успехи лета 1918 г. в значительной степени оказались временным явлением, что показали события последовавшей за ней осени.




Илья Ратьковский о белочехах. Часть V

Из статей Ильи Ратьковского.

В сентябре на Восточном фронте, иногда его именовали Чехословацким фронтом, инициатива стала переходить к Красной армии. Этому способствовало и переброска красных частей на Восточный фронт, и появление миноносцев Балтийского флота на Волге, а также явная усталость солдат чехословацкого корпуса от бесконечных сражений. Осенью 1919 г. части чехословацкого корпуса постепенно выводятся с фронта. Военная роль корпуса в Поволжье стремительно падала.
Успешные военные действия корпуса фиксировались лишь в далекой Сибири и на Дальнем Востоке. Впрочем, часто они определялись только фактором совместных военных действий с другими представителями антибольшевистского лагеря. Так, 5 сентября 1918 г. частями атамана И. П. Калмыкова при поддержке войск чехословацкого корпуса генерала Дитерихса и 12-й японской дивизии взят Хабаровск. Роль легионеров в этом событии была второстепенной. Основной силой были японские войска. Именно они и Калмыков впоследствии «царствовали» здесь. За время интервенции население города сократилось с 52 до 30 тысяч. Однако роль подразделений чехословацкого корпуса в репрессивной практике в Поволжье была еще высока.
[Читать далее]Так, 3 сентября при их участии происходит подавление восстания рабочих Казанского порохового завода. К восстанию присоединилась часть солдат из казанского гарнизона. Подробные воспоминания о восстании и его подавлении оставил его участник, в это время солдат Народной армии П. А. Филатов. Согласно ему, он и его товарищи проникли на завод, присоединившись к восставшим рабочим. Здесь рабочие и солдаты расправлялись со встреченными офицерами: одного убили, за другим долго гонялись, но настигли и прикончили. Восстание, по его воспоминаниям, не имело руководства и развивалось стихийно. Вскоре сюда были направлены воинские части для подавления, в т. ч. с броневиком. Среди лиц, участвовавших в подавлении восстания, были чехи. Автор упоминает отряд в 20 чехов. Ситуация изменилась. Начались расправы. Так, был убит одетый в кожаный тулуп участник восстания: ему разбили голову и прикончили. Остальные в это время стояли под дулом чешского пулемета. Затем арестованных препроводили в Казанскую тюрьму. Опять-таки автор указывает на расправы со стороны чехов, которые не только участвовали в конвоировании арестованных, но и в дальнейшем участвовали в убийствах. В тюрьме среди арестованных выявляли большевиков и унтер-офицеров: их незамедлительно расстреливали. Восставшие рабочие при подавлении выступления расстреливались из орудий и пулеметов по приказу коменданта города, выпускника Николаевской академии Генерального штаба генерала В. В. Рычкова. Применялись пулеметы и при расстрелах арестованных. Впоследствии, уже в эмиграции, генерал В. В. Рычков станет в Харбине главой военного отдела Российской фашистской партии.
Изменившиеся обстоятельства вынуждали противников большевиков искать новые формы сопротивления. 8 сентября в Уфе в Большом зале сибирской гостиницы (ныне Уфимский гарнизонный дом офицеров) было созвано Государственное совещание. В нем участвовало около 170 представителей почти всех временных правительств: КОМУЧа, Уральского, Сибирского, а также национальных правительств башкир, казахов и др. Учитывались интересы и руководства чехословацкого корпуса. Уфимское совещание образовало Временное Всероссийское правительство, которое получило название Уфимской Директории.
Однако ситуация продолжала быть политически неустойчивой. Поражения на фронте сопровождались новыми внутренними антирежимными всплесками. Особенно нестабильной была Самара. 8 сентября в Самаре происходит выступление мобилизованных в «Народную армию» КОМУЧа. После приезда трех броневиков, кавалерии и пулеметчиков выступление было локализовано и прекращено. Было арестовано около 120 человек, часть из которых расстреляна.10 сентября у Молоканских казарм в Самаре были расстреляны 7 солдат 3-го стрелкового полка Народной армии как «подстрекатели» к бунту. По этому же делу (проходило 35 человек) 7 человек было приговорено к вечной каторге, несколько в дисциплинарный батальон, остальные оправданы. 11 сентября в Самаре прошел суд над 13-ю вновь арестованными политзаключенными: согласно исследованию В. Троцкого, было расстреляно 5 человек: Паршин, Михальский, Юзвяк, Гидаспов и Дерябин. Данные Троцкого, ошибочные в отношении ряда упомянутых им лиц, уточнил позднее К. И. Медведев. Упоминая этот расстрел, он назвал выявленные им фамилии расстрелянных лиц: Паршин, Михальский, Сазонов, Левашов и Шукало. Гидаспову и Юзвяку (Ф. М. Голя-Юзьвяку) удалось спастись. Позднее, 18 сентября в Самаре был учрежден «Чрезвычайный суд» из представителей Народной армии и органов юстиции КОМУЧа, чехословаков. Суд собирался по приказу командующего Поволжским фронтом (в этот период — В. О. Каппель). В положении о суде говорилось, что виновные могут быть приговорены к смертной казни за восстание против властей, сопротивление их распоряжениям, нападение на военных, порчу средств связи и дорог, государственную измену, шпионаж, насильственное освобождение арестантов, призыв к уклонению от воинской службы и неподчинение властям, умышленный поджог и разбой, «злонамеренное» распространение ложных слухов, спекуляцию.
27 сентября на железнодорожной станции Чишмы (рядом с Уфой) был произведен массовый расстрел ранее плененных красноармейцев. Согласно советскому академическому изданию, было расстреляно 500 человек. В современных краеведческих материалах говорится о единовременном расстреле применительно к более чем 100 красноармейцам. При этом упоминаются и другие расстрелы на станции и в ближайших населенных пунктах: «По воспоминаниям очевидцев жестоко расправлялись с красногвардейцами. Массовый расстрел провели недалеко от вокзала (ныне ул. Революционная 19, был установлен обелиск на месте расстрела) — расстреляли более ста солдат, возле реки Калмашка, возле села Арсланово, в селе Черниговка, Ново-Николаевка и других». Вторая цифра, возможно, имеет основанием данные о 120 красноармейцах, расстрелянных под Чишмой, содержащиеся в работе Солодовникова «Сибирские авантюры и ген. Гайда».
Происходили расстрелы с участием легионеров и в других местах. В ночь на 1 октября в Омске чехи, охраняющие 1-й концлагерь для военнопленных, обнаружили попытку массового бегства заключенных под руководством Семена Пидмаркова. Согласно рапорту и списку, чехами «убиты и там же зарыты в землю 12 человек». Об этом же случае указывается и в советском исследовании 1922 г., с упоминанием такого же количества расстрелянных в результате обнаруженного подкопа. Расстреляли 12 человек — каждого десятого.
1 октября 1918 г. произошло восстание рабочих Оружейного Самарского-Сергиевского завода в Иващенково, направленное в т. ч. против демонтажа предприятия и эвакуации его в Сибирь. На помощь восставшим прорвались красноармейские части, но позднее они были вынуждены отступить. Прибывшие части КОМУЧа из Самары к 3 октября жестоко подавили выступление рабочих. Среди убитых было как взрослое население, так и женщины с детьми. Всего погибло, по советским исследованиям, около тысячи рабочих и членов их семей. Эта же цифра упоминается в недавнем отечественном исследовании. Согласно советской официальной телеграмме, отложившейся в фондах Государственного центрального музея современной истории России (сделана разбивка на предложения, с пунктуацией — И.Р.): «на разъезде Ярцево, где завод взрывчатых веществ, валяется более 800 трупов и их жен, детей, изрубленных шашками, рабочие погибли за то, что заявили против снятия станков. В Краткове и далее линии валяется 306 трупов изрубленных арестованных вывезенных из самарской тюрьмы белогвардейцами. На станции Липяги расстрелян ими помощник Буданов, имеющий 9 детей, дорожный мастеровой и стрелочник Соболев. Самаре число расстрелянных велико…». Суровость подавления восстания рабочих отмечает известный западный исследователь Л. Прайсман: «Части Народной армии жестоко подавили восстание». Отметим, что в более ранней работе В. Троцкого говорилось о 1500 жертвах. Ряд свидетельств массовой расправы с рабочими был собран уже после этих событий и воспоминания отложились в местных архивах и музеях.
«Чехословаки, народовольцы с помощью кулаков, спекулянтов арестовывали и расстреливали рабочих. Днем ловили на улице, а ночью ходили по домам с поголовным обыском. Для ареста было достаточно одной лишь принадлежности к рабочим. У задержанных требовали документы. Если документов не оказывалось — арестовывали. Если были документы, по которым видно, что предъявивший их — рабочий, тоже арестовывали. Доказательств, что рабочий не принимал участия в восстании, не требовалось. Арестованных беспощадно били и на месте без суда расстреливали. Только часть арестованных сажали в вагоны, которые использовали для заключения рабочих. В своих воспоминаниях тов. Сидорчук рассказывает: «Я и тов. Коптев видели бесчеловечность казаков, когда они нагайками били матроса Юсева (Зуева — по материалам П. И. Скупченко. — Прим. ред.). В ограде теперешней фабрики-кухни покойник тов. Юсев получил не менее 150 ударов. В завершение этой дикой расправы он был убит в упор». Жуткий случай вспоминает тов. Нагорнов: «Днем идут по улице два казака. Встречают рабочего и останавливают его. Один казак, приставляя к голове рабочего наган, спрашивает: «Ты коммунист?» Рабочий от неожиданности не может сразу ответить: «Я… Я…». «Крестись!» — кричит казак. Рабочий поднимает руку, но не доносит ее до головы. Раздается выстрел. После двух выстрелов рабочий стоит. Второй казак, вынимая саблю, кричит: «Стреляй в ухо!» Лишь после этого выстрела рабочий падает убитым». Тов. Бюзюк из своей квартиры видела, как казак привел с рынка на окраину поселка задержанного рабочего, бил его и застрелил в упор. Из тех, что арестовывали ночью, многих уводили к ж/д мосту и там расстреливали. Об ужасах, творящихся там, рассказывает жена рабочего Бал: «В 1918 г. жила я в селе Томылово и видела, как чехи и казаки расстреливали рабочих и охранников. Как было жутко и тяжело смотреть на эту зверскую, кровавую расправу, когда эти белогвардейские банды десятками ставили рабочих к воде и расстреливали. Но еще тяжелее было смотреть, когда рабочие не умирали от пуль и их рубили шашками и кололи штыками. Не легко было мне с маленьким ребенком сидеть около двора и караулить мужа, спрятанного в сыром погребе. Только убеждение, что скоро придут красные, помогало переносить это». Таким образом были зверски растерзаны братья Каляновы Степан и Алексей, предзавкома Потапов, Артемьев, Крючков, Кузьмин, Разбол, Собинин, Зиновьев и сотни других. Только единицы спаслись. Тов. Лубник, служивший в охране, рассказывает: «Ночью на квартиру пришли два чеха и два казака. Нас раздели и разули. Тут же находившемуся со мной охраннику Шараге чехи выстрелили в лоб и обожгли все его лицо (Шарага остался жив и в настоящее время работает в Куйбышеве). Я, видя, что смерти не миновать, решился выскочить в окно. По мне дали три выстрела. Но все же я убежал, и все последнее время скрывался на чердаке. Только тот, кто успел скрыться, избежал этой дикой расправы». Но этого чехоэсерам казалось мало. 4 октября был издан приказ, чтобы рабочие и охранники явились к месту своей службы, с предупреждением, что все не явившиеся будут привлечены к строгой ответственности. Некоторые скрывавшиеся рабочие, боясь этой ответственности, решили выйти на работу. Явившуюся охрану в ночь с 4 на 5 октября казаки изрубили прямо на постах. Около 70 рабочих, явившихся на работу, были окружены чехословаками. Рабочих раздели, разули, посадили в товарные вагоны и увезли в гор. Канск Енисейской губернии. Дорогой большинство их погибло, только часть из них вернулась обратно. Часть охранников, 17 человек, увезли на станцию Томылово и там расстреляли. Охранник тов. Невиля, оказавшийся при расстреле не убитым, весь день лежал между трупами, и только ночью ушел в район. От тяжелых переживаний он сразу поседел. В поисках рабочих мучили и детей, и женщин, и стариков. Выводили их из квартир, били и, угрожая расстрелом, требовали, чтобы они указали место пребывания рабочих. Так, при обыске в семье тов. Васильева чехи нагайкой избили его жену, тут же на ее глазах подняли на штык 2-х летнего сына. Не оставили в покое больных и раненых. В ту же ночь, с 4 на 5-е октября, врач Шефер — идейный белогвардеец, отравил всех находившихся в больнице больных и раненых рабочих и красноармейцев в числе 60 человек. Отступая, чехи еще многих арестованных рабочих увезли с собой, и после больших издевательств разделались с ними дорогой. Расстреливали у разъезда Жигули, у станции Липяги. В Кротовке расстреляли из поезда около 350 человек, в том числе 18 иващенковских рабочих зарубили на глазах у населения. Только 7 рабочих из этого поезда, проломав дорогой стену вагона и спрыгнув на полном ходу, спаслись. Многие из арестованных рабочих попали и в знаменитый «поезд смерти».
Иващенковскую трагедию впоследствии В. И. Ленин называл одним из примеров характерного отношения врагов советской власти к рабочим: «Теперь надо воевать, чтобы в течение нескольких месяцев разбить врага, который, вы знаете, на что он осуждает рабочих. Вы знаете это на примере Иващенково».
4 октября белыми войсками вместе с чешскими легионерами взят Нижний Тагил. Первоначально комендантом города был поручик 8-го чехословацкого полка Штичка. Уже при первом коменданте в городе и окрестностях производились массовые расстрелы. С января 1919 г. эту должность занял подпоручик 25-го Екатерининского полка Василий Михайлович Зотов. В течение трех месяцев Зотов производил самосудные расстрелы в городе. Так, специальное расследование белыми органами власти тагильской комендатуры в 1919 г. показало, что в деле 80 тагильчан, расстрелянных по подозрению в принадлежности к красным, не содержалось никаких реальных доказательств их вины. Причем в этом случае последствий не было. Однако другие аналогичные случаи злоупотребления властью подпоручика Зотова были настолько вопиющими, что 10 мая 1919 г. чешский генерал Р. Гайда утвердил приговор о присуждении его к 20 годам каторги. Однако белая практика либерального отношения к подобным преступлениям вскоре опять проявилась. «А через несколько дней… Зотов разъезжал на лихачах по городу и весело разъяснял знакомым, что ему теперь некогда идти на каторгу, теперь — война, ему надо на фронт. А вот кончится война, тогда он и пойдет на каторгу».
Многочисленные свидетельства фиксируют в Нижнем Тагиле пытки заключенных тюрьмы (обычный состав 300 человек, но быстро «обновляющийся») лично Зотовым и его подчиненными. Деятельность комендантского отряда так описывалась Григорием Быковым: «Мне часто доводилось подолгу просиживать в коридоре, ожидая выхода коменданта. Сидишь, потихоньку смотришь, видишь страшные вещи. Дружинники вдруг начнут торопиться, бегать книзу, в подвал. Оттуда доносятся стоны, крик, рев. Потом оттуда проводят по коридору рабочего в промасленной блузе, руки связанные. Дружинники смеются: «Его благородие подбавит еще тебе!» Двери подвала отворялись во двор. Из подвала выводили рабочих, мужчин и женщин, избитых, заплаканных, затуманенных, и вели их, зачем — не знаю, к «его благородию». У двери валялись окровавленные поленья».
Среди расстрелянных в Нижнем Тагиле были комиссар народного просвещения Н. В. Попов, 15-летний рабочий депо А. К. Паклин, красноармейцы Н. И. Коновалов, В. И. Ефременков, С. В. Климцев и многие другие. Ожесточение обращалось даже против мертвых большевиков — их могилы были разорены. В дальнейшем тагильские расстрелы попали даже в художественную литературу, так, у одного из героев повести Е. Носова «Усвятские шлемоносцы» белоказаки арестовали в депо отца (вместе с семью другими железнодорожниками), а затем заперли в пустой вагон и всех сожгли. Все эти расстрелы шли помимо официальной гражданской власти, протесты которой игнорировались. Схожей практика была и на соседней территории. Так, в Верхотурском районе было расстреляно 138 человек.
Между тем в октябре 1918 г. начинается эвакуация частей чехословацкого корпуса из Поволжья. Важным моментом было сохранение контроля над железнодорожными путями в период эвакуации, а также предотвращение быстрого продвижения по ним красных частей.
Ключевыми становились мосты через Волгу. В начале октября 1918 г. легионерами был расстрелян помощник начальника железнодорожной станции Липяги Буданов, дорожный мастер Иванов, стрелочник Соболев, участвовавший во взрыве моста у Жигулей, с целью преградить путь чехам при их наступлении. С другой стороны, 4 октября для предотвращения дальнейшего наступления красных войск чехословацкими минерами были взорваны два пролета Александровского (Сызраньского) моста через Волгу. Согласно сообщению красной периодики, предварительно на место взрыва белогвардейцы привезли вагон с пленными красноармейцами, взорвав мост вместе с ними. Согласно же белым воспоминаниям А. Ф. Гергенредера, взрывая два пролета Александровского моста, чехи так торопились, что уничтожили их буквально за минуты до подхода белого Кузнецкого батальона, который едва потом спасся. Ему пришлось под обстрелом со стороны красной артиллерии принудить с помощью пулеметных очередей плывший по Волге пароход переправить их на другой берег реки.
Подобное происходило и в других местах. Контроль над железной дорогой приводил к жестким мерам для его соблюдения. 17 октября в Омске началась политическая забастовка рабочих главных железнодорожных мастерских. Вскоре с целью прекращения забастовки будет расстреляно 5 железнодорожных рабочих, участников забастовки. Жертвами репрессий стали: Михайлов, Рассохин, Стекольников, Стрелочников и еще один, чья фамилия была не установлена. Отметим, что по другому советскому изданию было расстреляно 6 человек: 4 рабочих, один конторщик и один табельщик — тов. Рассохин. Расстреливаемых поставили перед главной конторой и солдатами, за которыми стояли казаки и чехословаки, на случай отказа солдат стрелять. Руководил расстрелом казачий старшина И. Н. Красильников, он же добивал рабочих. Впоследствии, выступая перед местными железнодорожными рабочими, он говорил: «Вы слышите, как ваших товарищей расстреливают. Это будет и вам также, если будете продолжать забастовку». Расправа отряда атамана И. Красильникова над омскими железнодорожниками произошла спустя неделю с небольшим после переезда в Омск Директории. Однако новое «демократическое» правительство не приняло никаких мер, чтобы защитить безоружных рабочих и наказать виновных в этой трагедии. Расправа отряда атамана И. Красильникова над омскими железнодорожниками произошла спустя неделю с небольшим после переезда в Омск Директории. Однако новое «демократическое» правительство не приняло никаких мер, чтобы защитить безоружных рабочих и наказать виновных в этой трагедии.
Отметим, что этим события не закончились. «После прекращения забастовки аресты железнодорожников продолжались. На станции Куломзино каратели расстреляли участников забастовки рабочих Тулукова, Мальцева, Малышева. При подавлении забастовки на ст. Омск список активных участников забастовки в 144 человека был передан в чешскую контрразведку». Это была частая практика передач арестованных в распоряжение чешских военных властей. Так, 25 октября 1918 г. в Красноярске по приговору чехословацкого военно-полевого суда при эшелоне № 49 были расстреляны видные сибирские большевики: В. Н. Яковлев И. И. Белопольский, Г. Вейнбаум, А. Парадовский. Приговор был объявлен в три часа утра, расстрел произведен через час. Попытка их освобождения в момент препровождения на место казни сорвалась. Накануне казни был обнаружен наблюдательный пункт боевой дружины в квартире напротив тюрьмы. При штурме квартиры погиб один из наблюдателей. Во избежание нападения, к месту казни в эшелон к чехословакам большевиков вели каждого отдельным маршрутом. Согласно уточненным данным, расстрел происходил на станции Клюквенная войсками Чехословацкого корпуса. Вслед за ним, чехи расстреляли 7 интернационалистов. В дальнейшем Клюквенная, как и многие железнодорожные станции, станет пунктом, где производились регулярные расстрелы. Позднее фотография зафиксирует похороны 82 жертв белогвардейского террора на станции Клюквенной Красноярского округа. В 1919 г. подобные чешские расстрелы станут в Сибири обыденным явлением.
Активизировалась и деятельность чешской контрразведки осенью в Поволжье. 5 октября 1918 г. в Самаре был опубликован приказ коменданта города В. Ребенды: «Немедленному расстрелу подлежат виновные в подстрекательстве к мятежу, уклоняющиеся от воинской повинности и от участия в военных действиях, не исполняющие приказов и распоряжений военной власти, распространяющие ложные слухи и т. п. Запрещены всякие собрания, совещания и митинги». Как правило, слово Ребенды редко расходилось с делом. «Из подвалов Ребенды, из вагонов чехословацкой контрразведки редко кто выходил… В нашем штабе охранки официально арестованных было очень немного, но я знаю, что имели место словесные доклады начальника охраны Климушкина о том, что за истекшую ночь было ликвидировано собрание большевиков, ликвидирован заговор или обнаруженный склад оружия. В результате этих «ликвидаций» арестованных не прибавлялось, а если вопрос задавался, то получался ответ, что было оказано сопротивление и «в результате перестрелки все участники были убиты». В то же самое время с «нашей» стороны не было даже раненых… Ни разу не была сделана попытка поставить какое-либо дело перед судом. Число «ликвидаций» все более и более возрастало; число «выведенных в расстрел», «оказавших сопротивление» было все больше и больше».
Уже после освобождения Самары красными частями (освобождена 7 октября), корреспондентом газеты «Солдатских, Рабочих и Крестьянских депутатов» 31 октября был осмотрен подвал белочехословацкой контрразведки (на углу Саратовской и Алексеевской ул., дом Курлиной, где производились расстрелы большевиков). «Местом расстрела была темная комната, сохранившая все следы преступных действий белогвардейцев учредиловцев. На стене сохранилось много надписей расстрелянных товарищей. На уровне головы масса пулевых отверстий. Расстрелов, очевидно, было произведено так много, что пулями выбит один слой кирпича». Безусловно, что численность расстрелянных в Самаре в последние дни пребывания в городе чехословацких легионеров и их союзников преувеличивалась. Но усиление репрессий имело место. Так, можно упомянуть свидетельства расстрелов каждого третьего из новобранцев, отказавшихся выполнить приказ. Приводились в советских изданиях и хвастливые заявления генерала Люпова о расстреле в день сдачи Самары за отказ отступить вместе с белыми частями.
Похожие явления фиксировались накануне сдачи городов и в других населенных пунктах. 29 октября 1918 г. Красная армия освободила Бузулук. Согласно данным С. Троцкого, перед оставлением города чехи в нем расстреляли лидера правых эсеров доктора Гарвица.
Известным явлением осенней карательной практики стали так называемые поезда смерти. Незадолго до падения Самары КОМУЧем было принято решение о перемещении политических заключенных на Восток России в качестве заложников. Из числа заключенных в октябре 1918 г. будут сформированы знаменитые «поезда смерти». Они были предварительно отправлены в Иркутск. В «самарском поезде» находилось около 2700 арестантов. Во втором эшелоне, который был сформирован в Уфе, было 1503 заключенных. Условия в поездах были очень тяжелые. Численность арестантов за время передвижения в результате голода, холода, болезней и расстрелов значительно сократилась. Так, в самарском поезде до конечного пункта доехало 725 человек, остальные две трети арестантов погибли. В поездах находилось более 4300 заложников, из которых более трети по пути следования на Дальний Восток погибли от голода, холода и в результате расстрелов.
Все это, репрессии и участие в военных действиях, сказалось на отношении населения к чехословацкому корпусу. Позднее В. И. Ленин на митинге 13 марта 1919 г. в Народном доме в Петрограде говорил: «Там, где побывали чехословаки, за Волгой и в Уфимской губернии, настроение даже зажиточных крестьян круто изменилось в пользу Советской власти, ибо чехословаки дали им жестокий предметный урок. Всего несколько дней тому назад ко мне явилась делегация крестьян от 5-ти волостей Сарапульского уезда, — тех самых волостей, которые сумели в самое последнее время отправить по 40 тысяч пудов хлеба Москве и Петрограду. Когда я спросил у этой делегации об отношении крестьян к Советской власти, депутация мне ответила: «Да, чехословаки нас научили, и теперь никто не отклонит нас от Советской власти» … Но бесчинства офицеров чехословацкой армии, жестокости над населением, стремление восстановить во всей полноте царские и помещичьи порядки, — все это научило крестьян».
Общее же количество жертв белочехов, и в целом режима Комуча, летом-осенью 1918 г. в Поволжье насчитывает, на наш взгляд, более 5 тыс. чел. И это минимальные цифры репрессий. Остались эти репрессии и в народном фольклоре:
«Отец мой был природный пахарь,
А я работал вместе с ним.
Отца убили злые чехи,
А мать живьем в костре сожгли.
Сестру родную в плен забрали,
А я остался сиротой.
Не спал три дня, не спал три ночи,
Сестру из плена выручал.
И на четверту постарался,
Сестру из плена я украл.
С сестрой мы в лодочку садились,
И тихо плыли по реке.
Но вдруг кусты зашевелились,
Раздался выстрел роковой.
Злодей пустил злодейску пулю,
Убил красавицу сестру.
Сестра из лодочки упала,
Остался мальчик я один.
Взойду я на гору крутую
И посмотрю на край родной —
Горит село, горит родное,
Горит вся родина моя!».
Однако, учитывая разложение войск чехословацкого корпуса, советские лидеры стремились усилить этот процесс гуманным отношением к пленным чешским военнослужащим. 3 ноября 1918 г. председателем РВСР, наркомом по военным и морским делам Л. Д. Троцким был подписан Приказ № 56, призывающий щадить сдающихся в плен чехословаков. Также этот приказ возможно должен был предотвратить или снизить уровень репрессий к легионерам, чувство к которым, после полугодового знакомства с их карательной практикой, часто у красноармейцев было сравни ненависти. Многое помнилось — многим многое хотелось сделать с ними. И не только военнослужащим-интернационалистам…