May 4th, 2020

В. Г. Кокоулин о безобразиях колчаковцев

Из книги Владислава Геннадьевича Кокоулина "Белая Сибирь: борьба политических партий и групп (ноябрь 1918 –
декабрь 1919 г.)"
.

По приблизительным подсчётам омского губернского отделения ГПУ в 1924 г., в период реакции в Омске было расстреляно до 3 тыс. человек и около 1 тыс. человек в Омском уезде. В уездах Татарском, Славгородском и Калачинском – до 3 тыс. человек, в Тарском и Тюкалинском – до 1,5 тыс. человек.
Наибольшему разрушению в Енисейской губернии подвергся Канский уезд. По данным, собранным к маю 1920 г. ревкомом и милицией уезда, в 1919 г. колчаковцами было истреблено 6 300 человек, 1/10 коих замучена пытками с помощью порки плетьми, раскалёнными шомполами, 1/10 повешены, остальные расстреляны. Самые крупные жертвы падают на Тасеевскую волость, в которой было уничтожено до 700 человек. В Абанской, Сретинской, Шеломковской, Агинской, Унерской, Тальской, Перовской волостях каратели истребили по 200 и более человек в каждой…
[Читать далее]Обратимся теперь к оценке материального ущерба сибиряков за годы Гражданской войны. По данным Ю.В.Журова, в Сибири были полностью или частично разрушены более 61 тыс. крестьянских хозяйств. Сведения по 4 губерниям он свёл в следующую таблицу:

Более подробные сведения имеются по Енисейской губернии в сравнении с Сибирью в целом:

Общих данных по другим губерниям не имеется. Однако по тем немногим сведениям, которые имеются в распоряжении исследователей, можно сделать некоторые выводы. Так, по Алтаю репрессии и ущерб выразились в следующих цифрах, из которых видно, что в наибольшей степени пострадал партизанский район, хотя и остальные сёла и деревни также подверглись репрессиям и реквизициям:

В первые годы после разгрома Колчака и восстановления Советской власти были предприняты попытки оценить ущерб от колчаковщины. Это не было научным исследованием проблемы, а имело вполне прагматичную задачу – оказать помощь тем крестьянским хозяйствам, которые и потерпели этот ущерб. К сожалению, в те времена эти данные не были сведены воедино, а в настоящее время эта задача является практически невыполнимой из-за громадного объёма архивного материала, рассредоточенного по всем сибирским архивам. Данные эти не вполне точные: крестьяне часто преувеличивали размер ущерба, чтобы получить компенсации, а в 1920 г. – чтобы уменьшить развёрстку. Тем не менее даже эти данные дают возможность увидеть особенности материальных потерь крестьянства во время Гражданской войны. Так, возьмём для примера Новониколаевский уезд. Вот перед нами данные о жителях граждан Суворинского сельского общества. У крестьянина Р.П.Маркелова уведено 2 лошади и взято 300 пудов сена; осталось – 20 пудов ржи, 10 пудов пшеницы, 3 коровы, 5 овец, 2 свиньи, 2 хомута, 1 сани, 1 узда, 1 валенки, 400 пудов сена. Для остальных 30 жителей того же села примерно такая же картина – ущерб касался в основном лошадей и сена.
Аналогичная картина была в Рябцевском, Бородинском и Дубровинском сельских обществах, в посёлках Рождественском и Петровском Каргатской волости. В числе разграбленного имущества в основном лошади, сено, овёс, сани и хомуты, достаточно редко забирали сапоги, муку и т.п. Подобная картина прослеживается по всем сельским обществам Каргатской волости Новониколаевского уезда. Вот список жителей села Покровского и посёлка Новошубинского Покровской волости. У С.И.Ерофеева забрали 2 лошади, 1 дровень, 2 хомута, 4 верёвки; осталось – 2 лошади, 1 корова, 1 свинья, 1 плуг, 1 жнейка, 1 дровня, 1 телега. У И.В.Санина забрали 20 пудов овса; остались 2 лошади, 1 корова, 6 овец, 1 свинья, 2 телеги, 2 дровней. У О.Е.Петраченкова отобрали 1 лошадь, 1 дровень, 1 узду, 15 пудов овса, 4 пуда муки и 2 гуся; оставили 2 лошади, 2 коровы, 2 телят, 1 борона, 1 телега. В таком же примерно положении ещё 193 жителя.
Возьмём данные по близкой к Новониколаевскому уезду деревне Крутишки Карасёвской волости Барнаульского уезда Алтайской губернии. У П.Н.Кузнецова забрали 2 лошади, 3 хомута, 2 седёлки, 2 дуги, 1 пару пимов, 1 пару шубных рукавиц, 1 женскую шубу и т.д. У Ф.Б.Кузнецова забрали 3 лошади, 1 кошеву на железном ходу, сани деревянные, узду, 25 пудов овса и далее аналогично у остальных жителей села.
Эти деревни и сёла оказались на пути отступления колчаковской армии, поэтому забирали только то, что было необходимо для отхода. Тотального грабежа не было, не применялась и тактика “выжженной земли”, чтобы продовольствие и фураж не достались наступающей Красной Армии. Судя по этим данным, у крестьян осталось намного больше имущества, чем было утрачено. Однако эту ситуацию не следует экстраполировать на территорию Урала, где в 1918 – 1919 гг. велись активные боевые действия и линия фронта регулярно меняла свои очертания, и на территории, где проводились карательные экспедиции против партизан, ущерб на которых был значительно выше.



Арсений Григорьевич Зверев о России, которую мы потеряли

Из книги министра финансов СССР Арсения Григорьевича Зверева "Сталин и деньги".

В 1912 году меня приняли на работу на Высоковскую фабрику. Платили мне, помню, сначала 34 копейки в день. Через полгода, когда мастер убедился, что я стараюсь, меня перевели из подсобных рабочих в ученики к специалисту, а потом начали поручать и самостоятельную работу. В 1913 году я стал получать по 15 — 18 рублей в месяц — столько же, сколько и мой отец, квалифицированный ткач. Был я в то время подавальщиком у одного из лучших проборщиков фабрики Якова Чудесова. Дядя Яков считался гордостью проворного цеха: умел, как никто, делать сложные заправки тканевой основы. Увы, труд на хозяев выкачал из него все силы, а потом он потерял зрение и работать больше не смог... Меня поставили на место Чудесова, благо он в свое время щедро учил меня всему, что умел делать сам. Теперь мне положили жалованье побольше, от 22 до 36 рублей ежемесячно. Так подростком я стал едва ли не главным кормильцем семьи.

[Читать далее]Силенок у меня было мало. Отработаешь десять часов и бредешь, пошатываясь от усталости, в общежитие. В тесной каморке с низким потолком, грязными стенами и закопченными окнами, на жестких нарах лежат старшие товарищи или ровесники, бормоча во сне. Кто-то играет в карты, кто-то бранится в пьяном споре. Жизнь их сломлена, подавлены мечты. Что видят они, кроме тупой, изнуряющей и однообразной работы? Кто просвещает их? Кто о них заботится? Тяни из себя жилы, обогащай хозяев! И никто не мешает тебе оставить в кабаке свои трудовые...
Вот идешь ты после смены с фабрики. Твое место — посередине переулка. Ступишь на озелененный тротуар, берегись попасться на глаза «хожалому». (Так называлось особое лицо. Люди, назначенные администрацией на эту должность, специально следили, чтобы рабочих не было на тротуарах.) Одним из «хожалых» был Ивлев, старый солдат. Двое других сохранились в памяти под своими прозвищами — Баран и Волк. Вооруженные палками, «хожалые» могли избить за любой «проступок». Жаловаться было бесполезно — выгонят с фабрики, и свисти в кулак.
Рядом с фабричным зданием виднелся так называемый Народный дом. Его построили по требованию рабочих. Но началась реакция, и больше рабочим туда не было доступа. Библиотекой, буфетом, бильярдной пользовались только служащие.
Много мы натерпелись хозяйского хамства и своеволия: не вовремя снял шапку, не так взглянул на начальство, осмелился высказать свое мнение... Бесправие рабочего человека и царившие повсюду палочные порядки вызывали законное возмущение. Его надо было направить в нужное русло. Постепенно я начал задумываться над тем, как нескладно устроена жизнь и нельзя ли ее переделать. Этот процесс политического созревания молодого рабочего был ускорен мировой войной. Что дает война трудовому люду? Россия голодает, народ зря на фронте гибнет, страна зашла в тупик. Долго ли еще так будет продолжаться? Самодержавие губит Россию, рабочие и крестьяне бедствуют, а хозяева богатеют. Такие разговоры все чаще слышались в цехах.
В конце 1916 года на фабрике забастовало более 5000 человек. Стачка была всеобщей. Начал ее наш проборный цех. Нас поддержали ткачи и
прядильщики. Мы сговорились о совместных действиях и сразу же разошлись по своим деревням, условившись, где и когда снова встретимся. Начальство надеялось, что голод заставит рабочих отступить. Из Клина вызвали полицию. Но рабочие выдержали. Дирекция пошла на хитрость. Пытаясь расколоть фабричный люд, она решила уступить отдельным рабочим. Мы же об этом пока ничего не знали. Срок, который предоставила нам дирекция, истек: убедившись, что она отказала проборщикам в их требованиях, мы на очередной сходке договорились взять коллективный расчет.
Прошла неделя. Некоторых рабочих из нашего цеха администрация вызывала и грозила, если они не приступят к работе, лишить их отсрочки от призыва в армию. Испугавшись этой угрозы, те стали к станкам. Вернулся и еще кое-кто, добившись удовлетворения некоторых требований. Меня на работу не приняли.