May 5th, 2020

Арсений Григорьевич Зверев об СССР

Из книги министра финансов СССР Арсения Григорьевича Зверева "Сталин и деньги".

Шла середина 1930 года...
Наша высшая школа тоже переживала в то время трудности, Если, как говорили тогда, «техника в период реконструкции решает всё», то постепенно на повестку дня вставал новый лозунг: «кадры решают всё». Откуда же взять эти кадры? Люди учились. Учились все, начиная с руководящих деятелей страны и кончая рабочими. Что касается высшей школы, то она должна была дать стране тысячи теоретически подготовленных высокообразованных специалистов, знатоков своего дела. Интеллигенции в Советском Союзе пока не хватало. Возникло ощутимое противоречие между большим размахом строительства и нехваткой знающих специалистов. К тому же значительная их часть являлась специалистами старого, буржуазного типа.
Многие из них честно работали и вносили важную лепту в общее дело борьбы за социализм. Другие же не рвали со стариной и действовали, как в дореволюционные времена, не поспевая в ногу с эпохой. А некоторые даже становились на путь вредительства, саботажа и антисоветской деятельности. В 1928—1930 годах были раскрыты контрреволюционные, состоявшие преимущественно из представителей прежней интеллигенции, организации в Донбассе («шахтинское дело»), золото-платиновой промышленности, на транспорте, в сфере снабжения, петлюровская организация. Затем состоялись судебные процессы над членами антисоветских «промышленной партии» (инженеры, хозяйственники, профессора), «трудовой крестьянской партии» (эсеровское подполье, кулацкие выходцы, агрономы, сельские учителя), меньшевистского «союзного бюро». Ряд «спецов», как их тогда называли, держась в стороне от активного противоборства с Советской властью, занимали выжидательную позицию или проповедовали буржуазные взгляды.
[Читать далее]Не составляла исключения и финансово-экономическая наука. Некоторые ученые-экономисты являлись в прошлом акционерами или прямыми совладельцами различных фирм и предприятий. Им была поэтому присуща своя система взглядов на народное хозяйство. Например, вопросы капиталовложений они решали с типично капиталистической позиции максимальной прибыли, даже путем хищнического использования природных богатств и рабочей силы...
Взгляды сторонников этих теоретиков в конце 20-х годов проникали в вузовские учебники, пособия и лекции. Стояла, однако, задача не только всесторонне разработать в противовес им теорию социалистических финансов, но и правильно обучить практиков финансового дела, тех, кому предстояло регулировать плановое хозяйство и заботиться об укреплении советского рубля. С этой целью была организована сеть финансово-экономических институтов и курсов. 1930 год явился в данном отношении годом коренной перестройки системы высшего образования как в целом, так и в финансовой сфере. Вводились новые программы и учебные планы, обогащенные марксистско-ленинскими теоретическими дисциплинами. При институтах шире и чаще, нежели раньше, образовывались рабочие факультеты...
Партия направила на обучение в вузы многих коммунистов и комсомольцев. «Партийная тысяча» фактически разрослась до десятков тысяч коммунистов, ставших студентами по большевистским путевкам. В результате вузовской реформы из институтов стало выходить все больше отличных работников — кредитников и финансистов, далеких от узкой специализации и вооруженных марксистско-ленинской методологией. Они обладали познаниями и в бюджетном деле, и в кредитном, и в сберегательном, и в налоговом. Я не раз встречал в последующие годы выпускников МФЭИ и других таких же вузов на разных участках народного хозяйства. Многие из них занимали высокие посты в министерствах, вузах, на предприятиях…
Первые полгода я занимался только учебой и не нес постоянной общественной нагрузки. Но зимой 1931 года меня избрали секретарем институтской партийной организации, а затем членом бюро Бауманского райкома ВКП(б)... Помимо напряженной учебы, дел в институтском парткоме и Бауманском райкоме оставалась еще и агитационно-пропагандистская работа на заводах и фабриках, которую вели все студенты. Если удавалось поспать 6 часов, то такие сутки считались хорошими и легкими. Нередко в течение многих недель мы спали по 5 и по 4 часа. Даже порой не верится, что в этих условиях мы шли почти не спотыкаясь. Тем не менее это факт! Наши дети и внуки иногда жалуются на загруженность. Честное слово, если бы кто-нибудь из нас располагал тогда возможностями нынешнего поколения, мы сочли бы себя счастливцами!
Итак, с 1931 года учение и партийная работа, то сочетаясь, то перемежаясь, были главным в моей жизни. В МФЭИ обучалось в то время 860 студентов, включая рабфаковцев. Из них более 700 являлись членами ВКП(б), в том числе 500 — парттысячниками. Среди профессорско-преподавательского состава коммунистов было свыше половины. В институтскую парторганизацию входило 16 первичных организаций, состоявших из 60 партгрупп. И одна из основных задач, которую все они ставили перед собой, заключалась в том, чтобы на третьем, решающем году пятилетки дать последний бой вылазкам внутрипартийной оппозиции. Разгромленная, она еще шевелилась и порою пыталась то там, то тут взять реванш. Особую ставку «левые» и «правые» делали на вузовскую молодежь. Как раз в МФЭИ уклонисты собирались организовать одно из своих выступлений: к нам явились с докладами К. Б. Радек и Е. А. Преображенский. Однако институтская парторганизация дала им отпор и не пожелала их слушать. Преображенский, до 1922 года являвшийся заместителем наркома финансов, надеялся, вероятно, опереться на поддержку со стороны некоторых своих прежних сотрудников, но его постигла неудача.
«Левые», несколько оживившись в связи с борьбой против кулачества и болтая, что это «их лозунг», собирались сделать ставку не только на студентов-горожан, но и на какую-то часть старых членов партии среди институтских преподавателей. А «правые» ориентировались в вузах на студентов из крестьян. Среди студентов МФЭИ тоже имелись выходцы из зажиточного и даже богатого крестьянства. Это обстоятельство предъявляло к нашей партийно-массовой и идеологической работе повышенные требования. Немало времени уделяли мы в связи с этим заслушиванию на партийных заседаниях докладов руководителей кафедр. Обычно докладам предшествовала тщательная проверка. Мы слушали лекции, внимательно читали учебные пособия, стараясь дать политическую оценку их содержанию. Случалось, партком предлагал освободить заведующих кафедрами. А однажды мы допустили явный перегиб, приняв сгоряча постановление о роспуске целой кафедры, которую возглавлял беспартийный ученый. К счастью, на дальнейшей его работе это не отразилось, и он впоследствии обогатил советскую экономическую науку многими полезными трудами.
В подобном отношении к профессуре проявлялись отчасти пережитки махаевщины. В. К. Махайский, польский анархо-синдикалист, «прославился» своими нападками на интеллигенцию. Он выдвинул теорию о том, что интеллигенция наряду с капиталистами и помещиками — это особый класс, который паразитирует на теле трудящихся. Капиталисты и помещики эксплуатируют рабочих и крестьян, опираясь на свою частную собственность, а интеллигенты — опираясь на свои знания. Социализм, дескать, типичная интеллигентская выдумка, одна из форм обмана трудящихся: «интеллектуалы» хотят построить такое общество, где они будут обладать монополией на науку, а трудящиеся — работать на них.
Партия резко критиковала «махаевщину» и боролась с ней. Постепенно неверные взгляды изживались, тем более что после разгрома внутрипартийной оппозиции, перестройки на новый лад старых специалистов и появления новой интеллигенции исчезла необходимость осуществлять прежний контроль над кафедрами...

Однажды поздно вечером, когда я был уже дома, раздался телефонный звонок. Звонили из ЦК ВКП(б). Мне предложили немедленно приехать в Кремль по вызову Генерального секретаря Центрального Комитета партии И. В. Сталина. И хотя мне незадолго до того рассказывали в горкоме партии, что И. В. Сталин интересовался моей работой, все равно вызов к нему был очень неожиданным.
Теряясь в догадках и предположениях, садился я в автомобиль. Главное, что меня заботило,— как вести себя, как держаться в кабинете Сталина? Раньше я видел его только на портретах либо издали во время торжественных заседаний и на трибуне Мавзолея на Красной площади. Никогда не думал, что придется по какому-то поводу встретиться с ним лично, и очень волновался...
Рядом со Сталиным, ни разу не присевшим, стояли еще несколько членов Политбюро, а меня хозяин кабинета усаживал, как гостя, на диван. Естественно, я не счел возможным говорить с ним сидя, хотя Сталин несколько раз затем повторял это свое приглашение. Так мы и простояли на протяжении всей беседы…
Каково же было мое удивление, когда я вдруг услышал от Сталина: «Мы хотим назначить вас председателем Правления Госбанка. Как вы на это смотрите?»…
Я поблагодарил за предложение и прямо заявил, что из меня председателя не получится: в системе банковской я никогда не работал, а пост чересчур ответственный. Как выяснилось, Сталин предварительно ознакомился с моим послужным списком и теперь заметил:
— Но вы окончили финансово-экономический институт, обладаете опытом партийной, советской, финансовой деятельности. Все это важно и нужно для работы в Госбанке.
Я почувствовал себя чрезвычайно неловко: не ценю, мол, оказываемого доверия, к тому же отнимаю время у руководителей партии и правительства. Тем не менее я продолжал отказываться, приводя, как мне казалось, убедительные аргументы. Я сказал, что учился в институте на финансовом факультете, где готовят экономистов, знакомых с бюджетом и финансовым планированием, но не с кредитно-банковским делом. Сталин в ответ начал высмеивать такое деление подготовки специалистов и заметил:
— И банковские, и финансовые работники проходят в основном одинаковые науки. Если и имеются различия, то только в деталях. На практике все это можно почерпнуть из ведомственных инструкций, да и работа сама научит.
Разговор затягивался. Мы касались и других вопросов. Наконец моей «мольбе» вняли и спросили, кто, на мой взгляд, годится на этот пост. Я попросил разрешения подумать и сообщить несколько имен в течение трех дней, что и было потом сделано. Но, судя по состоявшемуся затем назначению, обошлись без этих лиц. Вероятно, дело решили раньше. А в тот момент со мной распрощались, и только под конец беседы Сталин бросил реплику:
— Ведь вы около четырнадцати лет находились на финансовой работе?
Обдумывая эту фразу по дороге домой, я решил, что вопрос еще не исчерпан. Действительно, в сентябре 1937 года меня назначили заместителем народного комиссара финансов СССР.

…чтобы оптимизировать народное хозяйство, мы старались использовать и административные, и экономические методы решения задач…
Неприятным открытием для меня явилось то обстоятельство, что научные идеи, пока их исследовали и разрабатывали, съедали массу времени, следовательно, и средств. Постепенно я привык к этому, но вначале только ахал: три года разрабатывали конструкцию машин; год создавали опытный образец; год его испытывали, переделывали и «доводили»: год готовили техническую документацию; еще год переходили к освоению серийного выпуска таких машин. Итого — семь лет. Ну а если речь шла о сложном технологическом процессе, когда для его отработки требовались полупромышленные установки, могло не хватить и семи лет. Конечно, простенькие машины создавались гораздо быстрее. И все же цикл полного претворения в жизнь крупной научно-технической идеи обнимал, в среднем, как правило, до десяти лет. Утешало то, что мы обгоняли многие зарубежные страны, ибо мировая практика показывала тогда средний цикл 12-летним.
Здесь-то и выявлялось преимущество социалистического планового хозяйства, которое позволяло концентрировать средства в нужных обществу областях и направлениях вопреки чьей-то сугубо личной воле.

Советские труженики помогали Родине чем только могли. По их инициативе был образован Фонд обороны. Лишь до конца 1943 года в этот фонд поступило 1,2 миллиарда рублей, не считая натуральных взносов в виде продуктов, вещей, драгоценностей и т. д. Колхозник Ф. П. Головатый (Саратовская область) в 1942 году пожертвовал 10 тысяч рублей (напоминаю еще раз, что здесь исчисление ведется по курсу рубля после 1 января 1961 года), а через два года — еще 10 тысяч рублей. Колхозник И. П. Ботин (Чкаловская область) сдал в Фонд обороны 12 тысяч, Амир Кара-оглы Сулейманов (Азербайджан) — 25 тысяч, Кулам Баймагамбетов (Казахстан) — 32,5 тысячи, Оразбай Букенбаев (Казахстан) — 30 тысяч рублей.
Общая сумма поступлений по налогам и добровольным взносам в период войны составила 27 миллиардов рублей, то есть более 26,4 процента доходов госбюджета.
Что касается дара Ферапонта Петровича Головатого, пчеловода хутора Степной колхоза «Стахановец» Новопокровского района Саратовской области, то об этом стоит рассказать поподробнее. Осенью 1942 года он привез в Саратовский обком партии мешок с пачками денег и сказал, что отдаст их в Фонд обороны, на покупку самолета. Вопрос о том, кому вручить «персональный» боевой самолет, построенный на дар Ферапонта Головатого, решили в обкоме быстро, избрав кандидатуру командира авиационного истребительного полка, саратовца майора Б. Н. Еремина. Отважный летчик вместе с колхозником приехал на заводской аэродром. Там Головатый выбрал один из понравившихся ему истребителей…
А разве можно забыть, как в 1942—1943 годах колхозники ряда местностей в рекордно короткие сроки собирали средства на танковые колонны? За две недели тамбовцы внесли 40 миллионов рублей. Вслед за ними это патриотическое движение охватило других: ивановские крестьяне собрали 136 миллионов, московские —209 миллионов, ярославские — 131 миллион, горьковские— 204 миллиона, свердловские— 195 миллионов, разоренные войной калининские—160 миллионов. Узбекистан дал 365 миллионов, Азербайджан — 175 миллионов, Грузия — 276 миллионов, Казахстан — 470 миллионов рублей...

Что касается обращения немецких денег на временно оккупированной территории, то они не сумели вытеснить наш рубль. Вынужденно используя оккупационную марку, поскольку, естественно, выдачи зарплаты в рублях там не производилось, советские граждане берегли уцелевшие у них рубли. По многочисленным свидетельствам лиц, переживших оккупацию, если нужно было совершить на «черном рынке» важную покупку и продавец не хотел брать за товар немецкие марки, покупатель, оглянувшись, доверительно сообщал: «Заплачу советскими».

Широко известен подвиг начфина полка капитана В. Ступина. Следуя на передовую для выплаты бойцам денежного довольствия, он внезапно попал в фашистскую засаду, однако не растерялся и вступил в неравный бой. Будучи раненным несколько раз подряд, Ступин тем не менее мужественно продолжал поединок, убил трех врагов, а одного даже взял в плен и сумел доставить его по назначению. Начфин дивизии техник-интендант 1-го ранга А. Атласов во время наступления нашего соединения заметил в глубине вражеского расположения брошенные фашистами трофеи. Быстро осмотрев их, он обнаружил в полевой конторе немецкого банка крупные ценности.
Организовав под сильным обстрелом охрану трофеев, отважный и предприимчивый офицер передал затем государству ценностей на 370 тысяч рублей…
Каков же общий итог деятельности советских финансовых органов в военное время? Ответ может быть один: все военные потребности страны были обеспечены необходимыми средствами, а госбюджет СССР уже с 1944 года имел заметное превышение доходов над расходами. За этой короткой фразой — напряженнейший труд всего советского народа, в том числе финансовых работников.

Пришла долгожданная Победа. Великая Отечественная война осталась позади. Еще весною 1945 года началась перестройка народного хозяйства на мирный лад. Однако до капитуляции Германии и Японии эта задача решалась, естественно, лишь частично. И только осенью того же года советский народ в полной мере приступил к ликвидации последствий войны.
И снова, как в далекие годы после гражданской войны, мы могли рассчитывать только на свои собственные силы. Империалисты потирали руки, предвкушая большие барыши в результате предполагавшихся кредитов. Как-то вскоре после окончания войны мне пришлось быть на одной из встреч с представителями финансового мира буржуазных стран, состоявшейся за рубежом. Сидя обособленной группой, мы вели неофициальную беседу в большом варьете, куда я и сопровождавшие меня товарищи были приглашены на вечер. Выступал ансамбль русских певцов.
Бывшие белоэмигранты исполняли старинные романсы и песни, в том числе времен войны 1812 года. На сцене стояла шеренга разных по возрасту мужчин, одетых в неведомо откуда добытые мундиры образца прошлого столетия, и тихо подпевала мандолинам и аккордеону:
Ты помнить ли, товарищ неизменный
(Так прапорщик солдату говорил),
Ты помнить ли, как гром грозы военной
Святую Русь внезапно возмутил?
Но в зале шла речь о гораздо более недавней и более страшной грозе. Наши собеседники, разогретые выпитым, говорили достаточно откровенно: да, все знают о жертвах и усилиях Советского Союза; тем правильнее, с бизнесменской точки зрения, использовать сложившуюся ситуацию, чтобы обеспечить Западу мировое экономическое первенство; это неприлично, но что вы хотите — бизнес есть бизнес...
И вновь не оправдались расчеты господ с Запада.

Уже в ходе войны исподволь мы начали готовиться к послевоенной денежной реформе. Помню, как-то в конце 1943 года часов в пять утра мне на дачу позвонил И. В. Сталин. Вечером я вернулся из Казахстана. Глава правительства извинился за поздний (правильнее было бы сказать — ранний) звонок и добавил, что речь идет о чрезвычайно важном деле. Вопроса, который последовал, я никак не ожидал. Сталин поинтересовался, что думает Наркомат финансов по поводу послевоенной денежной реформы.
Я ответил, что уже размышлял об этом, но пока своими мыслями ни с кем не делился.
— А со мною можете поделиться?
— Конечно, товарищ Сталин!
— Я вас слушаю.
Последовал 40-минутный телефонный разговор. Я высказал две основные идеи: неизбежную частичную тяжесть от реформы, возникающую при обмене денег, переложить преимущественно на плечи тех, кто создал запасы денег спекулятивным путем; выпуская в обращение новые деньги, не торопиться и придержать определенную сумму, чтобы первоначально ощущался некоторый их недостаток, а у государства были созданы эмиссионные резервы. Сталин выслушал меня, а затем высказал свои соображения о социальных и хозяйственных основах будущего мероприятия. Мне стало ясно, что он не впервые думает о реформе. В конце разговора он предложил мне приехать на следующий день в ГКО.
На сей раз беседа была долгой. Очень тщательно рассматривалось каждое предложение. Так, например, были подробно проанализированы перспективы перехода производства на мирный лад.

С переходом к миру нужно было решать вопрос о снижении налогов военного времени.
Снова остро встал вопрос и о сельхозналоге. Опять потребовалось провести большое исследование, чтобы доказать необходимость его пересмотра. В центральном аппарате находились люди, которые были убеждены, что Министерство финансов заблуждается.
Сталин даже обвинил меня в недостаточной информированности относительно материального положения колхозников. Как-то он полушутя-полусерьезно сказал мне:
— Достаточно колхознику курицу продать, чтобы утешить Министерство финансов.
— К сожалению, товарищ Сталин, это далеко не так — некоторым колхозникам, чтобы уплатить налог, не хватило бы и коровы.
После этого я послал в ЦК партии сводку с фактическими данными. Цифры говорили сами за себя. Правительство приняло решение о снижении сельхозналога на одну треть.
Назрел вопрос о пересмотре налогов и в промышленности. Не раз случалось, что заводы, входившие в одну систему и даже расположенные рядом, платили разные налоги. После обстоятельного доклада в Совмине правительство навело порядок.

Вернусь к сельскохозяйственному налогу. В начале марта 1953 года специально созданная комиссия рассматривала справку о размерах подоходного налога с колхозов, налога на граждан, занимающихся сельским хозяйством, и отдельных местных налогов. Некоторые члены комиссии внесли тогда предложение отдельно ввести налог с оборота и налог на трудодни. Я возражал, поскольку налог с оборота и так существовал: он образовывался в основном из разницы в заготовительных и розничных ценах на сельскохозяйственную продукцию, с учетом стоимости ее переработки, а также с учетом прибыли, получаемой перерабатывающими предприятиями. Таким путем государству передавалась часть национального дохода, созданная колхозами и колхозниками. Тогда мне поручили составить справку о размерах налога с оборота по отдельным видам сельхозпродукции. Там значилось, что налог с оборота по зерну был равен 85 процентам, по мясу — 75 процентам и т. д.
Эти цифры вызвали сомнение. Справку показали Сталину. В разговоре со мной по телефону Сталин, не касаясь происхождения цифр, спросил, как я истолковываю природу налога с оборота. Я ответил, что налог родствен прибыли, одна из форм проявления прибавочного продукта. Слышу: «Верно». Новый вопрос: «А помните, до войны один член ЦК на заседании ЦК назвал налог с оборота акцизом?» Я помнил этот случай; Сталин тогда ответил, что у акциза иная экономическая природа. (Между прочим, Сталин, опираясь на свою исключительную память, часто проверял осведомленность других. Так однажды он по телефону спросил у меня, чему равна унция. Я пояснил, имея в виду унцию, которой в СССР пользовались в ювелирном деле. «А еще какие бывают унции?» Унций вообще-то четыре вида, они разнятся по весу, но насколько именно, я с ходу не смог сказать. Сталин прочитал мне тогда нотацию...).
Далее Сталин спросил: чем объясняется столь высокий процент налога с оборота по основным видам сельскохозяйственной продукции? Я отвечал, что здесь выявляется разница между заготовительными и розничными ценами, установленными правительством на сельхозпродукты. Следующий вопрос: для чего мы раздельно берем прибыль и налог с оборота и не лучше ли объединить эти платежи? Говорю, что если объединим, хотя бы в виде отчислений от прибыли, то в легкой и особенно в пищевой промышленности возникнет прибыль процентов в 150—200; исчезнет заинтересованность в снижении себестоимости, которое планируется в размере 1—3 процента в год, ибо прибыль будет и без того велика, но не в результате работы.
Опять слышу реплику: «Верно!» Так были затронуты многие коренные проблемы деятельности финансов, причем ни разу не упоминался вопрос о сельскохозяйственном налоге. По окончании беседы Сталин сказал: «До свидания» (редчайший случай: обычно он просто клал трубку).
Однако свидание уже не состоялось — через несколько дней И. В. Сталин скончался...
Заключая повествование о сельхозналоге, добавлю, что в запланированном тогда решении увеличение его не предусматривалось. Доходы по трудодням облагались в размере 1,5 миллиарда рублей (то есть по курсу 1961 года — 150 миллионов). Подоходный же налог взимался согласно имеющимся ставкам. Снимался и вопрос о пересмотре государственного страхования. Эти решения, как видим, соответствовали духу всей политики Советской власти по отношению к труженикам социалистической деревни. Вместо исчисления сельхозналога по прогрессивным ставкам на основе совокупного дохода (включая получаемое с садов, виноградников и от скота) были установлены твердые ставки налога с 0,01 гектара используемой в хозяйстве земли; более льготным стало и взимание подоходного налога.
Что отсюда вытекает? Советская власть упорно стремилась не допустить роста значения налогов для народного хозяйства и ориентировалась в основном на другие источники доходов. Особенно бросается это в глаза при сравнении с грабительской налоговой политикой буржуазных государств...


А. Буйский об антисоветских выступлениях и бунтах

Из книги А. Буйского "Красная армия на внутреннем фронте".

Заговоры и восстания… начались с первых же дней существования Советской власти. На другой же день после того, как пало Временное правительство в Питере, восстали юнкера, то есть учащиеся военных училищ, подготовлявших офицеров для царской армии.
После короткой схватки они побросали оружие и почти целиком были захвачены в плен. Безоружные они беспомощно топтались в кольце суровых красногвардейцев, еще не остывших после боя, и с трепетом ожидали своей участи. Но победители не хотели мстить. Арестованные юнкера дали слово, что они не будут больше выступать против Советской власти, и их мирно распустили по домам.
Великодушие победителей пропало даром. Те же юнкера, не смотря на данное слово, бросились на Дон к атаману Каледину или начали вступать в контрреволюционные союзы буржуазии и офицерства внутри Советской страны. И с тех пор контрреволюционные выступления в стране начали происходить чуть ли не ежедневно. В одном только 1918 году было 245 восстаний и бунтов…
[Читать далее]Подготовка к общему выступлению всех контрреволюционных сил в тылу велась почти повсеместно. Ее вели всевозможные контрреволюционные союзы, которые хотя и носили различные названия, но все ставили себе одну общую цель: свержение советской власти.
Важнейшим из них являлся «Национальный центр» — крупнейшая организация буржуазии и офицерства. Основателем и главным руководителем его являлся Д. Н. Шипов, бывший член Государственной думы, а членами — виднейшие представители кадетской партии. Здесь же получили свою закалку для дальнейшей контрреволюционной работы и такие матерые представители российского капитализма как Коновалов, Третьяков и Рябушинский — заграничные хозяева Рамзина и прочих, хорошо известных нашему читателю руководителей «Промпартии»…
Союз имел свою хорошо налаженную организацию, которой руководил генерал Махов. Он подготовлял восстание к лету 1919 года. Деньги на подготовку выступления руководители союза получали от французской и английской буржуазии. Свою работу они вели в полном согласии с Деникиным, с которым сносились непрерывно. Организация расцвела особенно пышно к середине лета 1919 года и была ликвидирована ГПУ (тогда ВЧК) за неделю до назначенного руководителями Национального центра общего выступления.
Следующей по своему значению контрреволюционной организацией являлся «Союз защиты родины и свободы», образовавшийся из буржуазии и офицерства. Он возник в начале 1918 года и ставил себе задачей способствовать захвату всех наших западных губерний и самой Москвы немцами, которые тогда продолжали теснить наши части, несмотря на Брестский мир. Расчет был на то, что после того как немцы уничтожат Советскую власть, с ними самими справятся «настоящие» русские силы. Эти «русские силы» должны были подойти с востока, из Сибири, под командой адмирала Колчака. Вместе с ними должны были действовать и союзнические войска.
Вся организация жила на деньги французских империалистов и окружена была строгой тайной. Ни один человек, входивший в нее, не мог знать больше трех членов и сносился только с одним из главарей. Всем членам организации ставилась задача проникать в качестве сотрудников в советские учреждения, главным образом в милицию и Красную армию. Эго отчасти для того, чтобы постоянно находиться в курсе всех военных мероприятий Советской власти, отчасти же для того, чтобы вести разлагающую работу в Красной армии, главным образом среди ее командного состава. Главным руководителем организации был Борис Савинков, один из виднейших эсеров, организатор убийства тт. Урицкого и Володарского и покушения на т. Ленина. Правой рукой Савинкова был полковник Перхуров.
Надежды белогвардейцев не сбылись. Советская власть раскрыла их карты и не допустила движения немцев на восток. Но прежде чем контрреволюционная работа Савинкова и Перхурова была раскрыта, они сумели организовать Ярославское восстание, ряд железнодорожных взрывов, ряд покушений на партийных и советских работников.
За этими двумя важнейшими контрреволюционными организациями шли организации меньшего масштаба, как например Великая, неделимая Россия—монархически-поповский союз, находившийся в постоянной связи с патриархом Тихоном и прочими виднейшими митрополитами и архиереями, Всероссийский монархический союз, Всероссийский военный союз, Орден романовцев и другие.
Усердную работу по подготовке контрреволюционного восстания внутри страны вели также и иностранные представители при царском дворе, пока еще оставшиеся в Советской России. Начальник английской миссии в Москве, Локкарт, составил например, целый план ареста членов Совета народных комиссаров. Для этого ему удалось даже установить связи с командиром одного из латышских полков, расквартированных в самом Кремле.
Одновременно с арестом Совнаркома предполагалось захватить Государственный банк, телеграф и центральную телефонную станцию и вслед затем ввести военную диктатуру.
Захват Совета народных комиссаров собирались произвести во время заседания. Все арестованные немедленно же должны были под конвоем отправиться в Архангельск, куда должен был высадиться английский десант. Боялись в Архангельск отправлять только т. Ленина:
«Ленин обладает удивительной способностью подходить к простому человеку, — говорил помощник Локкарта, лейтенант С. Рейли, — можно быть уверенным, что за время поездки в Архангельск он сумеет склонить на свою сторону конвойных, и те освободят его по пути.
«Поэтому, — заявил Рейли, — самое верное будет расстрелять Ленина немедленно же после ареста».
Одновременно агенты Локкарта вели усердную работу по увеличению продовольственной и транспортной разрухи в стране, производили взрывы мостов и железнодорожных путей, выкрадывали планы крепостей, вели разведку для белых генералов и для иностранных захватчиков и пытались связать работу всех контрреволюционных организаций в стране. Все это делалось под защитой английской военной миссии в Москве, то есть под флагом дипломатической неприкосновенности.
Благодаря неподкупности самих латышских частей и бдительности Чрезвычайной комиссии, заговор Локкарта был раскрыт, и руководители его обезврежены.
От буржуазии, офицерства и иностранных империалистов не отставали точно так же и эсеры с меньшевиками.
Левыми эсерами, например, было организовано восстание в Москве в 1918 году. Ярославским восстанием, как уже читателю известно, руководил видный эсер Савинков. Эсерами же организовано было Тамбовское восстание, восстание в Кронштадте, в Великих Луках, в Казани, в Чембаре, Мстиславле и других городах. Ими же был организован ряд убийств ответственнейших советских и партийных работников и в том числе тт. Урицкого и Володарского. Эсерка Каплан тяжело ранила В.И. Ленина. Видный меньшевик Розанов (Энзис) входил в Национальный центр, украинские меньшевики и эсеры возглавляли Петлюровщину и большинство банд, мешавших Красной армии вести борьбу с белыми генералами. Восстание Григорьева в 1919 году было поднято под флагом эсеровской партии. Грузинскими восстаниями руководили меньшевики.
…только за первые годы существования советской власти было подавлено свыше 400 контрреволюционных восстаний.
Из всех этих восстаний наиболее кровавыми и наиболее опасными для Советской страны были: восстание в Ярославле, восстание на Красной Горке и Кронштадтский мятеж. Все они имеют значение не только потому, что белогвардейщина обнаружила в них свое настоящее зверское лицо, но и потому, что во всем ходе их чувствовалась направляющая и руководящая рука западного капитала, главным образом французского и английского, открыто и упорно боровшегося против Советской власти.
Ярославское восстание вспыхнуло летом 1918 года в очень трудное для Советской власти время. Оно явилось откликом и развитием чехословацкого мятежа.
Чехословацкий корпус был сформирован еще царским правительством для борьбы с Австрией и Германией из австрийских военнопленных: чехов, словаков, галичан, сербов и других славян, служивших в австрийской армии. Временное правительство тоже приложило немало забот к его формированию. На чехословаков оно рассчитывало опереться в случае восстания пролетариата. Однако после Октябрьской революции чехословаки заявили, что не хотят вмешиваться во внутренние дела России, и пожелали отправиться во Францию. Советская власть согласилась, и началась переброска корпуса во Владивосток для посадки на французские суда.
Но 50 тысяч хорошо вооруженных и дисциплинированных войск с артиллерией, броневиками, с авиацией сразу же обратили на себя внимание агентов контрреволюции. Те начали действовать через чехословацкое офицерство. Солдатам чехословакам стали внушать, что Советская власть отправляет их не во Францию, а разоружит и передаст немцам.
Не зная русского языка, солдаты не могли понять окружающей обстановки, не могли разобраться в ней и поддались офицерской агитации.
Мятеж начался в Челябинске. Чехословацкие эшелоны, руководимые контрреволюционным офицерством, разогнали здесь Совет, разгромили и разграбили город. Власть перешла к офицерству. Офицерство вернуло уже ушедшие вперед эшелоны и направило большую часть корпуса в Россию. На пути к чехословакам стали присоединяться всевозможные белогвардейские банды и казачьи отряды. За спиной у них, в Сибири, начала формироваться белая армия Колчака.
В начале лета 1918 года полки чехословаков двигались на Казань. На юге в это время оформилась и начала наступление армия генерала Краснова, а потом — Деникина. На севере высадились англо-американские войска. И вот в такое время, когда все контрреволюционные фронты тянулись один к другому, стремясь соединиться и сжать Советскую республику в огненное кольцо, вспыхнул Ярославский мятеж.
Мятеж был подготовлен «Союзом защиты родины и свободы». Сам начальник штаба его и правая рука Савинкова, полковник Перхуров, выступил как главнокомандующий «Северной добровольческой армией Ярославского района», то есть руководителем мятежа.
Восстание не было обособленным от всех прочих контрреволюционных выступлений. Оно имело своей задачей образовать новый фронт в непосредственной близости к Москве и при помощи его объединить два, пока еще разрозненных, фронта: архангельский, где высадились англичане с американцами, и самарский, где действовали чехословаки.
Если бы восстание удалось и распространилось на соседние города, то огненное кольца, окружавшее Советскую Россию, придвинулось бы сразу к центру Советского государства, к его красной столице. Это отлично понимали вожди восстания, а потому и направили в Ярославль значительную часть офицерства из Москвы и других городов. Офицерам было объявлено, что вместе с Ярославлем поднимут восстание и другие города и что как только восстание начнется, из Архангельска в Ярославль будет переброшена англо-французская бригада, которая будто бы находится уже в поездах.
Эта ложь, рассчитанная специально на то, чтобы привлечь на сторону мятежников всех колеблющихся, продолжалась и в дальнейшем, даже тогда, когда мятежники сами находились уже в огненном кольце советских войск. «То, что произошло в Ярославле, — писал в своем воззвании полковник Перхуров,— произошло в тот же день и час по всему: Поволжью. Мы действуем вместе с сибирским и самарским правительствами и подчиняемся общему главнокомандующему генералу Алексееву. Северной армией командует старый революционер, Борис Савинков. Москва окружена теперь тесным кольцом. Еще немного усилий, и предатели, засевшие в Кремле, будут сметены с лица русской земли. Спасем нашу страну от позора, рабства и голода». Читатель знает, что Советскую страну «от позора, рабства и голода» спасли отнюдь не белогвардейцы и отнюдь не стоявшие за их спинами иностранные захватчики, а как раз те, против кого Савинковы, Перхуровы и Локкарты направляли свое оружие.
Деятельную поддержку белогвардейцам в Ярославле оказали местные меньшевики во главе с Савиновым, механиком по профессии. Они сбивали с толку ярославских рабочих и в конце концов поручились перед руководителями восстания, что все многочисленное рабочее население Ярославля поддержит восстание.
Однако предатели просчитались. На помощь восставшему офицерству поднялись только лавочники, чиновники, студенты, гимназисты, да еще монахи и попы. В первый день боя с прибывшими из Москвы советскими войсками попы и монахи вышли было на площадь крестным ходом для молебствия о даровании победы белой гвардии. Однако скоро они прекратили свои молитвы, сложили иконы и сами схватились за оружие. Монахи местного монастыря вооружились поголовно и впоследствии защищались настолько упорно, что по монастырю пришлось открыть сильный артиллерийский огонь. Так под колокольный звон и под поповские гимны и началось восстание.
Началось оно с того, что предательским образом были захвачены красноармейцы караульного батальона, комсостав которого, бывшие офицеры, сейчас же перешел на сторону белогвардейцев. После этого мятежники несколькими большими группами направились в центр города, захватили милицию, банк, телеграф, почту, окружной военный комиссариат и важнейшие советские учреждения. После этого они приступили к арестам и расстрелам коммунистов и ответственных советских работников.
В первую очередь был расстрелян т. Нахимсон, окружной военный комиссар, старый большевик, человек исключительной преданности партии и рабочему классу, за ним — т. Закгейм, председатель уездного исполкома. Тов. Закгейма закололи штыками на его квартире и бросили у ворот. В течение нескольких дней после этого труп валялся на улице и служил мишенью для насмешек и издевательств со стороны хулиганов и черносотенцев, маклаков с толкучего рынка и погромщиков.
Вместе с расстрелами и арестами началась горячая работа по укреплению города, по мобилизации в ряды белогвардейщины сочувствующих.
Сочувствующих оказалось очень немного. Ни рабочие, ни окрестное крестьянство, на которое очень рассчитывали белогвардейцы, не оказало им никакой помощи. Рабочие, за которых ручались Перхурову меньшевики, примкнули не к белым, а к подходившим из Москвы, из Костромы и Иваново-Вознесенска частям Красной армии. Никакой англо-французской бригады тоже не показывалось на ярославском фронте. Да и не могла она ни откуда прибыть, потому что у самих союзников на севере руки были связаны действиями Красной армии и разложением в рядах собственных солдат. Мятежникам пришлось рассчитывать только на свои собственные силы.

Восстание на Красной Горке летом 1919 года, точно так же, как и Ярославское, имело своей целью связать два белых фронта: армию Юденича и финские войска, которые без объявления войны по приказу Антанты 5 июня 1919 года начали военные действия против Советской России…
Это восстание подготовлялось «Национальным центром». К нему готовились давно и в строжайшей тайне.
Во главе заговора стоял командный состав Красной Горки и соседних фортов — бывшие офицеры царского флота. Известно было о заговоре и некоторым красноармейцам, бывшим солдатам царской армии, оставшимся служить на форту добровольцами после демобилизации старой армии. Их привлекли к заговору всяческими поблажками по службе, какие допускал комсостав...
Восстание должно было начаться по знаку из форта «Павел». Рассчитывали, что дальше к восстанию присоединятся и остальные форты, затем — Кронштадт и военные корабли, после чего в Неву войдет английская эскадра и Питер будет взят в несколько часов.
Вместе с белогвардейцами активно работал по подготовке восстания также и эсер Алымов, занимавший в форту должность библиотекаря.
Восстание началось 12 июня взрывом форта «Павел». Вслед за этим на Красной Горке начались аресты и расстрелы коммунистов. Затем была открыта стрельба из орудий по окружающим деревням. Такой стрельбой руководители восстания предполагали вызвать озлобление крестьянства против Советской власти.
Казалось, что Красному Питеру нет спасения. Со всех сторон надвигались на него с шумом и грохотом белогвардейские волны.
Но белые просчитались и на этот раз. Ни рабочие Кронштадта, ни моряки с военных судов, на которых так рассчитывали белогвардейцы, не присоединились к восстанию. Наоборот, они выступили против него. Рабочий Петроград бросил на помощь верным частям свои боевые дружины.
Стремительным ударом рабочих и кронштадтских моряков Красная Горка была взята, и мятеж на ней подавлен.

Совершенно в другой обстановке, нежели ярославское восстание и восстание на Красной Горке, вспыхнул Кронштадтский мятеж ранней весной 1921 года.
Советское государство к этому времени развязалось с фронтами. С последним из внешних врагов, польскими панами, война была кончена, и подходили к концу мирные переговоры. Но Советская страна еще не успела перейти к мирному строительству. Раны, нанесенные двумя тяжелыми войнами, не могли зажить так быстро. В стране еще продолжалась промышленная, продовольственная и транспортная разруха. Все хозяйство ее было расшатано. Недостатки и лишения смущали слабых и порождали колебания в отношении политической линии партии среди мелкобуржуазной части населения, главным образом среди крестьянства.
Эти настроения проникали даже и в отсталые прослойки рабочего класса. В Питере на некоторых фабриках были случаи забастовок, возникавших под действием агитации меньшевиков и эсеров, которые поспешили конечно воспользоваться тяжелыми условиями жизни рабочего для своей разлагающей работы.
Но вместе с тем советский строй за время героической 4-летней борьбы показал себя жизненным, способным вывести страну из самых трудных положений. Он показал себя государственным строем, наиболее близким, наиболее подходящим для широких масс трудящихся. Поэтому призыв классовых врагов к свержению Советской власти, к восстановлению «помазанника божия», то есть царя или к созыву Учредительного собрания уже не мог действовать ни на кого, никого не мог увлечь в Советской республике.
Это наконец стало понятным и самой буржуазии, перекочевавшей почти целиком за границу и уже оттуда строившей козни против рабочих и крестьян. Неудачливые спасатели России, проживая на хлебах у иностранных империалистов, попробовали примениться к обстоятельствам. Все русские белогвардейские газеты без различия направлений — кадетские, эсеровские, меньшевистские — вдруг начали писать о том, что советы — вполне «приемлемая» форма управления. По мнению буржуазных политиков и их прихвостней из лагеря меньшевиков и эсеров, «не советы мешают спасению России», а те, кто сидит в этих советах. Если бы а них были «другие люди», а не большевики, то по мнению буржуазных писак и советы были бы хороши.
Вместе с буржуазными газетами о том же на все лады говорили и многочисленные листовки, которыми белогвардейцы наводняли питерские фабрики и заводы. Такими же доводами сбивали с толку не особенно твердых людей эсеровские и меньшевистские агенты, шнырявшие по заводам и по крупным рабочим городам.
Враги революции знали, что делали. Они понимали, что на учредиловку, или на «единую, неделимую» рабочего не поймаешь, а потому били в любимое детище пролетариата — в советы. Всем дескать эти советы хороши, а без коммунистов будут еще лучше. Предполагалось конечно, что когда коммунистов в советах не будет, то там окажутся «настоящие люди», то есть меньшевики и эсеры, а вместе с ними войдут точно так же и кулаки, и капиталисты, и попы, и все те, кого Октябрьская революция выбросила за борт.
Вся эта антисоветская агитация умело прикрывалась сочувствием к трудовому народу и лицемерными вздохами и сожалением о лишениях, против которых большевики будто бы совершенно бессильны...
При первых же неустойках на питерских заводах Кронштадт наполнился белогвардейскими агентами, шпионами, подстрекателями и вместе с этим противосоветскими» листовками и газетами. Все они били в одну точку: «Коммунисты обманывают народ. Да здравствуют вольные советы!».
В Кронштадте моряки и рабочее население всегда отличалось революционностью. В 1905 году и особенно в октябрьские дни кронштадтские рабочие и матросы показали во всей полноте свою революционную готовность. Они явились непосредственными участниками первых боев за октябрь.
Но старые моряки, гордость революции и главная опора Кронштадта, помнившие 1905 год и принимавшие деятельное участие в Октябрьской революции, разбрелись за время гражданской войны по фронтам, полегли на боевых полях, защищая завоевания Октября. На их место явилась молодежь, «клешники», «сачки» и «жоржики», как называли их старые моряки. Былая революционность Кронштадта превратилась в ухарство, в хвастливые уверения, что «Кронштадт всегда был первым в революции», всегда «задавал революции тон».
...по настоянию команд кронштадтским исполкомом был созван митинг. На нем присутствовало около 15 тысяч красноармейцев, матросов и рабочих.
На митинге выступил М. И. Калинин. Он просто и ясно обрисовал действительное положение в Питере и в других городах Советской России. Но явившиеся из Питера эсеровские ходоки извратили его речь и представили положение в городе в ложном свете. Митинг после Длительных споров вынес резолюцию, в которой требовал «свободного переизбрания советов», уничтожения политотделов, чрезвычайных комиссий, восстановления свободной торговли и прекращения преследований эсеров, меньшевиков и анархистов.
После принятия такой резолюции было выражено недоверие центральной власти и назначены перевыборы советов в Кронштадте. Впредь до избрания нового совета был выбран «революционный комитет» из числа руководителей выступления. Было это 1 марта, а уже на следующий день меньшевики и эсеры, проникшие в ревком, выпустили воззвание, в котором прямо требовали уничтожения Советской власти и созыва Учредительного собрания. Вместе с тем Кронштадт стал быстро наполняться старыми царскими офицерами, прибывавшими из Финляндии.
Это сразу же заставило многих призадуматься, но уже было поздно. Все советские и военные учреждения Кронштадта были захвачены контрреволюционным ревкомом, все коммунисты арестованы и рассажены по казематам, «ненадежные» караулы сменены мятежными матросами с «Петропавловска». Мятежники наладили связь с Финляндией, откуда пришли транспорты с продовольствием и медикаментами. Оборона острова была поручена бывшему царскому генералу Козловскому, и в ревкоме решался вопрос, как начинать борьбу с Советской властью — наступать ли на Петроград или выждать, когда разовьется восстание в других городах и в Красной армии.
На такое общее восстание мятежники сильно рассчитывали, потому что об этом неустанно повторяли белогвардейские подстрекатели. Но мятежники и белогвардейцы жестоко ошиблись. В решительную минуту опасности вся поддержка трудящихся оказалась на стороне Советской власти и коммунистической партии. Красный Петроград, на который особенно рассчитывали мятежники, не только не помог им, а наоборот, петроградские рабочие послали свои лучшие силы на борьбу с мятежом.
Окрестные крестьяне — вторая надежда мятежников — тоже не оправдали их ожиданий. Привлеченные красным командованием для гужевой повинности, то есть для подвоза продовольствия, боеприпасов на фронт, для санитарной службы, крестьяне вполне сознательно отнеслись к порученному им делу. Они работали круглые сутки, часто подвергая жизнь опасности при бомбардировках. В весеннее бездорожье они, не требуя никакого вознаграждения, по нескольку раз в день совершали поездки на фронт, переносили на руках тяжелые грузы там, где лошади выбивались из сил.
Наконец Красная армия — самая главная надежда мятежников — ни на минуту не поддалась обману. Части Красной армии даже в самом Кронштадте оказались малонадежными для мятежников. Стоявший в Кронштадте 560-й пехотный полк, несмотря на то, что почти сплошь состоял из пленных махновцев и деникинцев, долго не решался изменить Советской власти. Только арест коммунистов и переход командира полка на сторону мятежников привели к тому, что полк остался в Кронштадте, но и тут занял выжидательное положение и в боях участия не принимал. Зато кронштадтская пехотная школа в полном составе, в первые дни после разрыва мятежных матросов с Советской властью, ушла пешком по льду из Кронштадта в Ораниенбаум.
Части, подтянутые к Кронштадту для борьбы с мятежом, не обнаружили перед боями ни малейшего колебания, хотя агенты мятежников, призывавшие к неисполнению боевых приказов, шныряли повсюду. На станциях, на которых останавливались воинские эшелоны, они ввязывались в разговоры красноармейцев и наводняли деревни, в которых располагались войска.
Но работа их пропала даром. Если их и слушали, то слушали недоверчиво. В большинстве же случаев сами красноармейцы вступали с ними в горячие споры, не подозревая, что перед ними их заклятые враги, враги всего пролетариата и трудового крестьянства. Считали их только несознательными людьми и пытались просветить и переубедить.
Думая разложить Красную армию, играя на трудности красноармейского положения, мятежники забыли одно. Забыли, что в 1921 году Красная армия была уже не той голодной, полуодетой, слабо обученной, слабо вооруженной толпой, которая митинговала и обсуждала боевые приказы, как в 1918 году. В 1921 году это была уже стройная, дисциплинированная, хорошо вооруженная, спаянная во всех своих частях, воинская сила, с крепким коммунистическим ядром в основе, впитавшая в себя весь богатый опыт гражданской войны на внешнем и внутреннем фронтах...
К утру 18 марта Кронштадт был возвращен республике. 486 красноармейцев и 31 командир заплатили жизнью за свою преданность революции.
Много больше пострадал противник, несмотря на то, что сидел за прочными укреплениями. Свыше 1 000 человек убитыми и больше 2 000 ранеными обошлась мятежникам защита Кронштадта. Более 2 500 человек было захвачено в плен с оружием в руках. Много больше этого числа явилось с повинной на другой и на следующие дни после взятия Кронштадта.