May 6th, 2020

А. Буйский о кулацких восстаниях

Из книги А. Буйского "Красная армия на внутреннем фронте".

Кулацкие восстания составляли важнейшую часть внутреннего фронта.
Кулачество при царе жестоко угнетало и эксплуатировало не только бедноту и батрачество, но даже и середняцкое крестьянство и при этом пользовалось во всех случаях поддержкой власти. Царский министр Столыпин в своей борьбе против революционного движения в деревне опирался на кулака. Он в полном смысле слова отдал деревню на ограбление богатому мужику, кулаку, мироеду, ростовщику. Из них царское правительство комплектовало деревенских администраторов и управителей: старост и старшин. Опираясь на них и на целое море духовенства, оно выжимало из деревни подати, налоги, сборы и давило бедноту.
Кулак, благодаря своему положению и покровительству власти, прибрал к своим рукам лучшие земли, разорял деревню, богател и чувствовал себя хозяином на селе. Вот как характеризует его г. Ленин: «Кулаки — самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплуататоры, не раз восстанавливавшие в истории других стран власть помещиков, царей, попов и капиталистов. Кулаков больше, чем помещиков и капиталистов. Но все же кулаки - меньшинство в народе: едва ли больше двух миллионов кулачья, богатеев и спекулянтов хлебом. Эти кровопийцы нажились на народной нужде во время войны, они скопили тысячи и сотни тысяч денег, повышая цены на хлеб и на другие продукты. Эти пауки жирели на счет разоренных войной крестьян, за счет голодных рабочих. Эти пиявки пили кровь трудящихся».
[Читать далее]Октябрьская революция разбила благополучие кулака. Она вырвала основу его могущества на деревне — собственность на землю, лишила его избирательных прав и тем крайне ограничила для кулака возможность влиять на общественную жизнь деревни. Поэтому кулак с первых же дней Октября становится заклятым врагом Советской власти. Он выступает против нее с оружием в руках самостоятельно или в союзе с белогвардейщиной и западными интервентами. Этот военный союз кулака, белогвардейца и интервента придает всем кулацким восстаниям большую устойчивость.
Руководителями и устроителями кулацких восстаний являлись главным образом эсеры и меньшевики сами по себе или через них белые генералы. Немало постарались для поднятия кулацких восстаний и наши зарубежные враги и ближайшие соседи: Польша и Румыния, особенно последняя.
Боясь за Бессарабию, захваченную обманом в то время, когда Советская Россия была занята борьбой с немцами и Калединым, Румыния все усилия направляла на то, чтобы война и разруха в Советской стране продолжались, как можно дольше. Это давало румынским боярам время крепче прибрать к рукам Бессарабию, искоренить в ней всякий революционный дух и придушить всякое стремление к соединению с Советской Россией.
Одним из средств поддерживать в Советской стране разруху являлись восстания. Для поддержки их Румыния и Польша охотно жертвовали большими средствами. Они принимали к себе всех руководителей восстаний и давали им защиту. Разбитые и преследуемые Красной армией, повстанцы-бандиты находили здесь самое широкое гостеприимство. Они здесь не только отдыхали, но и снабжались всем необходимым для дальнейшей борьбы — деньгами, оружием, боеприпасами. Часто они проходили там даже курс военного обучения под руководством офицеров. На румынской же территории формировались иногда и новые банды. Окончив подготовку, они переправлялись на румынских судах на советскую территорию. Румынские аэропланы разведывали для них в это время местность и расположение красных войск. Большая часть банд, действовавших на Правобережной Украине, корни свои имели в Румынии.
Благодаря тому, что руководящие указания для кулаков и белогвардейцев зачастую шли из одного источника, кулацкие и белогвардейские восстания часто связаны между собой и по времени, одинаково являясь поддержкой внешнего фронта.
Всякое кулацкое восстание неизменно сопровождалось бандитизмом, то есть разбоем и грабежом. Особенно много бандитских шаек породили кулацкие восстания на Украине. Банды грабили бедняцкое и середняцкое население, деревни, пускали под откосы поезда, громили советские учреждения и склады и устраивали еврейские погромы. Грабежу и погрому всегда сопутствовала жестокая расправа с коммунистами, с рабочими и трудовым крестьянством.
Точно такую же картину можно было наблюдать и во время белогвардейских восстаний. Вообще в отношении грабежа белые генералы, кулаки-повстанцы и просто бандиты ни в коей степени не уступали друг другу, и уже одно это в достаточной степени сближает кулацкое повстанчество с генеральской белогвардейщиной. Например первые же дни белогвардейского восстания в Ярославле в городе начисто было разграблены все склады губпродкома, и все товары растащены по офицерским квартирам. Грабежами и насилиями белых полна вся гражданская война. По занятии белыми Курска в 1919 году офицерство устроило там настоящую распродажу награбленного в других городах имущества. Золотопогонные воры, не снимая знаков отличий, рядами выстраивались на площади около бульвара и «с рук» продавали часы, ложки и прочие ценные вещи. В город съехались спекулянты и торгаши со всего юга России. Иностранные офицеры, находившиеся в армии Деникина, не теряли случая приобрести при этом какую-либо ценную вещь по дешевке. Во Францию, в Англию отправлено было таким путем немало ценностей, ранее составлявших украшение великокняжеских и царских имений. Знаменитый дворец Николая II в Ливадии (Крым) не был окончательно разгромлен только потому, что все наиболее ценное было припрятано охраной, так что грабителям-монархистам досталась только «мелочь».
«Верхи загребали добычу поценней и побольше. Генерал Шиллинг, например, ухитрился продать заграницу оборудование целого казенного завода и деньги положил себе в карман. Командующий Добровольческой армией генерал Май-Маевский возил с собой целый поезд награбленного и по частям переправлял его заграницу. Сам Врангель купался в награбленном добре и кончил грабеж тем, что продал целый русский флот французам.
В стане кулацко-националистическом то же самое процветало в самом откровенном виде. Петлюра, например, имел в Галиции целые склады награбленного…
Союз кулака и белого генерала, скрепленный кровью, грабежами и насилиями, наладился не вдруг.
Противоречия между мелкой буржуазией в лице кулака и буржуазией крупной, стоявшей за спиной белых генералов, время от времени пробивали в кулацко-генеральской дружбе глубокие трещины.
Генеральская белогвардейщина вместе с крупной буржуазией и помещиками стремилась к восстановлению монархии, хотя и прикрывалась иногда лозунгами Учредительного собрания и демократической республики. Процесс «Промпартии» в декабре 1930 г. показал, что белогвардейщина не только во времена гражданской войны, но и теперь еще мечтает о монархии. Ее лозунг «через генеральскую диктатуру к монархии» как был, так и сохранился во всей своей неприкосновенности до сих пор. Монархия — мечта белогвардейщины. По монархии белое офицерство заскучало сразу же после Февральской революции, смахнувшей и царя, и «весь царствующий дом».
Само собой понятно, что кулачество в конце концов тоже было не против монархии. Однако полного возврата к старому оно не особенно желало по той простой причине, что надеялось закрепить за собой земли, захваченные при ликвидации помещичьего, церковного и монастырского землевладения.
После Февральской революции украинское крестьянство, как и везде, приступило к захвату и дележу государственных, монастырских и помещичьих земель. Но выгадал на этом больше всего кулак и зажиточный крестьянин. Беднота, представлявшая в украинской деревне слабый слой, осталась ни с чем. Дальше кулаку надо было закрепить захваченное за собой, он в это время тоже выражал недовольство Временным правительством, которое состояло из капиталистов и помещиков и всячески противодействовало «самовольным» захватам помещичьих земель, посылая против захватчиков карательные отряды. К затруднениям, в которых находилось Временное правительство перед Октябрьским переворотом, кулак вследствие этого относился в высшей степени равнодушно. С таким же равнодушием принял он и падение Временного правительства.
Но классовая природа кулака сразу же выплыла наружу, лишь только партия, создав в деревне Комитеты бедноты, заставила кулака отдать хлеб и лишила кулака возможности влиять на общественную жизнь. Всколыхнувшаяся беднота, поддерживаемая всей силой власти, потребовала своих прав. Жертвовать своими классовыми интересами кулак не желал. Он схватился за оружие и принялся упорно защищать и старое и вновь захваченное добро на этот раз уже не от карательных отрядов Временного правительства, а от напиравшей со всех сторон бедноты, поддерживаемой Советской властью.
Это связало кулака с белыми генералами. Кулачество поддерживало белых генералов в то время, как те боролись с Красной армией и уничтожали Советскую власть на местах. Во время этой борьбы повстанцы-кулаки валом валили в армии белых генералов. Они являлись прекрасными разведчиками для белых армий. Они избивали и всячески запугивали бедноту, действовали в тылах красных войск, уничтожали войсковые обозы, спускали под откосы поезда. Подчас белые генералы даже сами искали помощи у кулаков. Сам Врангель писал главному предводителю, кулацко-повстанческих банд на Украине, Махно, дружеские письма, предлагая бороться против Советской власти сообща. «Мы против жидов — вы против жидов, мы против комиссаров, — вы против комиссаров, вы против чрезвычаек и мы против чрезвычаек, а потому давайте объединимся и поведем сообща борьбу за «единую, неделимую Россию», так гласило одно из писем черного барона.
Кулацкие восстания против советов широким потоком разливались по Украине, на Кубани, на Кавказе, в Туркестане, в Бухаре и всюду, где кипела гражданская война. Эти восстания захватывали огромные области. Но оказывать планомерное, серьезное и постоянное сопротивление регулярным частям Красной армии повстанчество все же не могло, несмотря на всю помощь белых генералов. Ему не хватало организации и средств долговременного полевого боя. Главное же в том, что повстанчество очень редко и только ненадолго удавалось отрывать от тех мест, где оно первоначально возникало. Кулаки восставали и упорно дрались там, где было их добро, то есть в пределах своей волости, уезда, в крайнем случае — губернии. В защите своей собственности они видели и весь смысл борьбы и, оторванные от него, теряли охоту драться.
При такой войне «поуездно» повстанческие атаманы рисковали остаться совсем без «войск», если бы повстанческие отряды не состояли наполовину из злостных дезертиров, воров, грабителей, убийц…
Сами устроители и руководители мятежей, даже если этими руководителями являлись правители целых государств вроде Польши или Румынии, не стеснялись пользоваться уголовными преступниками и целыми разбойничьими шайками для своих политических целей. Особенно тесную дружбу с уголовниками вел знаменитый украинский «головной атаман» Симон Петлюра. Вся политическая деятельность его сплошь состоит из погромов и грабежей.
Заняв какой-либо город или местечко, петлюровцы начинали с того, что вырезывали всех советских работников и коммунистов. Затем устраивался общий погром, начинавшийся обыкновенно с того, что петлюровцы выпускали из мест заключения всех уголовников и давали им возможность принимать самое деятельное участие в погроме и грабежах.
По окончании погрома само собой разумеется, что все эти уголовники торжественно вступали в петлюровские войска и увеличивали собой в них преступный элемент. Вместе с наиболее оголтелой частью кулачества, имевшей особые счеты с Советской властью, они составляли обычно небольшое, но крепкое и постоянное ядро любой бандитско-повстанческой шайки, как бы ее кадр. По окончании боевых действий в каком-либо районе, кулачество в массе своей, а также обманутое кулаками и затягиваемое в бандитско-повстанческие шайки крестьянство оставались на месте и прятали до случая оружие где-нибудь в укромном месте. Уголовное же ядро вместе со своим «батькой» перебиралось в другой район и здесь снова обрастало кулацким элементом. Волна повстанчества благодаря этому как бы перекатывалась из уезда в уезд, причем бандитско-кулацкое ядро его вместе с самим батькой во всех случаях оказывалось почти неуловимым.




Маргулиес о белых. Часть I

Из книги белогвардейского деятеля Мануила Сергеевича Маргулиеса "Год интервенции".

…пароход… довез нас до Киева.
Первое впечатление от жизни кипучей, сытой, полной мыслей о наживе, комбинациях и развле­чениях после вынужденно-монастырского режима Совдепии — было отвратительное; тут чувствовался пир во время чумы; а там напряженная борьба за свободу, за существование, натягивавшая нервы, как струны, делавшая многозначительным каждый момент насторожившейся жизни; большие вопросы, чреватые глубокими разрывами в социальных слоях государства, трактовавшиеся в повседневной прессе, подымали содержание жизни в Совдепии, несмотря на связанные с нею ужасы; и теперь в Киеве казалось, что океанский пароход после бурного плава­ния подошел к набережной модного курорта и — многие сознавались мне в том же, хотелось бежать обратно…
В Киев понемногу стали стекаться видные поли­тические и общественные деятели со всей России…
На заседаниях бюро я впервые познакомился с А. В. Кривошеиным. За ним прошлая его работа упрочила репутацию умного государственного ра­ботника, умевшего сочетать гибкость придворного с некоторым либерализмом... Осно­вою его характера, выработанной, очевидно, усло­виями работы при старом строе, были вечные раз­говоры a parte: в Яссах, где все, кроме него, со­бирались к завтраку и обеду в ресторане, он при­глашал то того, то другого для обеда и приватной беседы с ним на квартире нашего посла, где он остановился; в Одессе — частные беседы на квар­тире члена Государственной Думы гр. И. Ж. Кап­ниста, где он жил; в Ялте,— то же в имении члена Государственного Совета Ф. А. Иванова в Чеире, — всегда отдельные группировки, всегда какая-то ра­бота за кулисами и против общего течения. Тут, очевидно, кроме придворных навыков, играло роль полное отсутствие привычки к коллегиальной ра­боте. Барон Меллер-Закомельский, знавший А. В. хорошо по Государственному Совету, говорил не раз: «Кривошеина считают умным, по-моему, в нем больше хитрости и сноровки». Любопытна популяр­ная в Одессе версия о происхождении А. В. Кривошеина — его считали сыном еврея кантониста (Крумгальца, в переводе с немецкого на русский — Кривошеин)…
[Читать далее]А. В. сошел в могилу в самый неблагоприятный для него момент — после провала последней «интервенционной» попытки, возглавлявшейся генералом Врангелем, — провала, за который, по общему мне­нию, ответственность в значительной мере падает на Александра Васильевича.
Второю выдающеюся фигурою в нашем Совете был барон Вл. Вл. Меллер-Закомельский. Трудно передать обаяние этого хилого, малоподвижного, лениво мыслившего и еще более лениво работавшего человека... Трудно себе представить степень физической обло­мовщины, охватившей Владимира Владимировича в это время. Помню, как в те дни, когда мы с ним жили в одном номере Лондонской гостиницы в Одессе, он, проснувшись, утром целый час сидел на постели в ночной сорочке, накинув на плечи ов­чинный тулуп (у нас редко было более 6 градусов тепла), и курил папироску за папироской, не на­ходя в себе достаточно сил, чтобы начать одеваться. У него были большие знания по некоторым отраслям сельского хозяйства, особенно рыболовства, и иной раз, оживившись за бутылкой вина, он говорил много и интересно об этих предметах... Слышав не раз выступления В. И. Гурко… я выразил барону некоторые опа­сения. «Не бойтесь, — сказал Владимир Владимиро­вич, — Гурко с места в карьер сжигает столько угля, что через несколько минут теряет и пыл, и руководящую нить…»
Во внешней политике — левые ориентиро­вались на Антанту, а правые — правее кадетов — на немцев. В правом центре произошел раскол. Из него вышли кадеты, решившие ориентироваться тоже на Антанту. Ушедшие образовали «Националь­ный Центр», впоследствии игравший очень боль­шую роль в деятельности Деникина и Юденича.

Жизнь Киева при Гетмане внешне почти не от­личалась от прежней, если не считать присутствия немцев, в общем мало заметных. Гетмана я ни­когда на улице не видел, доступ к его дворцу был крайне затруднителен — надо было получить осо­бое разрешение от немецкого командования для прохода через ближайшие улицы — не знаю по­чему. Популярности ни у него, ни у его министров не было никакой. Как-то на спектакле «Летучей Мыши» неунывающий, талантливый Н. Ф. Балиев, по своему обыкновению, называя находившихся в зрительном зале персонажей, предложил приветство­вать аплодисментами сидевшего в ложе гетман­ского министра внутренних дел П. А. Кистяковского; в зале раздался дружный свист. Правда, это объяснялось также и возмущением всех против Кистяковского (Московского присяжного поверенного) за объявленное им гонение на русский язык (расска­зывали, что в его ведомстве на стенах висели пла­каты, запрещавшие русскую речь).
На Крещатике можно было видеть портреты Гет­мана, снятого рядом с его покровителем Вильгельмом II. Нужно сознаться, что это мало кого шокиро­вало — в хаосе чувств, перекатывавшихся с начала 1917 года чрез души обывателей, немного осталось места для точного разграничения добра от зла.

В первых числах ноября... мы увидели… полковника ген. штаба Ильина, который передал нам приглашение образовавшегося в Яссах К-та для созыва в Яссах конференции с послами союзников по вопросу о помощи России для борьбы с больше­виками…
Выехали мы из Киева, кажется, 14 ноября…
Милюков играет в шахматы с известным шах­матистом Малютиным, приглашенным М. М. Федоровым в качестве секретаря; Милюков проигрывает бесславно две партии... Следующие две партии вос­станавливают честь лидера кадетов: одна вничью, другая выиграна Милюковым... Успокоенный Павел Николаевич принимается за изуче­ние румынской грамматики и зубрежку наиболее употребительных румынских слов. Ходим и посма­триваем с завистью — будет говорить по-румын­ски! Но в первый же день, когда в Яссах все собрались в ресторане, Павел Николаевич тор­жественно проваливается — он не знает, как наз­вать «хлеб»…
Вопрос о том, что надо просить у союзников вооруженной помощи, не возбуждает ни в ком сомнения. Споры начинаются по вопросу, под чьим командованием будут союзные вооруженные силы. М. М. Федоров не допускает и мысли, чтобы командование было не в русских руках... Решаем обойти вопрос мол­чанием, чтобы не быть смешными в глазах союзни­ков требованием подчинения интервенционных войск русскому командованию. Вторым ставится во­прос о диктатуре и одновременно, кому быть воен­ным диктатором... Милюков и Федоров дают характеристику Де­никина: честный воин, глубокий патриот, демократ по привычкам, всеми уважаем; правда, несколько мягок и уступчив, поддается влияниям, но, признав что-либо нужным, идет к осуществлению, не останавливаясь. Н. В. Савич считает генерала Краснова более подходящим: Краснов — прекрасный органи­затор, живой талантливый человек, с более широ­ким кругозором, чем Деникин; за Краснова целая Донская армия, а за Деникиным лишь незначитель­ная горсть добровольцев. Но обоим надо предпочесть вел. кн. Николая Николаевича… «Да Вы не опасайтесь его, он, ведь, теперь не тот гроз­ный вел. кн., пред которым трепетали генералы; он ослабел, воли к власти нет». Тогда я перехожу в атаку. …я еще понимаю, если бы нам говорили, что есть среди наших генералов… Чингиз-Хан, который пройдет огнем и мечом по стране; я бы, может быть, сказал — пойдем и поклонимся ему…
Ложась спать, дразню Павла Николаевича неиз­бежностью переустройства России по федератив­ному типу; иначе, ведь, не соберешь рассыпавшейся храмины; вот и Украину придется сделать штатом. Павел Николаевич сердится: вся эта Украина сплош­ная выдумка кучки интеллигентов; никакого националистического движения на Украине нет и мы, принимая всерьез их болтовню и допуская ее обсуждение, сами укрепляем и даже создаем не имею­щее под собой никакой почвы движение. Нет и языка малороссийского; галичане говорят не на языке, а на каком-то жаргоне, и жаргонный характер этого квази-языка будет расти, так как придется заимство­вать из русского языка огромное количество науч­ных, технических и юридических терминов…
Первая встреча с союзническими послами — на квартире у английского посла... Вопрос о необходимости интервенции решается быстро… на вопросе о диктатуре — заминка. Два дня происходят прения по этому вопросу. Фундаминский, со свойственной ему мягкостью, произносит примирительную политическую речь, поражающую и трогающую присутствующих, представлявших себе иначе «грозного» с.-р., б. члена Центрального Комитета партии. Посол говорит барону: «какой милый человек этот Фундаминский, как жалко, что он — еврей», а Н. В. Савич, готовый истребить всех с.-р., оставляет в живых только одного Фундаминского. Левые хотят Директории, не хотят обсуждать вопроса о диктатуре Деникина... А дальше не знаем, как быть — общего решения о диктатуре нет, подавать две отдельных записки (буржуазную и социалистическую) — значит продемонстрировать лишний раз отсутствие у русских единения даже и тогда, когда речь идет о спасении погибающей родины и когда приехали звать варягов на помощь. Выручает английский генерал Баллард, говорящий по-русски и внимательно следящий за прениями; со­ветует: выбросьте из меморандума все, что вас разъединяет, и говорите только о необходимости во­оруженной помощи. Рады предложению, как пошехонцы, запутавшиеся меж трех сосен, хватаемся за него и поручаем П. Н. Милюкову и А. А. Титову написать проект меморандума. Проект переводится Милюковым на французский язык; после жестокой критики его В. И. Гурко: «канцелярское отношение, без красок и темперамента, сухо, скучно». — «Ну, напишите Вы сами более красочно», говорит спо­койно работавший накануне до двух часов ночи Милюков; проект принимаем, и я с Гурко наводим «французский шик» на язык Милюкова.
Ежедневные заседания прерываются рядом эпи­зодов.
Первый по очереди — вопрос о приглашении к королю. Сперва решенный королем в положитель­ном смысле — он на третий день упраздняется: за это время бывший премьер-министр Братпано по­бывал у Милюкова, пригласил его к себе на завтрак и нащупал почву относительно Бессарабии. Почва оказалась более чем зыбкая, и румыны сразу по­теряли всякий интерес к нам; пресса повернулась к нам спиной: что-де за никчемная публика при­ехала. Король видеть нас не пожелал. Но мы-то его со всею королевскою семьею увидели на молебне в Соборе по случаю дарования союзникам победы... Не обошлось и без курьеза: служивший митрополит, поминая союзников, боров­шихся против немцев, не назвал России. Поклев­ский-Козелл выразил удивление по поводу этого пред бывшим в соборе Братпано: «Это по рассеян­ности», сказал Братпано, «ведь, он и японцев тоже забыл» (а перекличку наций митрополит делал по шпаргалке).
Второй эпизод — внутреннего характера. На тре­тий, кажется, день приходим на заседание. Посол сообщает, что утром из Киева приехали: В. И. Гурко, Н. Н. Шебеко (бывший посол наш в Австро-Венгрии), Н. Ф. фон-Дитмар, В. П. Рябушинский… и В. Я. Демченко (член Государственной Думы, бывший Киевский Городской Голова, круп­ный делец): требуют допущения их к участию в конференции. Относительно В. И. Гурко нет за­труднений — он член С. Г. О. Р., выбранный в Киеве после нашего отъезда в Бюро Совета и посланный Советом в Яссы. Вопрос о других сложнее, так как Шебеко не состоит вовсе членом С. Г. О. Р. и по­слало его совещание членов Государственной Думы и Государственного Совета (причем сам он не член этого совещания, так как не был никогда ни в Думе, ни в Государственном Совете и совещание это не было уполномочено посылать отдельных де­легатов). Решаем допустить Гурко с правом ре­шающего голоса, остальных — с совещательным. Правда, решение это настойчивостью прибывших было сведено на нет, и пришлось в лишний раз убе­диться, что анархия выдумана в России не больше­виками…
Дем­ченко… идет на все: готов отдать румынам что угодно за помощь Киеву…
Поручают мне и Энно выработать… обраще­ние послов к населению с предложением воздер­жаться от содействия «большевистским агентам — Виниченко и Петлюре»…
В. В. Руднев, вышедший из со­става делегации (по пути в Яссы) по «домашним» мотивам, все же посетил союзнических послов после нашего к ним визита и представил им записку с изложением «демократической» точки зрения на происходящее в России и интервенцию; составление и подача этой записки были известны его коллегам; узнавший об этом М. Федоров сказал Титову, что поведение Руднева ни с какой точки зрения недо­пустимо и меньше всего с «демократической». Ти­тов счел нужным сообщить об этом Рудневу, кото­рый и потребовал от Федорова объяснений. Сконфу­женный Фундаминский сидел при этом молча, а Ти­тов кипятился и петушком наскакивал на Федорова.
Перед отъездом из Ясс было решено послать деле­гацию от Ясской конференции в Париж и Лондон для поддержания в столицах просьбы нашей о вооруженной интервенции. Вопрос о выборе лиц имел, конечно, большое значение и требовал серьез­ного обсуждения. Для меня, проведшего много лет во Франции и в Европе вообще было совершенно ясно, что нашей делегации нужно было придать возможно более прогрессивно-демократический харак­тер, дабы отнять у рабочей оппозиции на западе главный ее аргумент: об интервенции хлопочут де реакционеры.

Положение Одессы к тому времени — 25/26 ноября 1918 года было своеобразным. Пережив в начале 1917 года шестинедельную вспышку большевизма, крайне напугавшего подавляющую часть населения, но разбудившего аппетиты низов, Одесса (большой портовый город, изобилующий босяками) попала под управление немцев, спокойное и малочув­ствительное для населения. Юридически она «зна­чилась» за Гетманом... От­ношение к Гетманской власти было скептическое, так как Одесса, вопреки заявлениям Украинцев, никогда ни в какой мере Украинской себя не при­знавала. Тяга к Украине никогда, ни в то время, ни впоследствии не чувствовалась, и поэтому Одесса склонна была принять Директорию лишь в том же виде, как и Гетмана: — грабить не будут, погромов не будет, значит, как временная власть годится...
Наряду с призрачной властью Гетмана… значи­лась там же еще более призрачная «претензия» на власть со стороны добровольцев. Пока Гетман «осу­ществлял» свои права на Одессу — добровольцы были только более или менее (скорей менее, чем более) терпимы на территории Одессы… Репутация офицеров, ждавших в Одессе отправки на Восток, была очень нелестная: лучшие элементы давно ушли к Деникину; остав­шихся население города, склонное, как и всякое южное население, к легким насмешливым обобще­ниям, прозвало «ресторанными» офицерами, так как они, по утверждению одесситов, предпочитали спо­койные и прибыльные должности официантов в ре­сторанах и кафе военной службе, связанной с лич­ным риском.

Вся борьба с большевиками ведется в Сибири под знаком союзнической ориентации. Представители союзников — генеральные консулы в Иркутске: североамериканский Гаррис и французский Буржуа; есть еще французский консул — какой-то учитель танцев и гимнастики. Почет им со стороны чехословаков беспредельный; заносчивость их такая же. Все они, — и танцор тоже, — были на Государствен­ном Совещании в Уфе и заявляли, что Уфимская Директория будет поддержана союзниками…
Директория из сил выбивалась, чтобы добиться признания со стороны союзников…
Представитель Деникина распубликовал в Крыму о призыве, по приказанию Деникина; а Крымское Правительство в свою очередь, расклеило объявле­ние, что призыв Деникина имеет лишь моральное, а не обязательное значение. Никто, разумеется, не явился…
О дальнейших планах Деникина трудно говорить теперь; ясно одно: надо сохранить Кавказ, как базу, тем более что казаки не собираются выходить за пределы своей территории и в России придется продвигаться путем набора…
П. Н. Милюков передает со слов английского ге­нерала Балларда, что союзники решили распределить между собою сферу влияния на юге: Кавказ и Закав­казье остается за англичанами, Крым и Юго-Запад за французами…
Когда на прошлой неделе союзная эскадра подходила к Севастополю, то к флагманскому ко­раблю подъехал катер с членами Севастопольской Городской Управы и гласными городской Думы с русским трехцветным флагом на корме, но перевер­нутым так, что красная полоса очутилась наверху. Адмирал не разрешил спустить трапа, пока флаг не был восстановлен в первоначальном виде.
Эскадра эта, согласно обещанию, данному нам союзниками в Яссах, подняла, подойдя к Севастополю, Андреевский флаг, но увидя лишь суда Тихменевского отряда, считавшегося большевистским, спустила Андреевский флаг и подняла английский…
…добровольческие офицеры заранее отказываются драться с петлюровцами… Вызывающее поведение этих офи­церов возбуждает против них население; все уве­рены, что эти офицеры и немногие солдаты, что с ними, пустое место... О Добровольческой Армии в населении самое смутное представление; ее представители в Одессе ничего не делают для ее популяризации или просто для осведомления о ней. С другой стороны, из беседы с офицерами Добрармии выясняется, на­сколько тяжело их положение; жалованье полу­чают они грошовое — не хватает на личное про­кормление, а у многих жена и дети. Твердой вла­сти на месте нет; сохранить дисциплину крайне трудно; добиться чего-нибудь у местного инертного начальства — тоже сидящего без денег — совер­шенно невозможно…
Я указываю на необходимость прислать сюда и вообще повсюду, где ожидается десант союзников, представителей Добрармии в высоком чине или во всяком случае, с известным боевым именем, чтобы импонировать союзникам, иначе не миновать круп­ных неприятностей…
…генерал Зеонтович стоит во главе офицерского клуба в Одессе; клуб этот игор­ный, со скверною репутациею…
Петлюровцы продвигаются вперед. Восстания кре­стьян, по мере продвижения петлюровцев — вспы­хивают повсеместно. Кольцо восстаний стягивается вокруг Одессы.
Пришли польские отряды; заявили, что подчи­няются только французам; Добрармии знать не хо­тят…
Мустафин арестовывал и рабочих для прекращения митинго-забастовочного движения; жены этих рабочих жаловались на, плохое обращение с их мужьями в полицейских участках, кото­рые никогда в Одессе особым доверием населения не пользовались. Факты появления на свободе заведо­мых налетчиков-грабителей вскоре после их аре­ста — всем известны; известна и такса за их осво­бождение — от трех до пяти тысяч…
…было условлено, что по мере продвижения немцев и от­ступления петлюровцев добровольцы будут зани­мать железнодорожные станции. Добровольцы зая­вили, что они решили соблюдать нейтралитет в борьбе с петлюровцами и категорически отказались занимать очищаемые немцами станции. Устроили частное совещание с немцами…
С Гетманом Скоропадским нужно расстаться, он слаб — за ним никого и ничего нет; но звание Гетмана, как главы прави­тельства, надо сохранить для поддержания традиции власти, хотя бы и новой еще. Деникин, судя по сообщениям Степанова — тот же Скоропадский: слабый, нерешительный человек, без административ­ных способностей. У Деникина явно идет к развалу власти… Вот почему и его нельзя поставить во главе власти…
…при прибытии французской эскадры в Севастополь матросы не хотели высаживаться из боязни стычек с большевиками…
В Ананьеве при известии о приближении петлюровцев наш генерал, командую­щий местным гарнизоном, удрал поездом, бросив все на произвол судьбы… Вообще в дальнейшем необходимо создать классовую антибольшевистскую армию... Немцы одобрили этот план…
Необходимо просить помощи у румын, обе­щая им все, что они захотят, если только согласятся сейчас же идти на Киев.