May 7th, 2020

Маргулиес о белых. Часть II

Из книги белогвардейского деятеля Мануила Сергеевича Маргулиеса "Год интервенции".

1918 год
5 декабря

Бискупский делает доклад о положении Херсона и Николаева. Та же безнадежность, что и повсюду на Юге: Добровольческая Армия ничего не хочет делать, Гетманских войск — никаких, послать туда из Одессы некого; окрестное крестьянство охотно присоединяется к петлюровским бандам на предмет грабежа. Одни немцы могут задержать наступление петлюровцев и поддержать полный порядок в городах, хотя повсюду уже организованы советы не­мецких солдатских депутатов; советы эти в наилучших отношениях с офицерами, поддерживают дисци­плину. Но в Николаеве скопилось много немецких отрядов, прошедших из Крыма и Харьковского района и требующих погрузки их на суда для воз­вращения на родину. Нет власти, которая могла бы удержать хоть часть их для ликвидации Петлюровщины. (А я настаивал в Яссах на предъявлении требования послам вызвать немецкое обер-командование из Киева в Яссы и объявить его ответствен­ным за охранение Киева и других больших городов Юга…).
Днем Энно рассказывает мне, что завтракал с гласными Одесской Думы Ярошевичем и Кондратьевым, которые убеждали его содействовать откры­тию закрытой Е. Рейнботом Одесской Городской Думы. Энно спрашивает моего совета; говорю: со­став Городской Думы самый дикий; одиннадцать по­литических партий и ни одного решительного чело­века, большинство — социалистическое с явным уклоном к большевизму…
[Читать далее]Среди французских матросов началась больше­вистская пропаганда... Аргументация про­ста и убедительна: не вмешивайтесь в чуждый вам спор; что бы вы сказали, если бы русские или кто другой приехал во Францию помогать вашей бур­жуазии бороться с Вами? Вспомните вашу великую революцию и т. д.
Я сегодня говорил с одним матросом; убеждал его, что война еще продолжается, что здесь он не на гражданском, а на немецком фронте, так как петлюровщина поднята немцами, что и большевизм удержался, благодаря их поддержке в первые месяцы. Слушал недоверчиво, поддакивал из любезности, но сочувствовал не мне. Тогда напоминаю ему, что в России 17 миллиардов, принадлежащих французам; без победы над большевизмом, никогда Франции их не видеть. — «Ну, что касается этих 17 миллиардов, отвечает мне матрос, то из них мне принадлежит лишь 300 франков, я их жертвую» (и при этом широкий жест в сторону города).
Вечером… концерт в пользу Общества для борьбы с анархией. Во время исполнения военным оркестром марша Добровольческой Армии — оглушительный шум взрыва. Возникшая было паника быстро ути­хает — бомба была брошена на улице перед самым театром: ответ анархистов на спектакль в пользу О-ва борьбы с анархией. Говорю Наталье Сер­геевне Брасовой, которая также в театре: «Пора уезжать». «Да, отвечает, единственную реальную силу в Европе, Германию, свели на нет — никому теперь несдобровать». Рассказывает, что на днях с подругою, кн. Вяземскою, была на английском мино­носце. Приняли их с очаровательною любезностью и, придя на следующий день с ответным визитом, английские офицеры принесли дамам сигнальные ра­кеты; объяснили значение ракет разного цвета. «А вот эту, сказал один офицер, Вы будете пускать, когда будет совсем плохо». «Например?» спросила кн. Вяземская. «Когда Вы будете наполовину мертвая»был ответ. При этом офицеры полезли с кн. Вяземской на чердак Лондонской гостиницы, чтобы выбрать окно, с которого она должна будет пускать ракеты, когда будет «наполовину мертвая».
6 декабря
Киев продол­жает держаться. Военных сил в нем мало, хотя офи­церских организаций хоть отбавляй; только ленивый не достает откуда-то фондов и не вербует для кого-то офицеров… Одесский скептицизм — болезнь глубокая, неизлечимая. Как-то говорю я председателю Одесского О-ва фабрикан­тов и заводчиков С. И. Соколовскому, смеющемуся над нашим «провалом» в Яссах. «Ведь мы вызвали интервенцию». — «Где она?» «А разве вы не видели итальянской миноноски в порту?» «Такой крошеч­ный миноносец — отделяет указательным пальцем правой руки последнюю фалангу указательного пальца на левой — и это интервенция!» И каждый день толпятся мои земляки в конце Николаевского бульвара перед порталом Городской Думы, ожидая транспортов с войсками; вид франко-итальянской эскадры, грозно направляющей свои пушки на го­род, мало их успокаивает: ведь из пушек расстре­ляют наши дома, наше добро, нас самих, — а боль­шевикам на это наплевать.
В низах населения полное равнодушие к приходу петлюровцев; в городе среди прислуги, мелких служащих и торговцев, после численно преобладающих евреев, большинство малороссы. Правда, национа­листического чувства в их среде нет и в помине, но естественно, что приход «хохлов» их ни в какой мере не смущает. Большевиков, после шестинедельного их хозяйничания в начале года боятся, но что такое петлюровцы — понимают слабо; местных пет­люровцев совсем не чувствуем, но глухое нарастание большевизма — чувствуется с каждым днем отчетли­вее…
/От себя: ах, эта милая белогвардейская непоследовательность – в одном и том же предложении заявить о том, что люди большевиков боятся – и тут же признаться, что нарастание большевистских настроений в народе чувствуется всё отчетли­вее с каждым днём. Не говоря уже о противоречивом отношении автора и его единомышленников к немцам./
Приехал из Ясс В. В. Шульгин... Его крупная талантливость (она ведь всегда связана с повышенной восприим­чивостью) делает его политически неровным. Не­понятно его участие в принятии от царя акта отре­чения. «Нарочно не брился, надел самый грязный пиджак, когда ехал к царю, чтобы резче подчеркнуть свое издевательство над ним», — говорила как-то Н. С. Брасова, — «а ведь, как искренний монархист, не может не понять, что свержение мо­нарха в известных условиях равносильно сверже­нию монархии».
7 декабря
Гришин-Алмазов и Шульгин сходятся на честности, прямоте, работоспособности, мужестве и простоте Деникина. Гришин-Алмазов замечает (я это слышал уже и от других генералов): «только уж очень он копается в мелочах — делает сам всю ту работу, для которой у нас десятки штабных». — «И в гражданской работе, добавляет Шульгин, та же у него черта: добросовестно перечитывает вся­кую бумажку и кладет резолюции; времени на это уходит масса, так как в гражданском управлении он мало смыслит». (Такую же черту подчеркивал в характере покойного генерала Алексеева А. И. Гуч­ков: «сидит в Ставке Верховного Главнокомандую­щего, где решаются важнейшие вопросы, будущее России и часами высчитывает, делая длинные вы­кладки, максимальную нагрузку пехотинца, кавале­риста»)…
Считаем безнадежным дело набора на Юго-Западе; говорю, что наша ближайшая задача создать наем­ную армию, хотя бы и с варяжским большинством...
К про­паганде русских большевиков присоединилась еще и пропаганда немецких. Если не будут даны сред­ства для продолжения работ в порту — рабочих не удержать от большевизма. Среди морских офицеров нет единения; образовались три группы: Колчаков­ская, Деникинская и Украинская, враждующие между собой.
8 декабря
Сербы отказались идти в Николаев — в нака­зание приказали им немедленно очистить казармы и ждать в порту погрузки. Из Елисаветграда отчаян­ная телеграмма о помощи — вокруг города бродят крестьянские банды, грабящие и жгущие все, что попадается на пути. Спрашиваю у В. Шульгина, что из себя представляют Винниченко и Петлюра. «Винниченко — это мразь, моральное дно, способен на все, а Петлюра, — ну, этот много лучше, как бы вам сказать, ну, второе издание Керенского, что ли»…
Сербы ничего не хотят делать, поляки — слабы, добровольцы ни к чему не при­годны. Надежда только на немцев…
По сообщению Ненюкова рабочие, ожидая союзни­ков в среду, готовятся устроить манифестацию, тре­буя созыва Городской Думы, уничтожения военной цензуры и свободы собраний. Ненюков полагает, что нужно рабочим предоставить манифестировать; Бискупский против; Шульгин вяло соглашается с Ненюковым — лучше допустить, авось предупредим на несколько дней взрыв большевизма…
Прошу английского офицера Н..., состоящего при кап. Рево, командире «Мирабо», узнать, можно ли нам в случае надобности рассчитывать на гостеприимство его. Н... напился, избил стеком часового у входа в гостиницу, поручения не исполнил, жа­луется, что солдаты пьяны, шляются по городу с ручными гранатами за поясом — а пьян пока он один…
Звонит Бискупский — говорит, что поставленный' им в вестибюле Лондонской гостиницы караул — ненадежен; какой-то генерал послал за караульным офицером; тот отказался идти, заявив, что стоя на охране иностранного консула, он не обязан повиноваться всякому генералу…
Генерал Раух верит, что немцы будут защищать Одессу и что мы в полной безопасности, но... на всякий случай просит мест для семьи на пароходе…
9 декабря
Ночью был случай ограбления обывательских фур­гонов польскими офицерами.
Генерал Леонтович отдал под суд добровольцев, бежавших без боя со ст. Раздельной; а на Бнскупского послано донесение Деникину, что он пропо­ведует самостийность… И послед­няя новость — немцы требуют письменной гарантии союзников в том, что, если город будет охранен немцами, то им гарантируют перевод, накануне прибытия французского десанта в колонию Лустдорф (в 12 верстах от Одессы, на берегу моря), где они и останутся до восстановления железнодорожного сообщения, когда свободно будут выпущены за границу…
Доклад полковника Новикова. Генерал Бертело… заявил, что полномочие на интервенцию он получил, но сейчас у него нет свободных войск; предложил съездить переговорить с Франше д’Эспере в Салониках. Поехали туда. Не застали Франше. Его начальник штаба генерал Шарпи сообщил, что франко-английская эскадра отправлена в Севасто­поль, одно судно в Одессу и что по его инициативе 3 декабря будет отправлена пехотная дивизия из Салоник. На следующий день — менее определенное сообщение: дивизия будет отправлена из Салоник, когда будут транспорты; еще через два дня Шарпи заявил, что ничего нельзя отправить без разрешения Парижа, что он дважды уже запросил Париж и ответа до сих пор нет; и только в Константинополе Новиков узнал от Сеймура, что дивизия отправлена. Надеется, что через неделю она будет здесь, так как для нагрузки нужно три дня, да четыре дня пути в Одессу. Кроме этого, обещано отправить две дивизии из Рени на Днестр, но не сразу. Шарпи был резок: союзники не возьмут на себя ра­боту по воссозданию России — обеспечен будет лишь порядок; офицеры должны, наконец, перестать ку­тить и пьянствовать, надо встряхнуть с себя лень.
1 декабря их принял сам Франше д’Эспере: рус­ские не должны думать, что союзники будут своими силами восстанавливать Россию; Россия изменила Франции, которая вступила в войну из-за России; Франция потеряла 1.200.000 своих сынов из-за России. Русские офицеры имеют скверную репутацию; были случаи, когда приходилось арестовывать офицеров десятками за неприличное поведение. Офицеры пьян­ствуют, дебоширничают, получают зря жалованье, ничего не делая; на Салоникском фронте русские офицеры вели себя постыдно, изменили французам.
Генерал Эрдели тоже слышал от этого генерала о позорном поведении русских офицеров в Салониках. Когда Франше спросил его, как восстановить Россию, Эрдели сказал — восстановление России есть дело русского войска; от союзников ждут не боевой помощи, а лишь материальной и создания покрова, за которым можно формировать русскую армию. Присутствовавший при этом английский ге­нерал Бриджес пожал Эрдели руку и сказал, что так и он смотрит на это дело. В Екатеринодаре соста­влена подробная программа того, чего ждут от союзнических войск — она уже отправлена в Са­лоники…
Характерна разница в отношении к нам ан­гличан и французов. Для отношения французов показательны приведенные речи генералов; англича­не же чрезвычайно радушны и любезны — от солдат и до командиров. Правда, они любезностями и огра­ничиваются, так как ничего на юг Деникину по­слать не могут; демобилизация началась, а кадровые войска нужны на Западе. Французы могут послать в Россию много, но боятся большевистского влияния на солдат, так как эти последние считают войну оконченной. По словам Эрдели, французские офи­церы устраивают беседы с солдатами, убеждают, что в России 17 миллиардов французских денег и что в России огромные богатства, но плохие техники — надо придти в Россию, навести порядок, и тогда французы получат не только свои деньги с процен­тами, но и много сверх того. У французского прави­тельства другие соображения: надо, чтобы Россия сделалась реальною угрозою для Германии, кото­рая проявила себя такою блестящею и сильною в эту войну, что несомненно скоро оправится…
Любопытные данные о нашей делегации. Когда во время беседы с Шарпи Новиков назвал Милюкова в числе членов делегации, посланной в Париж, Шарпи воскликнул: «Неужели Вы, русские, не на­шли другого человека, кроме бывшего заодно с нашими врагами; ведь он старался перетянуть к немцам всю свою партию и причинил нам огромный вред!»…
У союзников твердое впечатление, что русское общество способно лишь разговаривать.
Союзные войска никогда не подчинятся русским генералам. Это элементарно и можно было предвидеть заранее. А как кипел в Яссах М. М. Федоров, требуя, чтобы мы в нашу ноту союзникам вклю­чили требование о подчинении союзнических войск, которые придут нам на помощь, Деникину. «Хоть бы вы требовали подчинения их великому кн. Ни­колаю Николаевичу, — тут была бы какая-нибудь иерархическая логика», заметил Н. В. Савич.
Привезено Новиковым письмо от В. И. Гурко; впечатление от союзников в Константинополе — слабое: надежд на них строить не приходится, на Юг надо поставить крест.
После докладов, барон сообщил мне конфиден­циально со слов Эрдели, что добровольцы пришлют войсковые части в Одессу и поставят их под коман­дование Бискупского; если Гетман оставит за ним и командование Украинскими частями, то тем лучше…
Сегодня встретил казацкого полковника из штаба Деникина; говорил, приезжали как-то парламентеры от Красной армии, наши офицеры генерального штаба. Деникинцы стали их стыдить — «Мы создаем единую Русь», — с гордостью ответили новоиспе­ченные красноармейцы.
10 декабря
Были схватки между нем­цами и поляками, которые напали на немецкий воен­ный фургон и хотели его ограбить. Убиты — один немецкий офицер и 2 фельдфебеля, ранено 2 по­ляка. Немцы осадили дом, занятый поляками, и аре­стовали несколько поляков; французы потребовали от немцев снятия осады, сдачи им арестованных поляков и подачи рапорта о происшедшем консулу Энно…
Бискупский просит меня повидать Энно, у кото­рого сейчас адмирал Лежэ (с дредноута «Жюстис») и просить этого последнего сделать десант матросов поскорее и назначить французского коменданта. Прихожу к Энно — адмирала нет, а сидит градона­чальник Богданович, получивший только что известие от конного полицейского, что петлюровцы за­няли ст. Дачную (15 верст от Одессы) и продвигаются дальше 5 поездами по 40 вагонов; добро­вольцы даже и не стреляли…
От Деникина также пришла телеграмма в ответ на телеграфную просьбу Гришина-Алмазова, В. Шульгина, В. Степанова и др. о присылке под­креплений: батальон поляков уже послан (давно здесь и ничего не делает)…
В 7 1/4 часа — оглушительный взрыв где-то внизу в гостинице, от которого пол в номере заходил ходуном, и второй за ним — более слабый. Бросаюсь из номера к лестнице — узнаю, что какой то офицер, в одном из номеров первого этажа, уронил ручную гранату. Спускаюсь в вестибюль — полон дыма; изо всех номеров выбегает встревоженная пу­блика, офицеры, прислуга, взволнованный Ланжерон; молодой офицер, уронивший гранату (поляк) смотрит недоумевающе-бычьими глазами на публику, кровь струится по его лицу, а старший офицер, начальник караула, в виде компресса на раны, обкладывает обалдевшего коллегу трехэтажными словами...
Подымаюсь наверх… у Энно — вице-адмирал Ненюков и генерал Леонтович. Ненюков — тяжелая рыхлая масса на стуле перед письменным столом Энно; смотрит в землю; генерал Леонтович стоит, сердито глядя на говорящего консула.
Энно: Вы мне говорили, генерал, три недели тому назад, что в Ваших руках 1500 добровольцев. Где они, что Вы с ними сделали?
Леонтович: Но что ж могут сделать эти 1500 человек?
Энно: «Qu’est се qu’ils peuvent faire? Leurdevoir, Monsieur!» (Что они могут сделать? Исполнить свой долг, милостивый государь!) и гневно стучит по столу.
Леонтович (пожимая плечами): Господин Энно, долг офицеров — защищать их родину, кото­рая называется Россией (очевидно, Одесса — не родина).
Вмешивается Ненюков; говорит, не поднимая глаз: эти 1500 не подготовлены еще, недавно только набраны; он хочет немедленно их посадить на «Са­ратов» и отправить в Новороссийск.
Энно негодующе молчит, бледный, с сжатыми гу­бами. Ген. Леонтович делает обиженный вид и уходит.
Энно к Ненюкову: Зачем Вы привели мне этого Леонтовича, я его ненавижу, он позорит добровольческий шеврон.
Ненюков: Я извиняюсь, но все же ответьте мне, увозить ли добровольцев в море или нет?
Энно: Я Вам не скажу ни да, ни нет, (jeresteneutre) я остаюсь нейтральным.
Вмешивается бегающий по комнате, красный от волнения Ланжерон, в гусарских рейтузах на стройных ногах: «что касается меня, я позволил бы им (добровольцам) сесть на корабль, я бы выпустил их в открытое море, пока не пришел бы француз­ский десант и тогда я отвел бы в одну сторону тех, которые желают сражаться и в другую тех, кто не желает. Последних я оставил бы в море с наведенными на них французскими пушками, а первым бы позволил сойти в город — и если они не будут драться, то у нас довольно пулеметов, чтобы их заставить идти вперед»…
Большой зал ресторана пустоват…
А в передней — военно-оборонческий Бэдлам. Отряд каких-то добровольцев — не то польско-литовский, не то татарский…
В ресторане появляется какой-то тип в кожаной куртке и говорит: идут на Одессу не петлюровцы, а банды крестьян-грабителей, будут резать всех вме­сте с местным хулиганьем...
Бискупский мрачен — ни на кого не рассчитывает, а Богданович все еще с кем-то о чем-то ведет переговоры, для бескровной сдачи города, очевидно. А сколько идет петлюровцев? спрашиваю. Никто не имеет ни малейшего представления.
Начальник варты Горностаев говорил кн. Вяземской перед отъездом: «Все погибло, чувствую ве­ревку у себя на шее».
Расходимся в крайне мрачном настроении. В ко­ридоре наталкиваюсь на Шереметьевского, секре­таря Коростовца; сияет — только что закончились переговоры с петлюровцами; убедили их (кто?) не входить в город завтра раньше 11—12 часов; вой­дут 10.000 человек в полном порядке, гарантируют полный порядок и в городе, никаких насилий. Со­общение подтверждает и подходящий субъект, представляющийся: «полковник Блаватный — флигель-адъютант Гетмана Скоропадского». Тоже участво­вал в переговорах с петлюровцами, убеждая, что в свое время ведь и Гетман мирно договаривался с ними.
Ну, значит, все в порядке, раз еще можно договариваться…
11 декабря
Встаю в 8 часов. Схожу вниз в вестибюль гостиницы — пустыня; нет татарских орд стражников-добровольцев, нет ручных гранат и пулеметных кругов; только два бледных офицера-мальчика. Они говорят мне с тоской: «Вот все офицеры добровольцы уехали на пароходе, мы остались одни, не знаем, что нам делать. Стража тоже разошлась»…
Бискупский уже успел сдать командование третьим украинским корпусом — самостийникам; они разъезжают уже в его автомобиле, штаб его раз­бежался, варта тоже исчезла. А петлюровцев все еще и на далеком горизонте не видно. Город сейчас могут взять 10 баб с рынка, вооруженных метлами.
Справка для будущих историков: в городе 800.000 человек населения, следовательно, мужского около 400.000, а способных носить оружие около 200.000 (причем сочувствующих петлюровцам или больше­викам вряд ли более нескольких тысяч, но и те пока пассивны, выжидая, чья возьмет); в городе 1500 добровольцев офицеров и солдат (офицеров много больше, чем солдат), да тысяча-другая поляков; на рейде несколько союзнических броненосцев. Чу­деса.
Идем мимо дредноутов, команда которых прово­жает нас равнодушными взорами; наш пароход трижды им салютует украинским желто-голубым фла­гом — ответного салюта нет.
На пароходе — семья Гетмана Скоропадского: две дочери и сын. Сопровождает их тот самый полковник Блаватный, который вел вчера переговоры с петлюровцами…
19 декабря
Едем из Ялты в Севастополь на автомобиле. При въезде в город видим английские караулы: спокойные, равнодушные лица, трубки в зубах, руки в карманах; создают атмосферу уверенного спокой­ствия.
Отправляюсь за сведениями к адмиралу Канину; контры добровольцев с Красновым продолжаются; союзники настаивают на соглашении, угрожая в про­тивном случае, что не будут помогать Краснову. Денег для портовых работ нет, а вести их надо во что бы то ни стало, иначе рабочих легко завербуют большевики; и сейчас уже 4000 рабочих без работы, того и гляди будет большевистский взрыв изнутри. Денег нет и у Добровольческой Армии. Беспорядок в частях этой армии здесь, в Крыму, — полный; вчера армия получила 300 лошадей, а ночью, из них кто-то (?) угнал 90 штук. Угля в Севастополе нет, его ниоткуда нельзя получить, так как весь уголь забрал в свои руки Екатеринодар, откуда и идет распределение его.
Канин уже сорганизовал весь свой штаб, но де­нег на содержание его не имеет; правда, ему при­слали из Екатеринодара свидетельства Государ­ственного Казначейства с Украинскою печатью, но здесь в Севастополе никто их не принимает…
Выношу впечатление безнадежной беспомощности и, что хуже, абсолютного равнодушия к этой беспо­мощности.
Сведения адмирала Канина дополняются лейтенан­том А. Мезенцевым: вчера на болгарском транспорте в Севастополе матросы убили одного офицера, поку­шались на другого; установлено участие в убийстве местных большевиков. Англичане арестовали всю команду и отвезли ее в Варну. В англичан из-за углов ночью постреливают. Никаких мер против местных большевиков еще не принимают — для этого пока не располагают реальною силою.
Ночую в Морском Офицерском Собрании. Матрос, заведующий комнатами для приезжающих, сетует, что постельного белья дать мне не может: немцы перед уходом из Севастополя забрали с собой все богатое белье Морского Офицерского Собрания; укладывали его в ящики, которые сбивали из выдвижных ящиков письменных столов из красного де­рева; матрос демонстрирует столы, зияющие пусто­той… Посылаю матроса за бельем в гостиницу Кистера - и там белья нет: три года не ремонтировалось, одно тряпье.
20 декабря
Едем в Одессу на «Марии». На пароходе офицер Деникинской армии везет тюк прокламаций, напечатанных в армии. Так и пестрят словом «жид». «И это Вы везете в Одессу, город с огромным еврей­ским населением, деятельным и богатым, поддержка которого для армии крайне необходима?» — спра­шиваю я. Молчит; где ему понять!


Маргулиес о белых. Часть III

Из книги белогвардейского деятеля Мануила Сергеевича Маргулиеса "Год интервенции".

1918 год
21 декабря

Приходим в Одессу…
…нас встречают холодно: почему де бежали из Одессы?
Отправляюсь за сведениями к г-же Энно; застаю там редактора С. Ф. Штерна. По его словам, Городская Дума требует, чтобы при генерале Гришине-Алмазове состояло два комиссара: городской голова Брайкевич и присяжный поверенный Либерман (по­пулярный выходец из немецких колоний Херсонской губернии, бывший Одесским комиссаром при Времен­ном Правительстве), так как местная «демократия» относится отрицательно к военной диктатуре.
M-me Энно говорит, волнуясь: как смеет одесская демократия предъявлять какие бы то ни было требования к военной власти? Эта жалкая, трусливая демократия, беспомощная, сдавшая Одессу петлюровцам без сопротивления, в то время, как одной молодежи в рядах этой демократии во сто раз больше, чем было петлюровцев под Одессой! А те­перь, когда усилиями добровольцев и французов город очищен от петлюровцев, эта демократия повы­лазила из-под кроватей, из чуланов и чердаков, где она пряталась, и заявляет трафаретные требования...
Консул Энно предлагает приступить к созданию местного правительства, поручив это Ясской конференции, которая должна составить это правитель­ство из своих членов, ибо иначе генералу Бертело будет совершенно непонятно, как и из кого созда­лась местная власть. Оглашает список лиц…
Я расспрашиваю о лицах этого списка, кто, соб­ственно, знает их поближе и почему предложены именно они. А. П. Пильц не знает большинства из них, но Шульгин его уверял, что онп вполне подходящие. Шульгин отклоняет от себя инициативу указания именно этих лиц — большинство из них указано ему Демченко. Не стерпел и спрашиваю: «почему, однако, такой важный пост, как министерство финансов, предоставляется молодому чиновнику кредитной канцелярии Суфчинскому, занимавшему в ней неответственный пост?» — «Собственно, он только ширма, — поясняет В. Шульгин, — за ним будет стоять Демченко, плохая репутация которого среди деловых кругов Юга России не позволяет ему взять на себя открыто управление финансами».
[Читать далее]22 декабря
Днем — на похоронах офицеров Добровольческой Армии, убитых в Одессе в среду во время выбивания из города петлюровцев, французский десант потребовал, чтобы сперва сошли на берег добро­вольцы, плававшие на «Саратове» в виду города в течение нескольких суток и поджидавшие прихода союзников. Добровольцы выполнили это требование и пошли в город первыми, за ними шли французы. Во время перестрелки с петлюровцами было убито несколько десятков человек с обеих сторон. Фран­цузы не понесли никаких потерь.
Настроение среди присутствовавших на похоронах тревожное; опасаются демонстраций против добровольцев. Искренней жалости к погибшей офицерской молодежи не вижу; спрашиваю знакомых - говорят, слишком памятно бегство из города 1500 добровольцев, севших на корабль, когда к городу подходили петлюровцы, числом, как оказалось, меньше тысячи человек…
Стоим перед совершившимся фактом захвата власти случайным, никому не ведомым генералом Гришиным-Алмазо­вым с благословения В. В. Шульгина.
23 декабря
Был уже случай расстрела французами большевистского агитатора.
25 декабря
У Энно сегодня забавный визит: барон Петр Бюлер просит содействия Энно от имени монархических организаций. «А сколько Вас?» — спрашивает Энно. — До 30.000 человек. — «А штыков сколько?» — От 8 до 10 тысяч. — «Где же эти тысячи были, когда республиканцы-петлюровцы вхо­дили в Одессу?» — Барон обиделся и ушел.
В городе глухое брожение; с наступлением тем­ноты стрельба на окраинах, в порту. Работы нет, продукты на исходе; на базаре глухие толки — пред­течи погромов и большевистского и еврейского. Власти не чувствуется. Городская Дума разбита на десяток политических фракций и просиживает стулья, вырабатывал идиотские компромиссные ре­золюции. Французское командование теряет голову в хаосе противоречивых течений, ходатайств, взаим­ных попреков, общей инерции. А Екатеринодар шлет из-за тридевять земель никчемные телеграммы.
27 декабря
Едущий с нами бельгийский офицер Лежэн (…устраивает какие-то гешефты с представите­лем генерала Краснова в Одессе, вечно кутящим в Лондонской гостинице) рассказывает, что на Укра­ине растет неудовольствие против евреев, и серьезно ставится вопрос о трактовке их, как иностранцев. Он был в Киеве, когда его взяли петлюровцы. Гет­ман спасся бегством к немцам, которые благополучно спровадили его за границу; кн. Долгорукий, командовавший войсками, — а Киев оборонялся офицерскою молодежью из Добровольческой Армии, — дал в последний момент, когда уже было поздно, приказ, смысл которого — спасайся, кто может. И много молодежи легло под Киевом, вследствие не­брежности командования, в лишний раз доказав­шего, как оно мало дорожит человеческими жизнями.
31 декабря
В 11 часов мы у полковника Капюс (начальника штаба Бертело)… Сообщает нам о приказе занять Херсон... Указываю на то, что одни лишь немцы мо­гут навести порядок в Киеве и между Киевом и Одес­сою и помешать большевикам захватить Киев... Говорю осторожно о желательно­сти пересмотра сфер влияния — даю понять, что англичан боятся в портовых городах больше чем французов, вследствие репутации английского флота…
Говорю о желательности образования Юго-запад­ного правительства, хотя бы сперва в форме совета при французском командовании (на этой форме мы с кн. Куракиным остановились, как на наиболее приемлемой для французов)…
Интересно, что ни Колчак не пишет Деникину, ни Деникин не спрашивает Колчака на основании каких полномочий и прав он произвел себя в носи­теля верховной власти; подлинно, кто палку взял, тот и капрал.
Любопытно еще и то, что верховную власть Де­никин признал за Колчаком постольку поскольку.
1919 год
6 января
Офицеры из б. пленных говорят, что по Гер­мании и Австрии проезжали повсюду даром, часто получая и еду в буфетах бесплатно... Русских офицеров встречают повсюду с распростертыми объятиями.
/От себя: не иначе как всех русских офицеров немцы решили купить в придачу к Ленину./
8 января
За время нашего отъезда в Одессу приезжал от Деникина его правая рука, генерал Лукомский. …он произвел в Одессе скверное впечат­ление; держался надменно...
С добровольцами в Одессе плохо: офицеры настолько недисциплинированны, что при­дется расстрелять несколько человек — другого средства нет. Набор, объявленный Добрармией, ни­чего не дал: полный провал; авторитет Екатеринодарского правительства — нулевой. Для отвоева­ния Украины от петлюровцев — достаточно 25.000 французов.
В 11 часов вечера зашел Демченко: с приездом Лукомского, одесское «правительство» и без того малодеятельное, вследствие неопределенности сво­его положения, впало в окончательное бездействие; Лукомский, принимая заведующих отделами, гово­рил, чтобы они ничего не предпринимали без разрешения из Екатеринодара; «а для поддержания тесного контакта, сказал он, пусть заведующие отделами, ездят по крайней мере раз в месяц в Екатеринодар». Махнули рукой — с этакими администра­торами далеко не уйдешь в спасении России.
10 января
Я не раз задумывался над психо­логией кадетов, особенно ее многочисленного про­фессорского состава, неудержимо толкающей их в объятия военной диктатуры — нет ли тут типичного русско-интеллигентского (особенно подчеркнутого у профессионалов мозговой работы — профессоров) отвращения к физической борьбе, поддерживаемого полным пренебрежением к спорту в нашем воспитании? Сквозь знамя кадетского «Национального Центра», на котором начертано: «военная диктатура» — вижу худосочные мышцы, тысячи проси­женных на заседаниях стульев, катаральные желудки и мучительный геморрой…
Проф. Бернацкий делал у нас доклад. Начал с бес­пощадной критпки бездарности всех наших проектеров; говорил с пафосом о неприемлемости обыч­ных методов создания средств и кончил открытием Америки: надо усиленно печатать денежные знаки.
11 января
Отделение Государственного Банка получило те­леграфное приказание от Деникина — ничего не
платить без приказа из Екатеринодара. Конец даже той жалкой автономии, которую имел край, отстоя­щий от Екатеринодара на тысячу верст…
Пильц в отчаянии: Екатеринодар не дает развить местной работы, канцелярски сух, далек от жизни, ревнив только к своей власти остального как будто не понимает, либо не интересуется им. А в го­роде хлеба нет, угля почти нет, цены на припасы растут. Французы бездействуют, полиция — Украин­ская варта — сущие разбойники. Шульгин заби­рает в свои руки все — взял к себе политический от­дел и отдел пропаганды; оттолкнет от борьбы с большевиками и умеренно-левые элементы. План Екатеринодара — назначить по Украине несколько генерал-губернаторов, правящих по указке из Ека­теринодара... Пильц будет писать Деникину, что все это только на руку большевикам, но на успех не рассчитывает.
В С. Г. О. Р. принимаются большинством тезисы доклада Новгородцева; решают разработать прак­тический план, вытекающий из них, а работать некому. Большинство оживляется только за столом; вне еды — мертвая спячка. Все же по одному Nвопросу намечаем комиссию с С. Н. Масловым во главе: по вопросу о замене провалившегося на практике принципа воинской повинности принци­пом вольного найма за хорошую плату. Разумно, но безнадежно. Екатеринодар провалит…
Узнаю, что в Одессе во главе охранного отделе­ния состоит знаменитый Логвинский, сотрудник не менее знаменитого генерала Батюшина, приговорен­ный к арестантским ротам за вымогательство. Указываю Пильцу на весь ужас работы с такими людьми в крае, захваченном щупальцами большевизма. Гово­рит, что уже сообщил об этом Гришину-Алмазову, а тот сказал: «А где я возьму других охранников?»
12 января
Барон сообщает телеграмму, полученную Гриши­ным от Деникина: он требует полного подчинения, у Гришина нет права назначений на должности от IV класса и выше, никаких ассигновок без предварительного разрешения Екатеринодара, немедлен­ное увольнение всех 8 «министров»…
Телеграмма поражает даже правоверных: Шуль­гин заявляет, что выходит из Особого Совещания при Деникине, а Гришин-Алмазов и Пильц подают в отставку. Решаем протестовать пачкою телеграмм…
Все устали, все надоело, ерунда невылазная. За­ранее ясно, что ничего не выйдет. И как хотелось бы цукнуть всех этих недотыкомок, недотеп, го­ловотяпов и прочих специфических продуктов рос­сийской политической истории. На что был жидок искусственно подогреваемый авторитет Деникина от которого скоро следов не останется, а в Екатеринодаре ведут себя с уверенностью династии, за кото­рой числится десяток Людовиков XIV и Петров Ве­ликих.
14 января
Савич в отчаянии от того, что делается у Деникина — он в руках кадет, никакого плана, никакого порядка, никакой государственности. Лю­бопытно было бы знать, кому угодил Деникин?
Заходил кн. X...; узнав, что М. Федоров — один из заправил Особого Совещания при Деникине, всплеснул руками: «Ведь это живое воплощение анархии». Напомнил, что в Петроградской Город­ской Думе М. М. Федорова называли — «обще­ственное бедствие»; к чему он ни подходил — с добрыми и честными намерениями — все, даже самое прочное, начинало терять начало и конец и трещало по всем швам…
Город во тьме; кое-где мерцают газовые фо­нари. А со всех концов — из центра, с окраин, из подворотни, где-то тут в нескольких шагах — пальба одиночными выстрелами, пачками, дружным хором. Словно город берут приступом... А в Лондонской гостинице — пир горою. За всеми столами — шампанское; женщины в бальных туалетах, все киевские аферисты и дельцы в смокингах, а генералитет, особенно ору­дующий «по снабжению», в мундирах. Метрдотель с широкой рябой физиономией в десятый раз тоскливо спрашивает меня: «А что не бросят нас фран­цузы? Уж больно забирают большевики». — А в самом деле, ведь кончится тем, что бросят!
15 января
Явилось наконец французское начальство — ген. д’Ансельм и полковник Фредамбэр.
Встретил Фредамбэра на улице; осматривает квартиры, отведенные французским штабным учреждениям... Пока что сгово­рился с петлюровским военным министром, генералом Грековым, о пропуске в трехдневный срок съестных припасов в Одессу (молока уже нет, яйцо — три рубля штука). Его эти переговоры с петлюровцами не сму­щают. — «Мы их прогоним, когда нужно будет». — «А пока Вы работаете с австрийцами из Галиции?» — «Лишь бы только не жертвовать жизнями наших солдат», — говорит Фредамбэр. Многообещающее начало вооруженной интервенции…
Заходил в Думу к Брайкевпчу и передал ему жа­лобу Фредамбэра: французские учреждения уже 2 недели ждут обещанных городом дров и до сих пор — ни полена; нет и мебели для бюро и канцеля­рий. А ведь мы сами союзников к себе зазвали.
17 января
Утром у генерала д’Ансельма; прошу его принять С. Г. О. Р. — уклоняется, направляет к Фредамбэру. А этот откровенно сказал мне вперед, что до на­шего разговора с ним, Фредамбэром, д’Ансельм нас все равно не примет, так как его де со всех сторон теребят. Я заметил, что хотя бы и теребили — фран­цузам ведь надо познакомиться с русским обществен­ным мнением. Фредамбэр однако особого желания с ним знакомиться не выразил…
Брайкевич был у д’Ансельма; генерал сказал, что вопрос о расширении зоны французской оккупации решен. А заведующий снабжением города полков. Эсаулов рассказывает, что когда он жаловался помощнику Фредамбэра, что из-за узкой зоны окку­пации десяток яиц стоит 40 рублей, — офицер ответил: «Не кушайте яиц».
19 января
Заходил некто П. А. Вангааз, рассказал, как убили, по-видимому добровольцы, несчастного Гу­жона в Крыму. Любезность англичан по отношению Н. С. Брасовой беспредельна — по ее просьбе по­слали из Константинополя в Ялту миноносец «Не­реиду», чтобы вывезти оттуда ее подругу.
В 5 часов — заседание бюро С. Г. О. Р. по поводу напечатанной в газетах речи адмирала Колчака, как верховного главнокомандующего всех русских су­хопутных и морских сил. Предлагаю в виду этого пересмотреть инструкции, данные Е. Трубецкому и С.            Маслову; ведь раз верховный глава адмирал Колчак, то притязание Деникина на подчинение его власти таких территорий, как Юго-Запад, на котором фактически материально власть его воору­женного кулака не распространилась, теряет всякое основание. Единогласно решаем: требовать от генерала Деникина, либо переехать сюда для фактического осуществления власти, либо не вмешиваться в наши дела и предоставить Юго-Западу самому устроиться… тем более, что и соседний с Деникиным Крым обходится без него. Решаем ускорить образование Совета при французском коман­довании, как более простой формы организации вла­сти на месте. Я все же настаиваю на Южно-русском правительстве…
Вечером — на открытии кабачка «Веселая Кана­рейка»; у входа надпись: «Студенты — стражники провожают домой, плата по соглашению».
20 января
Градоначальник Марков (Модль) начал кампанию против картежных клубов — их уже 110 в Одессе.
21 января
Немцы петлюровцев в город не пустили и поддержи­вали в городе полный порядок. Умнее всего было бы заплатить им, чтобы они и дальше остались, но го­ворить с французами о «boches» еще нельзя.
23 января
Все более подтверждаются какие-то соглашения между французами и петлюровцами… между Раздель­ной и Дачною на станциях стоят французы вместе с петлюровцами, делающими при французах обыски, отбирающими письма.
…получена от Деникина телеграмма: так как первого января истек срок глас­ным, выбранным в Думы и Земства по закону Вре­менного Правительства, то распустить существую­щие Думы и Земские Собрания, оставив одни лишь управы, которые будут посылать все свои поста­новления на утверждение губернаторов; в скором времени будет прислан разрабатываемый в Екатеринодаре закон о земских и городских самоупра­влениях на принципе всеобщего избирательного права... И без того все держится на волоске, а тут еще распускать Одесскую Думу, без которой Управа, разумеется, откажется работать. Явная нелепость. И французы тоже неожиданно выкинули колено: сегодня в вечерней газете за­метка, что новых периодических изданий нельзя раз­решать без согласия французов. В 11 часов вечера Гришин звонит Пильцу, что в связи с этой замет­кой д’Ансельм был у Гришина и между прочим ска­зал ему, что на Юго-Западе Деникин не может осу­ществлять власти...
По словам Демченко, хлеборобы, готовящие coupd’Etat по типу Гетманского, сговариваются с французами. Почва благоприятная — французы бродят как впотьмах между Добрармией, петлюровцами, хлеборобами, олицетворяющими для них пейзан, и нашими организациями, против которых их возбу­ждает и Добрармия, и петлюровцы. А Екатеринодар делает все, чтобы убедить и глухих и слепых в своей административной бездарности.
24 января
У  французов неблагополучно: на «Мирабо» был митинг матросов о невмешательстве в русские дела; французские солдаты грабили ночью в порту австрийские склады.
…все трещит по всем швам, только решительные действия реши­тельного человека могли бы отвратить катастрофу, а у нас: охолощенная власть Гришина и Пильца, не смеющих ничего предпринять без разрешения из Екатеринодара, злополучная фикция — Деникин со своим советом и социалистические лидеры, занятые неотложно-очередными мыслями о способе объединения в неведомое время и неведомом месте Дона с Кубанью, Крыма с Кавказом и всех вместе с Одес­сой. Есть еще Бог у большевиков!
25 января
Рубинштейн говорит: необходима декларация союзников о неподдержке реакции, нужно успокоить крестьян заявле­нием, что не будет карательных отрядов.
Фредамбэр: …о каких карательных экспеди­циях в деревнях вы говорите? Французам, разуме­ется, и в голову не придет карать за что бы то ни было крестьян.
/От себя: даже интервенты были поражены, узнав о любви белых к карательным экспедициям против своего же народа./
Заходил гр. А. С. Игнатьев; просит помочь про­гнать Логвинского из контрразведки; ведь от от­зыва этого субъекта зависят все назначения офи­церов на ответственные посты. Говорю, что гене­рал Гришин-Алмазов предупрежден, но не хочет рас­статься с этой мразью.
26 января
Главные пункты разногласия между Радою и Добрармиею.
Добрармия за диктатуру — Рада против нее: власть на Юго-Востоке России должна быть обра­зована путем созыва представителей Грузии, Ку­бани, Дона и Крыма.
Лозунги Рады — земля народу и Учредитель­ное Собрание. Добрармия — против.
Основное фактическое расхождение с Добрармиею - на почве постоянных ее поползновений расшириться на Кубани, как в завоеванной стране, забы­вая, что 4/5 армии, очистившей Кубань от большеви­ков, состояло из кубанцев.
27 января
Начальником политического отдела при генерале Гришине-Алмазове В. Шульгиным пристроен депу­тат-националист и антисемит Савенко. И это в го­роде с несколькими стами тысячами евреев!..
Брайкевич требует решительного протеста против приказа Деникина о роспуске дум и земских собра­ний. Начинается полный кавардак. «Национальный Центр»… просит ничего не предпринимать, дабы не подорвать авто­ритета Деникина и престижа Добрармии; Мякотин и Рубинштейн негодуют: если и по такому вопросу нельзя принять единогласного решения, то неза­чем огород городить. Решаем рассмотреть вопрос в каждой организации отдельно и сойтись опять через четыре дня.
Вечером Пильц рассказывает о тяжелых условиях работы. Население не верит власти; все истолковывается против нее. Ночью находят на окраинах города трупы — это убитые полицией налетчики, а в населении говорят о политических расстрелах без суда. Я говорю — но ведь все знают, что конвой охотно стреляет в «пытающихся» бежать — это ведь условная форма бессудного расстрела; почему не устанавливают хотя бы военно-полевых судов? Ока­зывается до сих пор не могут добиться утверждения Екатеринодаром уже более 2 недель назад послан­ных туда списков судей, а 19 налетчиков уже давно ждут суда…
К нам в С. Г. О. Р. предлагают С. М. Гутника б. гетманского министра. По словам М. В. Брайке­вича, Гутник был предложен в правительство Гет­мана немцами. Гутник показывал письмо за подпи­сью двух немцев кадетам, спрашивая их благосло­вения на вступление в правительство... Собственно, немцы наметили своего человека — некоего Доброго, но Добрый волею Директории сидел в кутузке, как искупительная жертва за братьев своих по профессии; назначили его ближайшего сотрудника — Гутника.
1 февраля
Говорили о притязаниях петлюровцев, о позиции французов по этому вопросу, о возможности совместной с петлю­ровцами работы. Фредамбэр заявил: «формулу пет­люровцев — через самостийность к федерации я понимаю так: самостийность развивает националь­ные чувства, укрепляет самосознание, столь необ­ходимое для поддержания равновесия в федерации. Но не в этом дело; надо спасать Киев от большеви­ков; если войска Петлюры могут это сделать — я им помогу. Имей я две дивизии, я бы обошелся без петлюровцев, но у меня их нет; да и будут ли они когда-нибудь?..». Говорю, что у Петлюры войска нет, что по словам генерала Грекова в рядах его армии 80% большевиков, что украинцы и галичане, когда дойдет до серьезного столкновения, предоставят драться с большевиками самим французам, что формула «через самостий­ность к федерации» даст, при содействии францу­зов, только самостийность безо всякой федерации. Фредамбэр слушает из любезности, понимает, что и я говорю без убеждения: ведь, из ежедневных бе­сед с французами я знаю, что их задача — помочь нам в борьбе с большевиками, не жертвуя ни одним французским солдатом; а так как победить больше­виков без жертв нельзя, то жертв надо где-нибудь искать; добровольческой армии в Одессе нет, если не считать нескольких сотен недисциплинирован­ных офицеров, глубоко несчастных, плохо содер­жимых, голодающих, холодающих, проклинающих свою судьбу; значит, надо брать нечто более реаль­ное — силы Петлюры, если такие имеются. Знаю это настолько хорошо, что объяви Петлюра только федерацию без самостийности — мы все, кроме к. д. из «Национального Центра» и Шульгина, содейство­вали бы выработке modusa работы с ним.