May 16th, 2020

Маргулиес о белых. Часть VIII

Из книги белогвардейского деятеля Мануила Сергеевича Маргулиеса "Год интервенции".

1919 год
7 августа
В 10 часов пришел X..., псковский купец, еврей. Сообщил:
Настроение псковитян осенью 1918 г. перед ставшим известным намерением немцев уйти из Пскова согласно Брестскому договору было таково, что население при­готовило адрес Максу Баденскому с мольбой не уводить войск из Пскова. Адрес подписал и местный ар­хиерей. Предложили подписать теперешнему городскому голове Эйшинскому — отказался, но вечером, по его предложению, городская дума вынесла такое же по­становление.
Когда в конце мая в 1919 г. после ухода из Пскова большевиков, туда приехал Н. Иванов, он тотчас же предложил обложить местных евреев двумя миллионами для надобностей войск и города и тут же стал записы­вать указываемые ему фамилии; первою — Каценельсона, его коллеги, присяжного поверенного, на 25 ты­сяч; когда Эйшинский запротестовал, почему обла­гают одних евреев, а не всех купцов вообще, Иванов убрал лист и заявил: «ну, хорошо, обойдемся без этого, достанем в штабе».

[Читать далее]3-го  июля некий Эльяшев, которого Балахович из­брал своим посредником для общения с еврейством, со­общил евреям, что Балахович приказал им доставить ему через день 30 тыс. рублей.
4-5 июля евреи собрали между собой 10 тысяч, из общественных еврейских сумм взяли еще 15 тысяч и вручили их адъютанту Балаховича. 7-го июня опять требование, но уже 50 тысяч рублей, причем Балахо­вич поручил передать, что если евреи аккуратно вне­сут в срок, то погрома не будет (по словам Эльяшева, Балахович требовал деньги для себя, так как много проигрывал в карты). Тогда 10-го июля евреев стали приглашать повесткой за подписью Энгельгарта в штаб Балаховича (сам он жил в том же здании этажом выше). От явившихся требовали определенных сумм и назна­чили для взноса 2—3 дня. Кто по истечении этого срока приносил денег меньше или совсем не приносил, тотчас отсылался в тюрьму на одну—две недели. Одновре­менно с этим офицеры и солдаты Балаховича шли по квартирам отнимать серебро и золото.
Другой способ взимания денег с евреев — не дают пропусков на выезд из города, дерут за пропуск до 10.000 рублей. Это проделывают, главным образом, эстонцы, так как от них зависит въезд на их территорию.
Эстонские солдаты и офицеры первые три дня гра­били квартиры; ими же разграблены склады с товарами, бывшими в распоряжении большевиков, реквизировав­ших их у местных купцов. Теперь этих товаров не удается получить от русских властей, хотя соответ­ственным лицам уже даны взятки в размере 10% стои­мости товаров, якобы в пользу военных властей.
За вывоз евреями товаров в город эстонцы наклады­вают контрибуцию в 10—15 тыс. рублей. Евреи-купцы все ликвидируют и бегут из города.
В мае месяце полк. Дзерожинский хотел отделаться от Балаховича; отстранил его от командования и назначил инспектором кавалерии. Тогда Балахович пошел с вой­ском на Гдов, взял его и отделился от Северного кор­пуса. Был момент, когда хотели на него пойти войной, да силы были равные у обеих сторон, — не решились.
Из рассказов Горна: один из самовешавшихся, по приказу Балаховича, сорвался с петли, упал на землю и побежал; его догнал офицер и схватил за веревку, свешивающуюся с петли, оставшейся на шее, поволок по мостовой до реки и бросил в воду. По мостовой кро­вавый след тянулся до реки.
В 1 час был у полковника Полякова. Говорит: на­прасно Юденич приехал, — все спуталось… Спра­шиваю, помогут ли нам привезенные боевые припасы. Сомневается, дух солдат скверен. Выясняю состояние эстонских частей.
Я: Я слышал, что они — гниль.
Поляков: Ничего подобного, но как солдаты вре­мени Керенского хотят знать, для чего их посылают в бой…
По­ляков говорит о немецком плане пройти в конце авгу­ста через Литву на Москву, о подготовке корпуса.
В 2 часа говорю с Лианозовым; указываю ему, на­сколько положение на фронте в тылу натянуто. Может вспыхнуть военный бунт против Юденича; Политическое Совещание с позором будет упразднено... Лианозов встревожился; говорит, что Юденич — неподвижен, угрюм, слова из него не вытянешь. Он согласился было подписать декларацию, но при условии, чтобы в ней не со­держалось никакой программы, а просто была ссылка на то, что принимается программа Колчака. Указание, что населению неудобно говорить ссылками на чужие про­граммы, а нужны реальные заявления, не произвело на него впечатления, и в конце концов он ничего не подписал…
Иностранцы поехали вчера на фронт — может быть, они наладят отношения между Юденичем и генера­литетом…
В 5 часов зашел Горн. Был у английского генераль­ного консула. Тот сильно заинтересовался рассказом о положении дел в Пскове, просил сообщить все изло­женное письменно, чтобы тотчас же поговорить с гене­ралом Гофом и послать доклад в Лондон. Дал понять, на вопрос, не прекратят ли англичане в случае пере­ворота подвоза снабжения и продовольствия, что по­ведение англичан будет зависеть от результатов. Горн говорил с Н. Ивановым, который опять добивался санк­ции городского управления на переворот. Ему отказали, сказав, что два месяца режима Балаховича показали Пскову, что это за — «демократия». Н. Иванов клялся, что «жидов» и «вешалок» больше не будет... …переворот в принципе уже принят и городскими деятелями распределяются портфели…
Все попытки получить деньги у союзников дали нулевой результат. Новые рубли, вы­пущенные Колчаком в Сибири, идут на 20% ниже цар­ских. Здесь и на Псковском фронте разная расценка на царские, думские и керенки. Вряд ли       население примет деньги за подписью Юденича при слабой его популярности.
По поводу деятельности полевого контроля полков­ник Поляков сказал, что до сих пор воинские части игнорировали контролеров и, когда два контролера, по­сланные им, приехали в Нарву, то они два дня тщетно искали полковых командиров и казначеев, которых дол­жны были контролировать; так и не нашли, уехали, не солоно хлебавши.
Лианозов мне сообщил, что несколько дней назад у него был генерал Янов, который заявил, что если Лианозов не даст денег на снабжение армии, то ничего не останется, как взять деньги у немцев, давно уже соблазняющих предложением их. …быть может, подталкивание Балаховича и псковитян на разрыв с Юденичем есть резуль­тат немецкого желания оторвать наш корпус от Ан­танты и взять его в немецкие руки. Вечером за ужином с А. И. Каминкой, Лианозов сказал, что все бурлит во­круг Юденича, все ждет, когда будет закончено снаб­жение. А Юденич не высказывается ни о чем, но при­знает необходимой чистку армии.
К концу ужина приходит Филиппео и А. Шульц, и передают свой сегодняшний разговор с генералом Бааховичем: «Я предпочитаю Юденича, Родзянко, потому что Родзянко — конченный человек…». Свидание это произвело сильное впечатление на Филиппео и Шульца и они стали дока­зывать, что бесчинства и вымогательства Балаховича в Пскове были неизбежны при сложившихся там обстоятельствах, так как армия голодала, не имела ни гроша, а псковская буржуазия, встречавшая Балахо­вича криками «ура», добровольно не дала бы ему ни копейки...
8 августа
Теперешнее эстонское прави­тельство очень неспокойно, так как эстонские социал-демократы неизбежно катятся к большевизму.

По-видимому, генерал Юде­нич висит на волоске: армия и эстонцы им крайне не­довольны, спасти его могут только англичане, ибо Гоф проезжал с ним по фронту и, по сведениям разведки, убеждал его удалить влияющую на него черносотенную клику. Что сказал Юденич, — неизвестно. Гоф вряд ли решится устранить его, не запросив предварительно английское правительство.

Каминка сказал Лианозову: «пусть Петроград будет лучше взят на полгода позже, чем покупать его ценой признания независимости Эстонии». Я назвал эту точку зрения преступной, ибо своевременное взятие Петро­града и своевременная ликвидация большевиков — бо­лее важный вопрос для России, чем утрата одной гу­бернии и притом временная, так как ни один здраво­мыслящий политик не может предположить самостийной Эстляндии навсегда, — она неизбежно вольется обратно в Россию, но, конечно, на здоровом федеративном, добровольном начале.
Лианозов заявил, что Россия не доросла до феде­рации, Каминка поддержал его.
9 августа
Узнав, что через Верро проез­жает поезд с генералом Маршем, Балахович приказал остановить его и вошел с Ивановым в вагон Марша, чтобы поговорить. Балахович и Иванов сообщили Маршу о соглашении с эстонцами и латышами об област­ных образованиях и просили поддержки англичан. Генерал Марш ответил в общих чертах, что областные образования не кажутся ему неприемлемыми.

Иванов куда-то уезжает сегодня... На мой вопрос, когда Бала­хович и Иванов думают осуществить свои предположе­ния об областной автономии, — отвечает уклончиво. …я заметил, что… большинство принципиально вра­ждебно идее областных правительств, а другие усомнятся в возможности водворения гражданского порядка при Балаховпче. Иванов с улыбкою: «ну, он, несомненно, пойдет навстречу».
Я: А Вы исключаете в скверную минуту нагаеч­ный способ беседы с членами областного правительства, если оно пойдет в разрез с требованиями Балаховича?
Опять улыбка и молчание.

Против организации круп­ных областей на федеративном начале англичане не будут возражать, но против таких единиц, как часть Псковской губернии, — будут. Вся затея Балаховича кажется англичанам несерьезной, ибо организации, не связанной с именем Юденича, англичане не дадут снабжения. Эстонцы давно пошаливают, но Гоф послал им ультиматум, — если они не поддержат русских на фронте, то союзники прекратят снабжение и им. Эстонцы заключили частное соглашение с Юденичем о признании независимости Эстонии, при этом, однако, Юденич подписал это соглашение не как лицо, назна­ченное Колчаком, а лично, как командующий Северо-За­падной армией; когда же эстонцы спросили: «а если Кол­чак не подтвердит Вашего согласия, что Вы сделаете?» Юденич ответил: «пойду без Колчака».

Псковитянин X... сообщает мне историю образования северного корпуса. В начале октября 1918 года немцы обратились через Линде (бывший земский начальник, делец) к союзу торгово-промышленников Пскова с пред­ложением создать русский корпус из офицеров, бежав­ших в Псков из разных местностей России. Союз по­слал одного из своих членов… в штаб к майору Клейсту, который под­твердил, что немцы готовы дать по 10.000.000 марок на дивизию... Немцы долго ничего не давали, потом все-таки дали два мил­лиона марок. Через некоторое время явился к X... ротмистр с польской фамилией и заявил, что он явился от некоего Балаховича из Луги, где Балахович уже сорганизовал две дивизии и сообщает, что как только узнает, что в Пскове организуется северный корпус, он от большевиков перейдет в Корпус. А к концу ок­тября Балахович действительно явился в Псков. Немцы, отобрав от людей оружие, поместили их в местном отделении арестантских рот…
Во главе отряд… стал никому неизвестный полковник фон-Неф, немецко-дворянский кандидат.
25 ноября большевики вошли в Псков, немцы бро­сили город, ограбив его. Северный корпус ушел в Эстонию.
Филиппео встретил вчера офицера из штаба Юденича, заговорил о деле Лившица: «мы его не выпустим, ска­зал офицер, посадим его в Гдове и будем держать в тюрьме, пока, не кончится война». Филиппео недо­умевает: «как же вы можете, ведь это лицо уполно­моченное министром Карташевым?»
Офицер: Нам нет дела до такого министра, ко­торый выбирает уполномоченным жида.

Поллок, объехавший фронт с ген. Маршем подтверж­дает, что на фронте невероятный ералаш; ни гене­рал Юденич, никто иной не знает, ни где какая часть расположена, ни кто ею командует. …если Юденич через неделю не наведет порядка, то Марш склонен передать командование и русскими войсками генералу Лайдонеру.
10 августа
На фронте — неблагополучно: у эстонцев четвертый полк объявил себя «самостийным» (на Нарвском фронте). Красная пропаганда ширится. У нас солдаты частью переходят обратно к большевикам (не много), частью — раз­бегаются из-за голода и отсутствия одежды и обуви. Родзянко кутит. Арсеньев и Балахович на ножах.

В 2 часа полковник Поляков сообщает мне, что я приглашен на заседание к генералу Маршу…
В 5 часов мы собрались у Марша. От союзников, кроме генерала Марша, — подполковник Пири-Гор­дон (от Foreign office), полковник Геропат, пол­ковник Hurstel (француз), капитан Мюллер (американец). Из Гельсингфорса члены Политического Сове­щания приехали только к 6 часам; когда Лианозов шел к телефону передать приехавшим о необходимости за­ехать немедленно к Маршу, генерал Марш догнал его и сказал: «только пусть Кузьмин-Караваев не приез­жает». Через несколько минут, однако, приехали все…
Генерал Марш, стоя и заглядывая на напечатанные на машинке листки, говорит: «положение Северо-Западной армии скверное, — точнее говоря, катастрофи­ческое, нужно употребить чрезвычайные меры, чтобы ее спасти, и я обращаюсь к патриотизму присутствующих, чтобы сделать последние усилия. Союзники считают необходимым создать правительство Северо-Западной об­ласти. Его нужно создать, не выходя из этой комнаты. Теперь 6 1/4 часов, я вам даю время до 7 часов, так как в 7 часов приедет эстонское правительство для перего­воров с тем правительством, которое вы выберете. Если вы этого не сделаете, то мы, союзники, бросим вас. Вот лист членов правительства, которые желательны союзникам, — поговорите о сказанном мною; вам, гене­рал Суворов, я передаю этот лист».
Сказал… и ушел. В передан­ном им листке с распределением портфелей нет ни Кузь­мина-Караваева, ни А. И. Каминки, ни И. В. Гессена, бывших в списке, переданном мною Поллоку. Премь­ером и министром финансов предложен С. Г. Лианозов.
Суворов председательствует.
Карташев просит разъяснения у присутствую­щих о том, что произошло.
К. А. Крузенштиерн рассказывает, что Гоф передал эстонцам два письма, посланные ему Юденичем; в одном Юденич жаловался на интриги эстонцев, соби­рающихся под разными предлогами оттянуть свои вой­ска с фронта, оставивши русских на съедение больше­викам; в другом — Юденич сообщал, ссылаясь на те­леграммы Лайдонера, что он готов признать самостоя­тельность Эстонии, но что за это он требует 25.000 эстонцев под свое командование. Эстонцы пришли в бешенство от первого письма и потребовали от англи­чан удаления Юденича; протестовали и против ссылки на Лайдонера, который ни о чем не телеграфировал Юденичу… Желая примирить эстонцев с рус­скими, Марш, дескать, и придумал компромисс: Юде­нич остается, но сейчас же избирается правительство Северо-Западной Области, которое признает независи­мость Эстляндии, и будет служить средостением между эстонцами и крайне непопулярным у них Юденичем…
Суворов предлагает формулу: приглашенные лица, в виду крайней спешности, принимают на себя ведение всех срочных дел русских с ответственностью за них, окончательное же персональное обсуждение списка предложенных лиц отложить до понедельника ве­чером.
Формула эта единогласно принимается, о чем заяв­ляется Маршу; он благодарит, но говорит: сейчас нуж­ны министр-президент, военный министр и министр ино­странных дел, чтобы подписать в 7 часов соглашение с эстонцами по следующим вопросам:


  1. О признании Эстляндии самостоятельным госу­дарством.

  2. О помощи эстонцами русским по взятии Петро­града.

  3. О командовании Юденича и Лайдонера.

Я предлагаю выборов трех министров не произво­дить, а остановиться на лицах из списка Марша, — Лианозове, Суворове и Крузенштиерне; принято.
Являются эстонцы: Поска,   Штрандман, генерал
Лайдонер и военный министр и заявляют, что они не могут сегодня принимать никаких решений, так как обязаны поставить все предложенные вопросы на пред­варительное обсуждение Государственного Совета; по­этому ответ могут дать лишь завтра в 9 часов вечера. Расходимся.
Мы собираемся вновь на совещание в 9 часов вечера... Кузь­мин-Караваев настаивает, ссылаясь на Сибирское пра­вительство (состоящее «при Колчаке»), а также на Де­никинское, на предоставление самому Юденичу наметить состав правительства. Его поддерживает Н. Н. Иванов. Большинство возражает; решаем — Юденичу ничего не представлять, а просить его и начальников частей при­ехать безотлагательно в Ревель для совещания с нами. Решено, по предложению Суворова, не выбирать еще окончательного списка. Почему — никто не знает; все молчат, чтобы не подумали, что боятся не попасть в список при отложении; начинается российская ерунда.
В 12 часов ночи с Лианозовым идем к Поллоку. У Лианозова был Карташев, Кузьмин-Караваев и Суво­ров, взвинтили его из за Кузьмина-Караваева и сказали, что уйдут, если Кузьмин-Караваев не получит портфеля. Не хотят они и Н. Н. Иванова. Поллок про­молчал о Кузьмине-Караваеве, но про Иванова сказал, что попытается убедить Марша не включать его в спи­сок министров. В общем же, однако, Поллок преду­преждал нас, что если мы будем слишком долго ко­паться, стремительный Марш способен назначить Лай­донера главнокомандующим и русских войск с полным устранением Юденича. По общему мнению, Маршу уже очень хочется скорее вернуться в Лондон, а дело наше на фронте все равно на краю гибели.
11 августа
Предложенный вчера генералом Маршем проект на­шего соглашения с эстонцами гласит:


  1. Правительство Русской Северо-Западной Об­ласти, включая губернии Петроградскую, Псковскую, Новогородскую, признало абсолютную независимость Эстонии.

  2. Эстонское правительство обещает немедленную поддержку Русской Северо-Западной Области воору­женной силой, чтобы освободить Петроградскую, Псковскую и Новгородскую губернии от большевист­ского ига и установить в Петрограде демократическое правительство, которое будет уважать человеческие права, как то: жизнь, личную свободу и собственность имущества. (Sic!)

  3. Военное командование союзными силами объединено в руках генералов Юденича и Лайдонера, че­рез коих союзная военная миссия снабжала и продол­жает снабжать боевыми припасами, необходимыми для вышеуказанных целей.

В 10 часов утра новое правительство опять соби­рается в отделе Внешних Сношений…
Лианозов предло­жил Кузьмину-Караваеву портфель министра юстиции. Кузьмин-Караваев отказался, заявив, что он считает абсурдом правительство из стольких лиц, что он верит только в диктатуру. Ни в общественность, ни в демо­кратию он не верит. Министерство должно быть из шести лиц, — не более. После вторичного категори­ческого отказа он нас покидает. Перед уходом заяв­ляет, что считает вообще всю борьбу излишней, и что лучше всего было бы послать оставшуюся американскую муку в Петроград.
За ним заявляет и Карташев о своем уходе. Он не верит в коалиционное правительство; он уже раз же­стоко поплатился за коалицию во Временном Правитель­стве; к тому же его давно тянет заграницу, и он рад случаю вырваться. Он приветствует попытку создать новое министерство, и если бы не тупость Юденича, это давно было бы сделано. Суворов сообщил, что он просит считать его членом правительства условно, так как по долгу службы он должен предварительно испро­сить санкцию у Юденича, а Юденич велел сегодня пе­редать Маршу, что он считает себя правомочным решать для армии все вопросы и никого не уполномочил решать что бы то ни было без него. Но, по существу, он, Су­воров, не считает возможным никакой работы с Юдени­чем, который должен уйти со всем своим штабом, без чего нельзя и мечтать об оздоровлении фронта. Луч­ше всего было бы, если бы генерал Лайдонер взял на себя командование смешанными войсками. Сейчас на фронте отчаянный ералаш, — все спуталось, никто ни­кому не подчиняется, и группа Балаховича собирается арестовать Юденича, если он явится в Псков. Суво­ров желает портфель министра внутренних дел, так как по военному делу, при наличности главнокомандую­щего, ему нечего делать... Решаем передать сегодня Маршу, что его список принят, что правительство начнет работать…
В 6 часов опять совещание правительства. Суво­ров сообщает телефонограмму адъютанта Юденича, пол­ковника Даниловского: передать Маршу, что Юденич является единственным лицом, имеющим власть прини­мать все решения по затронутым Маршем вопросам, и что до его приезда ничего не может быть предпринято. Ссылаясь на эту телефонограмму, Суворов и Крузен­штиерн отказываются входить в состав правительства до приезда Юденича и переговоров с ним. Кузьмин-Караваев, вчера отказавшийся войти в состав правитель­ства и все же принимающий участие в его совещаниях, начинает вновь доказывать, что без Юденича мы только инициативная группа и никаких списков предъявлять Маршу мы не можем. Крузенштиерн сообщил, что гене­рал Марш приглашает всех, бывших у него вчера, на сегодня в 9 часов вечера. Я настаиваю на закреплении за нашим совещанием названия правительства…
В 9 часов у генерала Марша; там опять шеф фран­цузской военной миссии полковник Хюрстель, американ­ский представитель и несколько англичан. Марш при­глашает Лианозова в отдельную комнату, куда вслед за ним уходят все союзники. Через десять минут Лиано­зов возвращается с листом, на котором неграмотным русским языком написано приведенное выше признание эстонской независимости новым правительством Северо-Запада России, и заявляет, что Марш потребовал от него, чтобы он подписался первым под этим признанием, потом де будут нас вызывать по очереди для подписы­вания; что такой малообычный способ необходим, по мнению Марша, ибо, если предоставить нам решать какой-либо вопрос всем вместе, то мы ни до чего не договоримся, затратив часы на разговоры. (Навязчиво лезет в память стихотворение Пуришкевпча: «Так и хочется сказать: дождались....»)
…в принципе возражений не было, ибо вчера было решено, подписать признание не­зависимости Эстонии, которую и Юденич телеграммой к Гофу признал независимой.
Суворов и Крузенштиерн заявили, что подпишут нашу декларацию лишь в том случае, если из нее будет исключена вторая часть о признании нами генерала Юденича главнокомандующим, им, как военным, не­удобно заявлять о признании ими своего начальника в официальном акте. Опять Лианозов удаляется; со­юзники соглашаются с нами и готовы считать предло­женный ими текст признания неокончательным. Несмотря на устранение из текста декларации нашего при­знания Юденича главнокомандующим, Суворов опять отказывается подписать документ: он де не может под­писать его без Юденича, который, по мысли союзников, должен скрепить наше заявление о независимости Эстонии (?). Подписали Лианозов, как премьер, я, Иванов, Александров, Филлипео и Горн, как министры. Засе­дание заканчивается извинением Марша за свою рез­кость; положение на фронте крайне критическое; два эстонских полка на фронте отказываются идти без не­медленного признания независимости Эстонии. Затем полковник Пири-Гордон вручил нам проект созыва съезда в запутанной форме, где съезд смешивается с Учреди­тельным Собранием…
На вопрос Н. Иванова Маршу, читал ли он телефо­нограмму Юденича (о которой говорили Суворов и Кру­зенштиерн), Марш ответил: «Я нахожу, что она слиш­ком самодержавна, но я хочу до конца помочь России, и если Юденич станет на дороге спасения России, я его смещу». По словам Поллока, решено в случае сопро­тивления Юденича заменить его Родзянко.
12 августа
К. Александров о Юдениче: молчалив, как дерево; сидит застывши, пьет чай, редко говорит, думает ли? Но — хитер…
По словам полевого контролера Теребенина, бойцов на фронте не более 15.000. Остальные — мертвые души, пайки. Расследование мучной американской поставки показало, что из поставленной американцами муки ока­залось принято на несколько тысяч пудов менее сданной, а после развозки ее по пунктам назначения она еще уменьшилась на несколько тысяч пудов.

В 6 1/4 часов у генерала Марша; подписываем за­явление о независимости Эстонии, причем англичане тре­буют лишь пять подписей…


Александр Майсурян о Марии Бочкарёвой

Взято у maysuryan

16 мая исполняется ровно сто лет со дня расстрела поручика Марии Бочкарёвой (1889—1920) — одной из первых русских женщин-офицеров и характерного персонажа недолгой "февральской" эпохи. Её жизнь многое позволяет понять об участи простых женщин в "России, Которую Мы Потеряли". Впрочем, обо всём по порядку.

Мария Бочкарева была от рождения простой крестьянской девушкой. Русское общество начала ХХ века отводило женщине из простонародья строго определённое место. Царём и богом для неё являлся глава семьи, мужчина, священным орудием его власти — кулак. Но если миллионы других женщин как-то стерпелись с этой всеобщей участью, то Мария — в силу необычности её натуры — сносить её не пожелала. Это и определило её судьбу. Родилась Мария Леонтьевна Фролкова в июле 1889 года. Чтобы избавиться от каждодневных побоев отца, она очень рано — в пятнадцать лет — вышла замуж. Но и с мужем, Афанасием Бочкаревым, ей жилось не легче. Она вспоминала: "Умственная неразвитость Афанасия была сущим наказанием. Но ещё большим несчастьем для меня было его пьянство с тяжёлыми запоями. У него вошло в привычку избивать меня, и это делало его совершенно несносным... Наконец я решилась убежать от Афанасия".
[Читать далее]
Какое-то время после бегства Мария работала асфальтоукладчицей, потом — прислугой у хозяйки публичного дома. (Мог ли кто-нибудь тогда вообразить, что спустя несколько лет эту женщину сочтут за честь принимать президент США и английский король?) Затем она влюбилась в разбойника Якова Бука и стала его верной подругой. Увы, вскоре Яков оказался в тюрьме. Мария ходила заступаться за мужа перед якутским губернатором Крафтом. "Это был высокий, прямой и статный чернобородый мужчина среднего возраста. Он с серьёзным участием выслушал мою историю... Подумав, попросил пройти с ним в его квартиру, где усадил меня за стол и, налив два бокала вина, пригласил выпить с ним... Он вдруг придвинулся ко мне, положил мне руки на плечи и снял с меня пальто. Прежде чем я успела опомниться от удивления, он схватил мою руку и стал её целовать. Ни один мужчина прежде не целовал мне руку, и я решила, что подобный приём должен означать не что иное, как неприличные намерения. Испуганная и возмущённая, я вскочила.

— Я дам тебе тысячу рублей... и оставлю твоего мужа в Якутске, если ты согласишься стать моей, — говорил губернатор, пытаясь успокоить меня.

Я потеряла контроль над собой:

— Негодяи! Звери! Все вы, мужики, одинаковы! Все-все-все! Хоть благородные, хоть низкого звания — все вы бессовестные сволочи!

И, схватив своё пальто, я выбежала из этого дома...".
Однако Яков сильно расстроился, узнав, что хлопоты Марии не увенчались успехом и теперь его сошлют ещё дальше на север. "Я слышал, что ты не очень хорошо просила", — попрекнул он жену. Тогда Мария снова пошла в губернаторский дом и на этот раз уступила домогательствам хозяина... После этой истории Яков стал сильно ревновать свою супругу. Угрожал ей, и один раз даже попытался убить.

Тем временем наступила осень 1914 года, и в мире начались большие события — вспыхнула "Великая война", Первая мировая. "Покинуть Яшу ради собственного блага казалось мне почти немыслимым, — вспоминала Мария. — Но оставить его и пойти на фронт во имя бескорыстного самопожертвования — нечто совершенно иное... Моё сердце рвалось туда — в кипящий котел войны, чтобы принять крещение в огне и закалиться в лаве. Мною овладел дух самопожертвования. Моя страна звала меня. И какая-то непреодолимая внутренняя сила толкала вперёд...".

Тайно уехав в Томск, где жили её родители, Мария явилась в местную воинскую часть.

— Хочу поступить на военную службу, — объявила она.

"Дежурный... громко рассмеялся и позвал других военных.

— Поглядите-ка, вот баба хочет поступить на военную службу! — со смехом объявил он, показывая на меня пальцем. Раздался всеобщий хохот.

— Ха-ха-ха! — галдели они хором...".
Но Мария упорствовала в своём намерении. Командир части ласково объяснил ей: "Женщины не созданы для войны". Предложил стать сестрой милосердия. "Я отвергла это предложение. Я так много слышала разных рассказов о поведении женщин в тыловых службах, что стала презирать их". Тогда командир предложил Марии послать телеграмму самому государю-императору Николаю II — только он мог позволить принять женщину на службу. Мария послала телеграмму... И случилось чудо: пришёл личный ответ от царя, который разрешил Марии стать солдатом. "В меня сам царь поверил", — говорила она потом с гордостью. "Душа моя ликовала... Я была так рада, — вспоминала она, — так счастлива, так полна восторга. Это был самый счастливый момент в моей жизни". Впервые она почувствовала себя свободной. Правда, теперь её ожидал фронт — мир смерти и убийства, но он казался ей почти что раем по сравнению с патриархальным мирком, из которого она с таким трудом сумела вырваться. Здесь, на фронте, царили совсем иные отношения между людьми.

Свой первый бой Мария описывала в поэтических выражениях: "Так много людей падало вокруг нас, словно спелая пшеница, скошенная гигантским серпом, которым двигала невидимая рука самого Сатаны". А потом, когда сражение утихло, Мария услышала доносящиеся с поля боя голоса раненых: "Они.. были настолько жалостны, что напоминали голоса обиженных детей. Мне казалось, что в темноте я вижу знакомые лица... добрых ребят, которые так нежно заботились обо мне, устраивали мне удобное место в переполненной людьми теплушке... Могла ли я остаться безразличной к этим призывам?". И Мария под огнём вытащила с поля боя, спасла пятьдесят раненых. За этот подвиг её в первый раз представили к Георгиевскому кресту...
Мария жила обычной жизнью рядового воина, ходила в штыковые атаки, разделяла все нехитрые солдатские радости и развлечения. Один раз товарищи по оружию пригласили её в публичный дом. Мария пошла туда и даже уединилась с одной из девушек (правда, в её собственном описании, это посещение выглядит совершенно невинно). Другой раз Мария стала "в шутку" ухаживать за какой-то деревенской женщиной. "Сказав ей несколько приятных комплиментов, я дала понять, что она меня очаровала". Затем попыталась поцеловать её. Женщина схватила полено и, сыпля проклятиями, закричала:

— А ну, вон отсюда!.. Далась вам бедная баба!

— Эх ты, глупая женщина, — отвечала Бочкарёва. — Да я сама крестьянская девка.

"Однако, чтобы урезонить её, требовалось нечто большее, чем слова, и мне пришлось расстегнуть шинель.

— Господи Иисусе! — сказала женщина и перекрестилась. — И верно, баба.

И сердце у неё тотчас оттаяло, а голос стал ласковым".

К февралю 1917 года Мария была уже несколько раз ранена в боях, грудь её украшал полный бант Георгиевских крестов и три медали: две серебряные и золотая. Но тут грянуло новое потрясение — разразилась революция, царя сбросили, и фронт начал постепенно разваливаться. Солдаты не желали больше воевать, им хотелось поскорее домой. Марию это безмерно огорчало... Она отправилась в Петроград и высказала шокирующую по тем временам идею: создать женский добровольческий батальон — "команду смерти". Если мужчины не желают драться с врагом, так пусть женщины подадут им пример!

Идея Бочкаревой нашла неожиданную поддержку у военного министра Керенского и других руководителей страны. Марию назначили командиром первого женского батальона смерти. На призыв "девы смерти", как её прозвали, откликнулись тысячи женщин. Она обратилась к новобранцам с проникновенной речью:

— Женщины по своей природе беспечны. Но если они обрекают себя на жертву, то могут спасти свою родину и ласковым словом, и любящим сердцем, и геройским поступком...

Журналист Б. Любчев в те дни так описывал её облик: "Ко мне подходит плотный широкоплечий невысокий солдат, украшенный георгиевскими медалями и крестами. Это — Бочкарёва. Два года военно-походной жизни сильно обветрили её лицо и придали ему много мужественных черт. Даже в непосредственной близости трудно узнать в этом крепко сложенном и коренастом солдате женщину. И голос у неё мужской, и манеры, и посадки мужские...

— Подготовлен ли Ваш баталион ко всем трудностям боевой, окопной жизни? — спрашиваю я.

— Да, вполне. Я сейчас завел (Бочкарева говорит в мужском роде: я завёл, я решил, я пошёл) железную дисциплину. Никому я не даю никакого отпуска и никто не может выйти из казармы, все находятся в самом строгом повиновении и не смеют не то что возражать мне, но даже и пикнуть; спят они на голых досках... Представьте, на 250 человек нашлась одна или две, которые бунтуют, недовольны дисциплиной... заводят флирт и т. п. ... Не иначе, как большевички".
Автор очерка писал: "Все солдаты "женского батальона смерти" обстрижены. Вновь прибывающие направляются к парикмахеру, где не только срезают косы, но и стригутся под машинку... Зеркал ни больших, ни маленьких нигде не видно...

— Я кокетства у себя не допущу! — заявляет Бочкарева".

"Как только я замечала, — вспоминала она, — что девушка кокетничает с инструктором, ведёт себя легкомысленно... я тут же приказывала ей сдать форму и отправляться домой... Несколько раз я прибегала к пощёчинам в качестве наказания за дурное поведение".

За эти пощечины Бочкарева получила суровый разнос от самого Керенского, но уступать не пожелала. Яростно хлопнула кулаком по столу министра, а вернувшись в батальон, объявила:

— Я уезжаю домой.
"Девушки в слезах бросились к моим ногам. Они плакали и умоляли меня остаться.

— Мы вас любим. Мы будем с вами до конца, — со слезами на глазах говорили они. — Можете наказывать нас, даже бить, если хотите... но только не бросайте нас. Ради вас мы готовы на всё...

Обхватив мои ноги, они обнимали, целовали меня, клялись в любви и преданности... Они казались мне детьми, моими собственными детьми, и я ощущала себя их заботливой нежной матерью".

Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал П. Половцев писал: "Бочкарёва меня приглашает на смотр. Потеха замечательная. Хорошо отчеканенный рапорт дежурной девицы один чего стоит, а в казарме "штатская одежда" и шляпки с перьями, висящие на стене против каждой койки, производят оригинальное впечатление. Зато строевой смотр проходит на 12 баллов. Удивительные молодцы женщины, когда зададутся определенной целью... 4-й взвод, где собрались более интеллигентные особы, жалуется, что Бочкарёва слишком груба и бьёт морды, как заправский вахмистр старого режима. Слухи об её зверствах доходят даже до Керенского... Стараюсь немного её укротить, но она свирепа и, выразительно помахивая кулаком, говорит, что недовольные пускай убираются вон, что она желает иметь дисциплинированную часть".

Разумеется, печать того времени вдоволь натешилась над самой идеей "женских батальонов". На одном сатирическом рисунке, например, штатский мужчина укорял даму:

— И вам не стыдно в такое время болтаться в тылу, когда ваши сёстры проливают кровь на фронте!

На другой карикатуре дезертир заливался слезами, провожая жену на фронт:

— Матушка ты моя, кормилица... На кого ты меня покидаешь...

Та сурово отвечала ему:

— Не плачь, Микита, не надрывай мово сердца... Уж как-нибудь один по мужскому делу справишься. Доля уж у вас такая...

Батальон Бочкарёвой отправился на фронт, где сражался с неприятелем, нёс потери. Но вскоре выяснилось, что главную опасность для него представляет вовсе не противник, а собственные солдаты-мужчины. Их нежелание воевать было столь велико, что подчинённые Бочкарёвой навлекали на себя не только насмешки, но и открытую ненависть.

На фронте непримиримость Бочкаревой к флирту её "солдатиков" с мужчинами стала еще более яростной. Во время отчаянного боя произошёл такой случай. "Я натолкнулась на парочку, прятавшуюся за стволом дерева. Это была девчонка из моего батальона и какой-то солдат. Они занимались любовью!.. Рассудок отказывался воспринимать такое в тот момент, когда нас, как крыс, загнали в капкан врага. Во мне всё бурлило. Вихрем налетела я на эту парочку и проткнула девку штыком. А солдат бросился наутёк, прежде чем я сумела его прикончить, и скрылся".

После Октября ярость солдат обрушилась на женский батальон. Двадцать девушек погибли — их буквально разорвали на куски, остальные во главе с Бочкарёвой сумели спастись. И она распустила своих "солдатиков". "Я расцеловала своих девчат на прощание, мы пожелали друг другу счастья... Вероятно, наивно было думать, что горстка женщин сможет спасти армию от развала... Но у мужчин стыда не было".

В Петрограде Марию приняли Ленин и Троцкий, они уговаривали её поступить на службу к большевикам. Но она отклонила их предложения... В апреле 1918 года Бочкарёва отправилась в Америку, затем в Англию — искать помощи у западных союзников против немцев и большевиков. В Вашингтоне её принял президент США Вудро Вильсон, в Лондоне — военный министр Уинстон Черчилль и английский король Георг V. Последнюю встречу она описывала так: "Вошла в зал, и через несколько минут распахнулась дверь и вошёл король Англии. Он имел большое сходство с царём Николаем II. Я пошла навстречу королю. Он мне сказал, что он очень рад видеть вторую Жанну д'Арк...". А когда Мария гуляла по 5-й авеню в Нью-Йорке, вокруг собирались целые толпы изумленных зевак. Фантастическое для той эпохи зрелище: женщина в офицерской форме, да ещё при орденах!

Вернувшись на родину, Мария по просьбе адмирала Колчака сформировала "женский санитарный отряд имени поручика Бочкарёвой". Вполне естественно, что после разгрома белогвардейцев в январе 1920 года её арестовали. Сибирские чекисты вначале колебались, как поступить со знаменитой землячкой? — и решили отправить её в Москву. Однако в дело вмешался более крупный начальник, который счёл, что сомневаться тут нечего, и вынес решение: "расстрелять". 16 мая 1920 года приговор был исполнен...

Подводя итог этой необычной биографии, стоит всё же указать, что у "русской Жанны д'Арк" было существенное отличие от её французской "предшественницы": настоящая Жанна боролась с иностранными захватчиками своей страны. А Мария Бочкарёва, наоборот, звала на свою родину иностранных солдат: англичан, американцев... За что и поплатилась.