June 2nd, 2020

Генерал Туркул о дроздовцах

Несколько выдержек из книги Антона Васильевича Туркула "Дроздовцы в огне".

Немного информации об авторе из симпатизирующей ему Педивикии:

В 1918 году вступил в формируемую М. Г. Дроздовским в Румынии добровольческую бригаду.
С конца 1920 года, после эвакуации войск Врангеля из России, — в эмиграции в Галлиполи.
Переехал в Болгарию, где осенью 1923 года вместе с генералом В. К. Витковским формировал отряды из русских эмигрантов, принявших участие в подавлении коммунистического восстания в Болгарии.
В 1931 году со своей семьей эмигрировал во Францию. В эмиграции — издатель и редактор журнала «Доброволец». В 1931 году пытался организовать покушение на высланного из СССР Л. Д. Троцкого. С 1935 года — организатор и глава Русского Национального Союза Участников Войны (РНСУВ), который издавал свою газету «Сигнал». За свою деятельность по приказу генерала Миллера Туркул был исключён из РОВС. В апреле 1938 года был выслан из Франции по требованию французской контрразведки.
/От себя: это каким же подонком нужно быть, чтобы тебя даже из РОВС выгнали!/
В 1938—1939 годах жил в Берлине, затем в августе, после подписания советско-германского договора о ненападении переехал в Рим.
Незадолго до начала Второй мировой войны писал:
«Всякий удар по Коминтерну на территории СССР вызовет неизбежно взрыв противокоммунистических сил внутри страны. Нашим долгом будет присоединиться к этим силам. Мы будем добиваться тогда, чтобы где-нибудь, хоть на маленьком клочке русской земли, поднялось все же Русское трехцветное знамя» — «Сигнал», 1939, № 48.
[Читать далее]
В 1944 году, после личной встречи с А.А. Власовым, был зачислен в ряды РОА. В 1945 году — начальник управления формирования частей РОА и командир добровольческой бригады в Австрии - отдельный Корпус вооруженных сил КОНР.
В мае 1945 года был арестован союзниками. До 1947 года находился в заключении, затем жил под Мюнхеном.
В августе 1950 года вернулся к политической деятельности и организовал съезд ветеранов РОА под Шляйхсхеймом, где был избран председателем Комитета Объединённых Власовцев (КОВ), который возглавлял до смерти.
В ночь с 19-го на 20-е августа года в Мюнхене в Баварии, после операции, генерал-майор Антон Васильевич Туркул Похоронен на Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Итак, фрагменты книги:

Свой известный дневник Дроздовский начал на походе, и записи его дневника – заветы Дроздовского – сегодня живы так же, как и в те дни, когда мы по степям шли на Дон...
«Я весь в борьбе. И пусть война без конца, но война до победы. И мне кажется, что вдали я вижу слабое мерцание солнечных лучей. А сейчас я обрекающий и обреченный».
Обрекающий и обреченный. Он таким и был.
/От себя: ёжики понимали свою обречённость, но продолжали жрать кактус./
...
На походе мы встречали эшелоны германцев и австрийцев, тянувшиеся к югу. Под Каховкой германцы предложили нам свою помощь.
/От себя: странные они, эти германцы - только что прислали большевиков, чтобы те развалили Россиюшку, и тут же предлагают помощь белым против своих агентов./
...
В Мелитополе мы мобилизовали сапожников и портных, на складах военно-промышленного комитета нашли запасы защитного сукна, отлично оделись и обулись.
/От себя: то есть, попросту говоря, разграбили склады./
...
...на самом рассвете большевики подтянули подкрепления из Новочеркасска. В те мгновения боя, когда мы несли тяжелые потери, к Дроздовскому прискакали немецкие кавалеристы. Это были офицеры германского уланского полка, на рассвете подошедшего к Ростову. Германцы предложили свою помощь.
/От себя: и опять эти непоследовательные германцы.../
Когда мы с нашими ранеными проходили мимо, раздались короткие команды, слегка поволновались кони, перелязгнуло, сверкнуло оружие, и германский уланский полк отдал русским добровольцам воинскую честь. Тогда мы поняли, что война с Германией окончена.
/От себя: ну, наконец-то, дошло!/
...

...обнаружили палату, где лежало человек тридцать курсантов...
Курсантов начали приводить ко мне. Среди них ни одного раненого.
– Коммунисты?
– Так точно, – отвечали они один за другим с подчеркнутым равнодушием.
Все были коммунистами.
– Белых приходилось расстреливать?
– Приходилось.
Мои стрелки настаивали, чтобы их всех расстреляли. Курсантов вывели на двор, их было человек тридцать. Они поняли, что это конец. Побледнели, прижались друг к другу.
Один выступил вперед, взял под козырек, рука слегка дрожит:
– Нас вывели на расстрел, ваше превосходительство?
– Да.
– Разрешите нам спеть «Интернационал»?…
Я пристально посмотрел в эти серые русские глаза. Курсанту лет двадцать, смелое, худое лицо. Кто он? Кто был его отец? Как успели так растравить его молодую душу, что Бога, Россию – все заменил для него этот «Интернационал»? Он смотрит на меня. Свой, русский, московская курноса, Ванька или Федька, но какой зияющий провал – крови, интернационала, пролетариата, советской власти – между нами.
– Пойте, – сказал я. – В последний раз. Отпевайте себя «Интернационалом».
Выступил другой, лицо в веснушках, удалой парнишка, оскалены ровные белые зубы, щека исцарапана в кровь. Отдал мне честь:
– Ваше превосходительство, разрешите перед смертью покурить, хотя бы затяжку.
– Курите. Нам бы не дали, попадись мы вам в руки…
Они затягивались торопливыми, глубокими затяжками.
Быстро побросали окурки, как-то подтянулись, откуда-то из их глубины поднялся точно один глухой голос, воющий «Интернационал». От их предсмертного пения, в один голос, тусклого, у меня мурашки прошли по корням волос.
– С интернационалом воспрянет…
«Род людской» потонул в мгновенно грянувшем залпе.