July 1st, 2020

И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть III

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Антиеврейской политике и агитации власти соответствовало, часто обгоняя ее, ярко выраженное антисемитское течение в определенных кругах русского общества. Прежде всего вновь вышли на сцену старые деятели дореволюционного антисемитизма. Вновь выплыл пресловутый В. М. Пуришкевич, объезжавший юг России с лекциями, посвященными беспощадной вражде к еврейству. Им создана была «Народно-Государственная Партия», программа которой предусматривала объявление всех евреев иностранцами и всемирную борьбу с ними. Партия эта получила «солидную субсидию» от «Освага». Появились определенно погромного типа листки, вроде газетки «В Москву», — с подзаголовком: «Бери хворостину и гони жида в Палестину». Не менее известный священник Востоков основал «Братство Животворящего Креста», которое, по свидетельству А. И. Деникина, ставило своей целью, наряду с восстановлением абсолютной монархии, также «борьбу с жидомасонством». По свидетельству того же А. И. Деникина лозунг всех крайне правых группировок («самодержавие, православие и народность») «не осложнялся необычайно трудными вопросами положительного государственного и социального строительства, а сводился к простейшему и доступному массе, оголенному от внешних туманных покровов, императиву: — «Бей жидов, спасай Россию». «Императив» этот был тем более практически опасен, что, по сообщению информационной части «Освага» (в августе 1919 г.), эти крайние правые партии главное свое внимание обратили на армию, где «сосредоточена вся их активная агитационная работа». Ген. А. И. Деникин добавляет, что эта «их подпольная агитация оказывала несомненное влияние, в особенности среди неуравновешенной и мало разбиравшейся в политическом отношении части офицерства».
[Читать далее]Старый матерый антисемит В. В. Шульгин в своей газете «Киевлянин» открыл систематическую кампанию против евреев, огульно обвиняя их в большевизме, в том, что все комиссары — евреи, и подчеркивая, что евреи должны «выпить до дна искупительную чашу» за свои грехи. Откровенно угрожая еврейству погромами, В. В. Шульгин писал: «После всего, что было и чего вычеркнуть нельзя, для еврейства есть только один путь — это путь немедленного добровольного отказа евреев от участия в политической жизни России. За все, что сделано длинным списком евреев от Фрумина (киевского с.-р.) до Бронштейна-Троцкого... За это надо расплатиться. Мы предлагаем еврейству минимальную расплату; конечно, евреи нас не послушают и, конечно, заплатят гораздо дороже». И, в качестве практической программы обезврежения еврейского влияния, В. В. Шульгин предлагает власти целую систему мероприятий, которую та частью выполнила уже сама, частью начала выполнять по рецепту Шульгина: «Надо заставить евреев уйти от мест, которые они могут использовать во вред возрождающемуся русскому государству. Не должно быть евреев-офицеров, чиновников, судей. Надо стараться, чтобы не было евреев земских и городских гласных, а также служащих городу и земству». Благодаря тому, что «Киевлянин» пользовался особенными привилегиями по воинским частям, агитация эта естественно имела значительное влияние и сыграла немалую роль в киевском и других погромах.
Открыто и недвусмысленно антисемитским был построенный на основе церковных приходов «Союз русских национальных общин», провозглашавший в числе прочих лозунгов «национальную, свободную от «инородческого» капитала и участия кооперацию». В этой, по свидетельству ген. А. И. Деникина, «наиболее деятельной и, пожалуй, наиболее распространенной организации», сошлись видные антисемитски-погромные деятели: бывший редактор пресловутого «Колокола» В. М. Скворцов «своим единомыслием и соучастием тесно переплетал его с «Братством Животворящего Креста» (см. выше); прис. пов. Измайлов, мрачно правый, протягивал от Союза крепкие нити к Русскому Собранию (крайне правая партия, во главе с бывшим членом Государственной Думы Замысловским, ген. Комиссаровым и др.) и погромному листку «В Москву». Эта откровенная антисемитская организация пользовалась всемерным покровительством добровольческих властей, и еще в мае (1919 г.) Отдел пропаганды официально «признал Русские национальные общины, как образования желательные для совместных работ и сотрудничества»; а в конце октября ген. Батюшин «представил уже в Отдел Пропаганды обширный доклад с планом покрытия всей южной России, Сибири и даже Европы (эмиграция) «русскими национальными общинами», взяв за образец организации всемирный еврейский кагал».
Традиционное недоброжелательство к евреям обнаружила и официальная православная церковь. Когда к митрополиту Антонию обратились некоторые представители еврейского общества с просьбой выпустить воззвание с осуждением погромов, митрополит, по его собственному сообщению, «предложил им предварительно обратиться к своим единоверцам, чтобы они немедленно вышли из всех большевистских учреждений». Вместо подсказываемого «религией любви» осуждения убийств и насилий, православный пастырь косвенно оправдал погромы явно провокационным указанием на евреев, служащих в большевистских учреждениях.
Наряду с этими традиционно антисемитскими кругами, враждебное отношение к евреям стали обнаруживать круги, до сих пор ему чуждые и по своему прошлому к нему совершенно не склонные. Наиболее разительный пример тому дала партия Народной Свободы.
Партия Народной Свободы («Кадеты») имела установившуюся репутацию либерально-юдофильской. В ее состав входили и занимали в ней видное положение многие евреи…
В начале ноября 1919 года состоялось в Харькове совещание партии Народной Свободы... «Формального раскола не произошло», — заявил приехавший из Харькова председатель Киевского областного комитета к.-д. Л. Э. Чолганский. «Но обеспечение этого единства далось партии дорогой ценой: полной капитуляцией ее левого крыла и даже ее центра перед политикой тех ультра-«реалистических» течений, которые в Харькове пошли на блок с правыми...»
Этот крен направо нашел свое яркое выражение в резолюции, принятой Харьковским совещанием по еврейскому вопросу. Резолюция не содержит ни слова морального и политического возмущения или негодования по поводу разлившейся погромной волны. Заведомо умаляя размер и захват погромного шквала, говорит она просто о «происходящих еврейских погромах», не давая этими словами даже отдаленной характеристики угрожающе взметнувшейся погромной вакханалии... Единственным эпитетом, какой нашла кадетская конференция для квалифицирования и оценки этих погромов, является краткое и холодное заявление об их «недопустимости», и при этом «не только по соображениям человечности, но и с точки зрения великого дела, которому сейчас служит Добровольческая армия». Ограничив выражение своего отрицательного отношения к погромам этой «недопустимостью», кадетская конференция, вопреки установленным фактам, поспешила снять всякую ответственность за погромы с добровольческих властей: «Совещание отклоняет всякие подозрения в том, что эти насилия совершаются без достаточного противодействия со стороны полномочных властей, и первейшим долгом считает свидетельствовать о ряде актов и мер, принятых и принимаемых властью для предотвращения погромов и для защиты неповинного населения…». Считая, таким образом, своим «первейшим долгом» не негодующий протест против виновников и попустителей погромов, а их обеление и защиту, кадетская резолюция сочла нужным перейти от обороны к нападению и обратить ряд требований к разгромленному еврейству: «Сознательные и руководящие круги еврейства должны объявить беспощадную войну тем элементам еврейства, которые, активно участвуя в большевистском движении, творят преступное и злое дело... Русское еврейство должно понять, что вне безусловного и безоговорочного признания и поддержки национальной диктатуры и Добровольческой армии нет спасения».
Эта резолюция, косвенно перелагавшая ответственность за погромы с добровольческих властей на прогромленное еврейское население, произвела самое угнетающее впечатление во всей еврейской общественности…
Это «осторожное» и «спокойное» отношение к кровавой проблеме погромов прочно утвердилось среди значительной части прогрессивной русской интеллигенции. Характерным документом такого отношения может служить переписка группы харьковских русских общественных деятелей в лице Н. Н. Салтыкова, А. И. Фенина и М. И. Игнатищева с харьковской еврейской общиной по вопросу о совместной делегации по поводу погромов к командующему Добровольческой армией ген. Май-Маевскому. Русские общественные деятели выражали свое согласие принять участие в делегации, но они ставили условием, чтобы «беседа велась в тонах спокойных». «Центр тяжести нашей аргументации, — писали они — должен лежать не в подчеркивании, — это было бы нецелесообразно, так как не нужны для дела укоры, которые всегда оставляют неприятный осадок». Одновременно ставилось требование, чтобы представители общины заявили, что «очень сожалеют о том участии, которое принимают евреи в большевистском движении», «подтвердили готовность евреев активно содействовать Добрармии» и т. д…
Резолюция кадетской конференции и позиция харьковских общественных деятелей не остались единственным выражением крепнущих антиеврейских настроений в русской либеральной среде. Наиболее красноречивым выразителем «нового курса» в еврейском вопросе явился выходивший в Ростове н/Дону орган кадетской партии «Свободная Речь»...
Один из ближайших сотрудников «Свободной Речи» И. Наживин… выступил на столбцах газеты со статьей «К еврейской интеллигенции», в которой он с удовлетворением констатирует «несомненную наличность антисемитизма в русской интеллигенции. Этот антисемитизм был всегда. Но при царском режиме он парализовался нежеланием «бить лежачего». Тогда считали, что погромы «устраивает исключительно через своих агентов правительство». Но это была ошибка. Когда пала царская власть, погромы вспыхнули «с особой яростью». В чем причина этого факта? Найти их, по мнению Наживина, «очень легко, они у всех на виду». Это — «то горячее участие, которое приняла еврейская интеллигенция… в нашей все разрушившей революции... Это бесконечное обилие еврейских имен среди разрушителей России, надругавшихся над ней, это обилие евреев, или, точнее, отбросов еврейства в застенках разных чрезвычаек, во всех этих безобразных убийствах, начиная с омерзительного убийства несчастного государя и его семьи, все это режет глаз, все это приводит в бешенство русского человека, больно почувствовавшего позор родной земли». И Наживин ультимативно требует от евреев ухода от всяких «подлых выдумок социалистической мысли, убивающих жизнь». «Уходите, — требует он, — отовсюду, где вас видно, молчите, спрячьтесь»…
В следующем же номере напечатана была редакционная статья, выражающая уже не личное мнение отдельного — хотя и близкого — сотрудника, а коллективное мнение редакции. В характеристике отношения русского народа к евреям и в объяснении причин этого отношения редакция полностью согласна со своим сотрудником. Она считает, что после революции евреи больше — не «лежачие», что «долг русской совести по отношению к еврейству погашен отменой вероисповедных ограничений» и что, поэтому, об еврейском вопросе можно говорить без «прежней щепетильности, чуткости», можно говорить правду. А правда эта сводится: 1) к констатированию «неудержимого и быстрого роста антисемитизма, свидетелями которого мы являемся», и 2) к объяснению этого факта тем, что «евреи приняли исключительно выдающееся, качественно и количественно, участие в разрушении русского государства». Ответственность за антисемитизм, таким образом, по мнению кадетского органа, несут сами евреи. В чем выход? — И. Наживин предлагает объявить евреев иностранцами. Редакция «Свободной Речи» отвергает этот путь, хотя признает, что эта мысль «завоевывает популярность». Она выдвигает другую систему мероприятий: «Энергичная самодеятельность русского общества, основанная на безбоязненном утверждении верховенства национальной культуры. Церковно-приходское объединение, создание русских банков, русской кооперации, русской печати — вот те средства, при помощи которых можно не только обороняться от вредных для русской государственности инородческих влияний, но и положительно развивать ее». Газета выдвигает, иначе говоря, лозунг национализации кредита, кооперации, печати, вытеснение евреев из всех отраслей, вплоть до бойкота, по польскому образцу, еврейских торговцев («предпочтение Иванову перед Зильбершатцем при покупке шапки»).
…в среде русского либерализма появился к этому времени органический порок известного оправдания антиеврейских выступлений и «мягкого» отношения к погромам, что было немыслимо в дореволюционную эпоху.
Нарастающие с разных сторон антисемитские настроения выразительно сказались при выборах в городские самоуправления, произведенные в некоторых пунктах по новому избирательному закону, утвержденному ген. Деникиным в марте 1919 г. Во всех таких пунктах вся избирательная кампания проходила под знаком борьбы с евреями. В Одессе, например (городе с 300-тысячным еврейским населением), организовался специальный «христианский блок», руководимый старыми антисемитами и черносотенцами. Вся кампания блока велась под лозунгами самого откровенного жидоедства, и это обеспечило ему блестящую победу: он провел в Городскую Думу более 2/3 общего числа гласных. То же имело место в Николаеве и других пунктах южного побережья.
Результаты такой «победы» не замедлили сказаться. Новые Городские Управы стали открыто проводить антиеврейскую политику, увольняя с городской службы служащих евреев, отказывая в ассигновках еврейским учреждениям и т. д. В Одессе новый заведующий продовольственным отделом, гласный Багура, начал свою деятельность с увольнения около 200 евреев служащих отдела. Что здесь имелось в виду не обычное сокращение штатов, а специфически антиеврейская мера, явствует из того, что в то время, как среди служащих евреи составляли всего 4,3%, процент евреев среди уволенных достиг 85%. Воскрешен был старый дореволюционный «еврейский стол» и во главе его поставлен известный еврейский черносотенец Масюков, в свое время уволенный демократической Городской Управой. Стали настойчиво говорить о роспуске демократической еврейской общины и о реставрации всех дореволюционных еврейских учреждений: совета духовных правлений, института зажиточных и оседлых евреев. Вместо общинного хозяйственного управления коробочным сбором выдвинуто было предположение восстановить комиссию из деятелей дореволюционного времени.
Трибуна Городской Думы стала местом самых низкопробных и демагогических антисемитских выпадов. В чрезвычайном заседании Городской Думы от 25-го декабря 1919 г. один из главарей «Христианского блока» митрополит Платон в своем слове между прочим сказал: «Пройдет 3—4 года, и Ленин и Троцкий исчезнут. Наступит момент, когда потребуется пломбированный поезд, чтобы увезти коммунистов, если только к этому времени поезда и рельсы не будут истреблены еврейским Величеством Троцким». Гласный Багура выразился еще лапидарнее: «В Москве на троне, где прежде сидел монарх, теперь сидит парх». «В унисон с этими речами Городская Управа от имени Городской Думы выпустила прокламацию к населению города, где, повторяя уже сказанное в праздничном заседании, посылает недвусмысленные угрозы нехристианскому населению».
Несвободными от антисемитских настроений оказались также и некоторые рабочие круги, входившие в правые группировки. В Нежине (Черниговской губ.), в первом же после занятия города Добровольческой армией заседании Городской Думы потребовал слова из публики представитель рабочих профессиональных союзов Моляревский и заявил, что он уполномочен рабочими требовать, чтобы в организуемую городскую охрану не входили евреи; в противном случае рабочие откажутся от охраны города. В Киеве среди рабочих водного транспорта, варшавских верфей и главных мастерских Киевского ж. д. узла выявилось определенно реакционное течение, возглавляемое инженером Кирстой, который в одной из своих речей заявил: «Рабочим чужд коммунизм; комиссары — 15-летние мальчики и представители одной нации». В том же Киеве часть рабочих городских предприятий, руководимая инженером Кирстой, обратилась к губернатору с докладной запиской о своем тяжелом положении. В записке подчеркивается, что в городских предприятиях набраны несоразмерно большие штаты ненужных служащих, в большинстве «евреев, коммунистов и вредных деятелей». «Евреи и коммунисты, — заявляют эти рабочие, — все имеют, их всех наградила советская власть, у нас же полное разорение». Эта группа явно реакционно-настроенных рабочих, конечно, не выражала собой мнения всей рабочей массы, но самое это явление характерно для того антисемитского психоза, который охватил тогда различные круги нееврейского населения…
Автор написанных уже при большевиках, в высшей степени интересных и показательных записок о «Фастовской резне», учитель по профессии и местный общественный деятель И. Я. Берлянд, характеризуя еврейские настроения перед приходом добровольцев, пишет: «Только известная часть еврейского пролетариата была настроена коммунистически, остальные слои еврейства, состоявшие, главным образом, из мелких торговцев, ремесленников и людей либеральных профессий, были скорее буржуазно настроены и ждали прихода деникинцев с большим нетерпением, будучи уверены, что те принесут с собой принципы собственности, свободной торговли, свободы слова и вообще тот порядок, который составляет отличительную черту буржуазной республики». В частном письме из Фастова на имя Л. Г. в Киеве фастовский еврейский общественный деятель Э. Г. писал тогда: «Вступили Деникинцы. Вы понимаете, конечно, с каким нетерпением их ждали после повстанческих частей, как огромному большинству еврейского населения казалось, что вот она грядет, наконец, настоящая власть, что пришел конец ужасам и испытаниям». Студент Б. так характеризовал настроения евреев в Чернигове перед занятием его добровольческими частями: «Политика советской власти, приводящая к обеднению еврейских масс, вызвала в широких еврейских кругах большое недовольство советской властью, и в еврейской среде с нетерпением ожидали добровольцев. Верили, что они приносят с собой истинное избавление. Правда, большевистская пресса сообщала о нехорошем поведении деникинцев в отношении евреев, — но это считали за один из обычных большевистских обманов. Вера в либерализм Деникина была так велика, что не верили даже отдельным лицам, случайно прорывавшимся сквозь фронт и рисовавшим положение в нежелательных красках... Не хотели верить даже письмам, приходившим «с той стороны», в которых жаловались на добровольцев». В гор. Остер (Черниговской губ.), как сообщает в заявлении на имя центрального еврейского комитета помощи местный житель М. А. Г., большевики «за время своего пребывания сильно разорили местное население, особенно еврейское торговое, налагая непосильные контрибуции, организуя повальное лишение населения белья, платья и всего необходимого. Все население, и еврейское в том числе, ждало Добровольческую армию с крайним нетерпением и видело в ней избавительницу от ужасного большевистского режима». В маленьком Кагарлыке (Киевской губ.) — свидетельствует местный житель Ц. К. — «местное еврейское население радовалось прибытию новой власти, видя в добровольцах своих избавителей и надеясь, что рассеется страх перед погромами». Автор обстоятельного и интересного доклада о погроме в Нежине X. Гофман вполне определенно характеризует настроение местного еврейства перед приходом деникинцев: «В период власти большевиков Нежин очутился под гнетом Чека. Особенно страдало от этого гнета еврейское население. Ни один еврейский дом не избегнул обыска. Много еврейского добра было забрано и распродано. Можно сказать, что всю наложенную контрибуцию уплатили евреи. Много евреев томилось в тюрьмах в качестве заложников; среди них был также нежинский раввин Хейн, пользовавшийся симпатиями всего населения... Одним словом, еврейское население сильно страдало от большевистского режима и нетерпеливо ожидало освобождения Нежина от большевиков. После занятия добровольцами Харькова еврейское население следило за их быстрым продвижением вперед и ждало с нетерпением вступления добровольцев в Нежин». То же настроение господствовало и в маленьком местечке Кобище под Нежиным: «При большевистской власти они (евреи) страдали наравне с прочим населением. Нельзя было свободно заниматься торговлей, и евреи с нетерпением ждали момента, когда каждый сможет заняться своим делом. Когда Добровольческая армия стала приближаться к местечку, евреи обрадовались предстоящему избавлению от большевиков. Появилась надежда на новую жизнь, на возможность свободной торговли, когда не надо будет прятаться и бояться, чтобы не обвинили в принадлежности к буржуям». В весьма откровенной и не стесняющейся в резких выражениях по адресу добровольцев докладной записке на имя начальника Каневского уезда исполняющий обязанности Богуславского общественного раввина, рисуя мытарства еврейского населения гор. Богуслава (Киевск. губ), при советской власти, писал: «Стоном стонало еврейское население и страдало от них (большевиков) вдвойне: и как евреи, и как буржуазия. Причем каждый мелкий ткач-кустарь считался фабрикантом, а каждый мешочник — купцом». Неудивительно, что евреи «ожидали прихода деникинцев» и «были уверены, что новая власть принесет им, наконец, спокойствие и порядок»…
/От себя: это для тех, кто утверждает, что советская власть была для евреев источником льгот и преференций./
В целом ряде городов еврейское население, движимое частью искренними чувствами, частью рожденным сведениями об антиеврейских погромах стремлением расположить к себе новую власть, встречало даже вступающие добровольческие части специальными приветственными депутациями, хлебом-солью и т. д.
Результаты от этих депутаций и приветствий получались, однако, неизменно, самые печальные.
В Екатеринославе местная еврейская община постановила специальной делегацией участвовать в торжественной встрече новой власти. О том, что из этого вышло, красноречиво рассказал на сионистской конференции в Балаклаве инж. М. С. Брук: «В качестве председателя еврейской общины я отправился на Соборную площадь вместе с духовным и казенным раввином. В толпе необычайное волнение и брань по адресу жидов. Один из распорядителей посоветовал нам уйти. Но было поздно. Через 10 минут нас вызвал офицер и предложил уйти: «Не надо ваших приветствий». По дороге нас перехватили казаки и повели в сторону, где находился большой отряд казаков во главе с офицером, и началась жестокая травля и угрозы но нашему адресу…»
Гораздо более печальная судьба постигла подобные попытки в других местах, особенно в местечках. Здесь еврейские делегации, вместо того, чтобы смягчить новую власть, являлись для нее лишь удобным поводом к погрому. С самих «делегатов» грабеж и насилия обычно и начинались.
В Кагарлыке (Киевск. губ.) «депутация от еврейского населения была благосклонно встречена начальником отряда. Однако не успел начальник отряда отвернуться, как солдаты его тут же ограбили всех членов депутации». В местечке Юзефполь (Подольск. губ.) евреи выслали навстречу добровольческим частям депутацию с хлебом-солью, золотыми часами и 50.000 руб. Командовавший добровольцами генерал все принял и обещал, что убивать не будут. Но самую депутацию тут же ограбили дочиста, одежду и даже брюки сняли; вслед затем начался трехдневный грабеж. В селе Кальниболот (Херсонской губ.) евреи, наученные горьким опытом, попрятались при приходе добровольцев. Лишь один известный в селе богатый еврей И. О., уверенный, по-видимому, что его социальное положение гарантирует его от подозрений в большевизме, вышел с хлебом-солью навстречу входившему отряду. «В ответ на приветствие последовали удары по голове саблей в ножнах. Пострадавший еле спасся». В местечке Кобище (Черниговск. губ.) евреи, испытав много тяжелого во время господства большевиков и в переходный период безвластия после ухода советских войск, «будучи уверенными в благожелательном отношении добровольцев, отправили к вокзалу двух лиц 3. К. и Н. К., чтобы ознакомить прибывших с положением евреев и просить принять меры к возвращению награбленного. Этих двух евреев задержали, раздели донага и жестоко избили». В местечке Макарове (Киевск. губ.) «при вступлении разведочного отряда Добрармии навстречу вышли делегации с хлебом-солью как от христианского населения, так и от остатка еврейского населения местечка (уцелевшего после погромов банд Мордалевича, Матвеенко и местных крестьян), причем еврейская делегация состояла исключительно из стариков 60 и 70-летнего возраста. К христианской делегации подъехал офицер. Заметив стоявшую поодаль еврейскую делегацию, он спросил: «А что там за чучела стоят?» Старики евреи были в длинных кафтанах. Узнав, что это делегация от евреев, он откомандировал к ним двух-трех из бывших с ним солдат, которые стали избивать членов еврейской делегации шашками сначала в ножнах, а потом наголо. В результате почти все члены делегации (17) были изрублены до смерти». В Остре (Черниговской губ.) вступивший в город Якутский полк отнесся к евреям крайне враждебно. Когда явилась делегация от евреев, то комендант города прогнал ее. Печально окончилась и радушная встреча, устроенная добровольческому отряду евреями местечки Паволочь (Киевск. губернии). После устроенного на квартире местного еврея Н. обеда для солдат и офицеров, начались обыски и грабежи. В Хороле (Полт. губ.) вступавший добровольческий отряд приветствовали местный казенный раввин и старик 70 лет, купец М. М. В ответ на приветствие последний был жестоко избит нагайками. В Борисполе (Полт. губ.), когда местные евреи, желая поднести хлеб-соль, спрашивали у вступивших казаков, где полковник, те отвечали, что он едет сзади, прибавляя при этом: «Хлеб-соль вам не поможет, жидовские морды».
И действительно, не помогали. Ни одна, самая радушная встреча Добровольческой армии ни разу не оберегла ни одно еврейское местечко от погрома или даже хотя бы отчасти не смягчила погромного разгула.



И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть IV

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Месяцы июнь-июль были своего рода подготовительным периодом добровольческих погромов. Добровольцы словно пробовали, нащупывали погромные возможности. Эта своеобразная «погромная разведка» дала вполне удовлетворительные результаты. Она прочно утвердила сознание дозволенности и безнаказанности грабежей и насилий, разожгла жажду наживы и звериные инстинкты, приучила к виду еврейской крови и внушила вкус к еврейскому имуществу. Непрекращающиеся военные успехи Добровольческой армии укрепили чувство самоуверенности и уверенность в конечной победе и позволили пренебречь настроениями населения и мнением «Европы». И когда победоносная армия вступила в августе 1919 года в западную часть Полтавской губернии, южную часть Черниговской и восточную часть Киевской губ., а в сентябре заняла последние две губернии целиком, погромы приняли небывало массовый и кровавый характер. Начинается новый, основной и по количественному захвату, по продолжительности и качественной напряженности, самый разрушительный период добровольческой погромной волны.
[Читать далее]
При всем бесконечном арифметическом разнообразии погромной практики этого периода, материалы дают картину изумительной повторяемости основных черт добровольческих погромов, наводят на ряд почти алгебраических обобщений. Рассказывать один погром за другим — значило бы бесконечно варьировать один и тот же основной типический мотив, в разных комбинациях слагающийся из одних и тех же составных частей. Картина погрома была, в существенных чертах, почти повсеместно одна и та же.
Вообще говоря, зачинщики погромов даже не искали особенного повода. Войска приходили в еврейские поселения с готовым намерением убивать и грабить и не нуждались в каких-либо специальных поводах к погрому. Лишь изредка те или иные добровольческие власти пытались «делу дать законный вид и толк», создать, по крайней мере, видимость объяснения и оправдания погрому, переложить непосредственную вину за его возникновение на самое еврейское население. Для этого замышлялись, подтасовывались или фабриковались «факты» о якобы активном враждебном отношении местных евреев к добровольческим частям, о стрельбе по ним и т. д. Делалось это, впрочем, крайне редко. Из общего числа известных нам случаев еврейских погромов, учиненных добровольцами, едва лишь в шести пунктах власти и антиеврейские круги дали себе труд сфабриковать такие «факты».
Производилось это, однако, обычно крайне неумело. Разоблачить ложность этих наветов не представляло труда. Но эта разоблачительная работа была в значительной мере бесцельна. Официально пущенный навет успевал сделать свое дело, сгущал погромную атмосферу, и опровержение его — задним числом и из частных источников — естественно не могло возыметь должного действия. К услугам распространителей навета были все возможности; опровержения же либо игнорировались властью, либо просто подавлялись.
Обычно обвинения в стрельбе евреев по добровольцам приурочивались к моментам вынужденного временного оставления добровольческими частями города под давлением Красной армии. В такой смутный переходный момент очень легко было возложить на любую часть населения ответственность за чьи угодно действия…
Во всех этих случаях неизвестны авторы обвинений, не указано ни одного факта. И в этом было, быть может, самое страшное, самое зловещее. Потому что не перед кем и не в чем было оправдываться, доказывать, опровергать. Кто-то безымянный пускал провокационный слух. Эта провокация делала свое злое дело, возбуждала умы, давала тень оправдания насилиям. Бороться же с ней было немыслимо, ибо она была неуловима и неосязаема, обща и расплывчата…
Единственным, насколько нам известно, городом, где обвинение в еврейской стрельбе по добровольческим частям было выдвинуто открыто и публично, в конкретной форме, допускающей проверку, был Киев. 1-го октября 1919 г., добровольцы под давлением большевиков оказались вынужденными очистить город. 5-го октября они выбили большевиков из города и вновь заняли Киев. Тогда началась газетная и официальная травля евреев за обстрел из окон отступающих добровольцев. Первый пустил эту легенду в публичный оборот уличный листок «Вечерние Огни», орган какого-то таинственного «Союза Освобождения России», выходивший под редакцией Калинникова. В номерах от 5-го, 6-го и 7-го октября газета напечатала ряд списков, с указанием улиц и номеров домов, откуда стрельба производилась, — «преимущественно евреями». Перечислен был и ряд случаев расстрела евреев за такую стрельбу. При этом газета уверенно ссылалась на то, что сведения эти получены ею из «официальных источников»... Одновременно с «Вечерними Огнями» организовал аналогичную травлю и орган В. Шульгина «Киевлянин». В первом же номере, вышедшем по обратном занятии Киева Добровольческой армией, газета опубликовала информационную статью: «1—4 октября в Киеве», в которой сообщалось, что большевикам «усердно содействовало местное еврейское население, открывшее беспорядочную стрельбу по отходящим добровольческим частям», причем «особенно активное участие принимали боевые организации еврейских партий, так называемая самооборона, имевшая в своем распоряжении пулеметы и ручные гранаты». Далее указывается ряд «зарегистрированных возмутительных случаев стрельбы из засад и разных видов шпионажа» и сообщается, что пойманы и расстреляны «евреи, стрелявшие из пулемета с Никольской церкви и убившие 15 офицеров, врач-венеролог Грубер, стрелявший из дома по Лютеранской улице, две еврейки, сообщавшие по тайному телефону, установленному на крыше дома, сведения о передвижении добровольческих частей, и десятки других евреев и евреек, пойманных с пулеметами и ручными бомбами».
Этот навет нашел себе, наконец, убежище и в бюллетенях правительственного «Освага», который в разосланной циркулярной телеграмме во многом почти дословно (только в общей форме, без указания имен и конкретных случаев) повторил сообщение «Киевлянина»...
На сей раз обвинение носило вполне конкретный характер. Этим оно, с одной стороны, конечно, много выиграло, в первый момент, во внешней убедительности, и действительно сыграло роковую роль в киевском погроме. С другой стороны, именно в этой конкретности и крылась его уязвимая сторона: оно поддавалось проверке. И эта проверка была произведена. «Лига борьбы с антисемитизмом», совместно с представителями ряда русских общественных организации, произвела тщательное расследование всех перечисленных «Вечерними Огнями» случаев и с неопровержимой убедительностью установила абсолютную неосновательность, а порой заведомую вздорность этих фактов. Ни один из них не оказался хотя бы отдаленно соответствующим действительности.
Результаты своего обследования «Лига борьбы с антисемитизмом», в виде специального плаката, расклеила по всему городу. «Вечерние Огни» вынуждены были промолчать в ответ на это публичное обличение их во лжи. «Официальность» их источников оказалась мнимой... Более того, именно самой власти суждено было, против своего желания, продемонстрировать всю безосновательность всяких обвинений еврейского населения в стрельбе из окон. Приказом Главноначальствующего Киевской области образована была, под председательством ген. Гуляева, специальная «комиссия для расследования случаев враждебного отношения к Добровольческой армии в дни 1—5 октября». Казалось бы, те лица, которые снабдили материалом редакцию «Вечерних Огней» (ген. Пестич, чины уголовного розыска, Государственной Стражи, батареи ... артиллерийской бригады, частей с... полка и т. д.), должны были бы поспешить дать соответствующие уличающие показания этой комиссии ген. Гуляева. Этого именно и не случилось. «Официальные источники», на которые ссылались «Вечерние Огни», предпочли молчать, и в комиссию поступали одни лишь обывательские доносы. Этого не могла скрыть сама власть, и спустя 3 недели командующий войсками Киевской области ген. Драгомиров в специальном приказе от 26-го октября, за № 80, горько жалуется, что «в то время, когда в эту комиссию начал поступать значительный материал от лиц, не принадлежащих к составу армии, офицеры войсковых частей и управлений продолжают высказывать недоверие означенной комиссии, и до сего времени по вызову сенатора Гуляева ни один из офицеров не прибыл в комиссию для снятия с него показаний»…
Совершенно независимо, однако, от истинности или ложности всех обвинений евреев в стрельбе и прочих враждебных действиях по отношению к Добровольческой армии, глубоко ошибочным было бы видеть в этих обвинениях действительные причины или хотя бы поводы к погрому. Всюду погром был предрешен и начинался до того, как пускался в оборот провокационный слух, и даже до того, как вообще могли иметь место те «факты», в которых обвиняли еврейское население. В Фастове погром шел, начиная с 15-го августа по 8-ое сентября, без всякого повода. Лишь 9-го сентября утром большевики на несколько часов заняли город, — причем казаки, возвращаясь в Фастов, начали погром еще до того, как могли узнать что-нибудь о поведении еврейского населения при большевиках: уже у самого вокзала подожгли они первый еврейский дом Ребчинского. В Киеве погром висел в воздухе еще до прихода большевиков и изобретения версии о «еврейской стрельбе из окон». «Уже 1-го октября, в первый день внезапного приближения большевиков к городу, стали распространяться слухи, что перед своим уходом Добровольческая армия расправится с евреями».
Поводов не требовалось. Еврейское население было наперед обречено на поток и разграбление. При этом на добровольческих погромах этого периода лежал ярко выраженный специфический отпечаток, присущий им одним и ярко выделяющий их из общей массы погромов этих кровавых годов. Почти трехлетняя погромная практика выработала к тому времени на Украине определенные типы погромных приемов. С значительным приближением к точности можно говорить о том, что одни методы и формы погрома присущи по преимуществу петлюровцам, другие — добровольцам, еще другие — повстанческим бандам. Убийства, ранения, пытки и издевательства, изнасилования, грабеж, пожары, контрибуции, кощунства — все эти элементы совершенно своеобразно комбинируются в погромах этого периода.
По количеству жертв добровольческие погромы являются одними из самых кровавых. Почти каждый погром, учиненный добровольческими частями, отмечен десятками или сотнями убитых или замученных насмерть. Имеющиеся материалы особо выделяют и подчеркивают те несколько считанных случаев, когда погром обошелся без убийств. Во всех остальных пунктах убийства неизменно сопровождали погромную практику Добровольческой армии, принимая в ряде городов и местечек небывало огромный масштаб и жестокий характер.
По числу жертв на первом месте стоит многострадальный Фастов. «До вечера 12-го сентября нашим пунктом Красного Креста было зарегистрировано 690 убитых», — сообщает христианка-фельдшерица А. И. Николаиди. «В субботу, 14-го, к вечеру было зарегистрировано 1036 убитых». До 13-го сентября было предано земле 312 жертв, а до 18-го было на еврейском кладбище похоронено уже 550 трупов. Но этим, конечно, число жертв далеко не ограничивается. Масса трупов сгорело, многие были рассечены на части. «Каждая раскопка пожарища дает обгорелые кости, детские черепа и следы погибших». «Около некоторых погоревших домов чувствуется трупный запах. Часто на месте пожара находят кости, неизвестно чьи. Многих лиц родственники не находят ни в числе живых, ни мертвых. Несколько трупов в овраге за молитвенным домом поели свиньи и собаки». Общее число погибших здесь оценивается в 1300—1500 человек. В Смеле (Киевск. губ.) два добровольческих погрома (августовский и декабрьский) дали 129 убитых. В Монастырище (Киевск. губ.) убитых насчитывалось св. 120. В Кривом Озере (Под. губ.) с точностью выяснено 400 похороненных трупов; кроме того «похоронено отдельных черепов 36, затем отдельных костей несколько мешков, останков съеденных собаками около 100». В Макарове (Киевск. губ.) было убито около 100 человек. В Боярке (Киевск. губ.) из 250—500 душ еврейского населения вырезано 60 человек. В местечке Сарны-Охримово (Киевск. губ.) было за 2 дня убито 150 человек. В Черкассах (Киевск. губ.) зарегистрировано 129 убитых во время одного только первого погрома 6-го августа 1919 г. (осталось 70 сирот); второй (в декабре) был еще кровавее. В Козлове (Тамбовск. губ.) из 800 душ еврейского населения вырезано 100. В Хащеватом (Подольской губ.) убито тоже до 70 человек. В Белой Церкви погибло от погрома только в августе 60 чел. и т. д.
Несоразмерно большой процент среди убитых составляют старики, женщины и дети. Молодежи, взрослым, здоровым удавалось в большинстве случаев все же скрыться, спрятаться, бежать. Оставались дома «старый да малый», наименее подвижной элемент. Многих успокаивала уверенность, что стариков и детей не тронут. За эту уверенность поплатились жизнью сотни людей.
Вот пример: 37 убитых в Богуславе (Киевск. губ.) были преимущественно женщины и старики. Из списка 24 убитых в Борзне (Черн. губ.) 9 старше 50 лет. В Ивангороде (Киевск. губ.) повешены 7 евреев — все в возрасте от 60 до 85 лет. Из имеющегося списка 66 убитых в м. Хащеватом 14 старше 50 лет. В еврейской земледельческой колонии Кадлубицкой, близ Фастова, где были вырезаны все оставшиеся в колонии евреи-колонисты в количестве 23 человек, большинство убитых составляли старики и калеки (трое 80-летних, двое — 75-летних, двое — 60-летних, пятеро в возрасте от 50 до 60 лет и т. д.. Из 41 убитого в Россаве (Киевской губ.) 12 женщин; 14 были старше 50 лет. В Киеве среди убитых 1—5 октября 294 евреев много женщин и стариков. В Боярке (Киевск. губ.) «убито больше всего стариков и взрослых женщин, так как молодежь успела скрыться». В Макарове (Киевск. губ.) убиты были даже содержавшиеся в местной богадельне 8 стариков-евреев.
Не щадили и детей. Из убитых в Гришином пер. в Черкассах 23 человек было 8 детей. Обследовавший фастовский погром прис. пов. И. Деревенский видел у письмоводителя пристава список похороненных, содержащий фамилии двух 6-месячных детей — Аврума Слободского и Рувина Коника. В списке убитых в м. Александровке (Киевск. губ.) числится 7 малолетних. В Россаве 15-летний мальчик Меер Гольдберг был задушен руками, а другой — Рогачевский — застрелен на глазах родителей. В Джурине (Под. губ.) «дроздовцы» саблей снесли череп годовалому ребенку.
Убийства происходили открыто и часто организованно, по определенному плану. Вот типичное описание этой «охоты за людьми» в м. Россаве (Киевск. губ.): «Казаки рыскали по всем квартирам с диким криком, беспрерывно стреляли, рубили и убивали мужчин, женщин и детей, как спрятавшихся в некоторых квартирах, так и бегавших по улицам, раздетых догола и полоумных. Очевидцы, чудом спасшиеся в этот кошмарный вечер (15-го августа), рисуют следующую картину: какая-нибудь толпа казаков выгоняет прикладами и штыками прячущихся стариков, женщин и детей на улицу (те, кто помоложе и посмелее, еще днем разбежались в поле и в другие места); навстречу уже бежит другая волна казаков, которая расстреливает, убивает и рубит шашками и штыками голых, обезумевших евреев, стариков и детей»... Другую картину рисует обследовавший погром в местечке Боярке (Киевск. губ.) Ив. Деревенский: в первый день (25-го августа) с утра грабили, но еще не убивали. «Однако достаточно было произойти где-то на улице первому случаю убийства еврея, как громилы пошли с определенным лозунгом — убивать евреев, всех до одного, кто бы ни встретился. Но и эта система была вскоре изменена: по улицам Боярки проскакал какой-то растрепанный солдат, приказавший евреев не убивать на улице и в домах, а ловить и обязательно вести в «штаб». Началась ловля живых людей, в то время как погром не прекращался. Пойманным связывали руки назад — а иногда и без связывания — и вели к вокзалу. Тут на пригорке, около вокзала, за кустами, сидел какой-то «штаб», состоявший из тех же громил-солдат. Что там делали в этом «штабе» — никому в точности неизвестно, потому что ни один еврей живым из штаба не вышел. Некоторых расстреливали тут же, а большинство отводилось за вокзал, в поле, и расстреливалось на поляне». Таким образом, убиты были в «штабе» в воскресенье 25-го — 22 человека, а в поле — около 20. Убивали просто на улице, без всякого особенного повода. В Фастове, — рассказывает Ив. Деревенский — «по местечку открыто ходили группы казаков, останавливали евреев на улице. Иногда просто спрашивали: «ты жид?» и пускали пулю в лоб; но чаще предварительно обыскивали, даже раздевали догола и в таком виде тут же на улице расстреливали».
Орудием убийства обыкновенно служила шашка и вообще холодное оружие. «Все убийства произведены были преимущественно холодным оружием — снимались черепа шашками», — сообщает бывш. председатель совета Борзненской еврейской общины Я. М. Расновский. В Александровке (Киевской губ.) «деникинцы устроили варварскую резню евреев холодным оружием». Даже тогда, когда убийцы пользовались винтовкой, они не удостаивали своих жертв более, чем одной пули. Бывший очевидцем убийства еврея Соловина в Смеле Г. Дубинский рассказывает: «Соловин бежал по улице. За ним раздался выстрел. Он упал раненый. Подбежало два чеченца. Раздался сухой удар; это был удар прикладом по голове раненого. Храп. «Бей еще раз» — послышался голос. Еще раз раздался удар приклада и за ним голос: «Вот и довольно», — и все стихло».
Убийства производились с неописуемой жестокостью. Убийцы не довольствовались обычными способами; они калечили и уродовали свои жертвы, рубили их на части, изрезывали. В Ельце «почти все трупы были зверски изуродованы, черепа снесены, ноги и руки переломаны, груди у девушек срезаны. Узнаны они были своими близкими лишь по особым приметам в одежде». «Над жертвами раньше издевались, а потом их убивали самым зверским образом. Одна женщина оказалась изрубленной», — читаем в сообщении из Александровки (Киевск. губ.). В Яблонове (Полт. губ.) торговца Белкина привязали за шею к лошадиному хвосту и тащили через все местечко к предместью — Загребенью, нанося ему сабельные удары. В Бирюче (Воронежск. губ.) добровольцы, выбив вторично большевиков, арестовали ряд евреев... Все они обвинялись — кто в выдаче добровольца большевикам, кто просто в сношениях с ними, кто в том, что сын его служит в Красной армии. В результате все они были выведены в поле и убиты. При этом Гейтнеру предварительно вспороли живот и сняли череп, Корницкому сперва отрезали ноги, труп же Тайгера был настолько обезображен, что его с трудом можно было опознать. В Смеле несколько казаков ворвались в дом к старику Раму, схватили его за бороду, шашкой отрубили ему голову и положили ее у его ног. С утонченной жестокостью расправились добровольцы волчанского отряда с группой в 5 захваченных евреев и в Монастырище (Киевск. губ.). Они втащили свои жертвы на балкон высокого дома, охватили одной веревкой и сбросили с балкона. Несчастные пытались ухватиться за доски балкона, но казаки отрубили им руки шашками. Один из пятерых во время падения был удавлен веревкой, второй сорвался с нее и на коленях умолял казаков о пощаде. Но казаки зарубили его шашками. Трое остальных притворились мертвыми, и это их спасло.
Спасения жертвам не было. Когда в Боярках один из повешенных добровольцами на дереве близ вокзала сорвался с петли, — он был пристрелен солдатами. Часто убийство было, по-видимому, самоцелью. В Смеле (Киевск. губ.), рассказывает Г. Дубинский, в доме Партерского «деникинцы повесили молодого человека. Они не желали никаких денег и повесили его просто так, для «удовольствия», из кровавого сладострастия и зверского садизма».
Убирать трупы было некому. Добровольцы об этом не заботились. Христианское население частью избегало брать на себя эту тяжелую обязанность, частью просто боялось. Терроризованное же еврейское население во все время погрома пряталось по всем мыслимым закоулкам; показаться на улице значило идти на верную смерть, и многие действительно заплатили жизнью за попытку предать убитых погребению. Обычно трупы лежали неубранными в течение всего погрома, придавая местечку бесконечно жуткий вид сплошного кладбища, заражая воздух и являясь добычей свиней и собак. Фельдшерица А. И. Николаиди рисует такую картину уже сравнительно «спокойного» дня в Фастове: «Всюду валялись неподобранными трупы убитых евреев. На двух площадях — около костела и между базаром и Земской больницей — было до 100 трупов (исключительно мужчины). Несмотря на беспрерывно шнырявшие по улицам носилки, на которых старики-евреи уносили убитых по направлению к синагоге, многочисленные жертвы погрома продолжали оставаться неубранными. Возле костела на моих глазах свинья терзала труп одного из убитых евреев. Из окна одного подвала торчали окровавленные лохмотья. Я подошла и посмотрела в окно: в пустой комнате, на полу, лежал окровавленный труп еврея с простреленной головой». То же имело место в Макарове (Киевск. губ.): «трупы убитых евреев валялись неубранными на улицах, собаки и свиньи грызли им головы,» — рассказывает очевидец. В Кривом Озере (Подольск. губ.) было похоронено около 100 «останков съеденных собаками».
Как это ни покажется, на первый взгляд, странным, но количество раненых было при добровольческих погромах обычно меньшим или всего лишь немного большим, чем количество убитых. Погром производился добровольческими частями с такой безграничной озлобленной жестокостью, что их не удовлетворяло простое ранение своих жертв: кто попадался им в руки, того обычно убивали. Так, в Фастове, где убитых было до 1300—1500, число раненых не превышало 300—400. В Черкассах при 129 убитых было 202 раненых. Лишь в отдельных пунктах число раненых вырастает до трехзначных чисел…
Все эти цифры относятся к более или менее серьезно раненым. «Избитые в счет не идут», — пишет автор сообщения из Монастырища. Если же присчитать всех, так или иначе физически пострадавших при погроме, то число их оказывается в целом ряде пунктов равным числу всех евреев — жителей местечка. «В городе нет ни одного еврея, который не был бы ранен в голову, лицо, или какую-нибудь часть тела», — пишут из Каменки (Киевок. губ.) центральному бюро сионистской организации в Киеве. «Избитых очень много», — докладывает посланная Лубенским воинским начальником в Яблоново (Полт. губ.) следственная комиссия: «очень редки лица, на которых не было бы кровоподтеков и рубцов».
В условиях погромного быта ранения почти всегда оканчивались смертью пострадавших. Они были обычно тяжелые, опасные для жизни. Из 1000 раненых в Монастырище «большинство были тяжелораненые». До 20% ран были смертельны, — констатирует на основании своей практики д-р Гандлевский в Смеле. Из 210 раненых в Томашполе 60 ранений были тяжелыми. Смертность среди пострадавших была огромная. Многие умирали от ран еще в течение самого погрома, так как помощи не было ниоткуда. Даже в тех местностях, где имелись перевязочные пункты (Фастов), ими могли воспользоваться только легкораненые. За 10 сентября, рассказывает фельдшерица А. И. Николаиди, «через наш пункт (перевязочный пункт Красного Креста) прошло 27—30 пострадавших, почти исключительно женщин и детей. Явившиеся на пункт все были легкораненые, которым было под силу добраться до пункта без посторонней помощи. Ранения были от огнестрельного оружия — простреленные головы, руки, ноги; были также изрубленные шашками». Но и по окончании самого погрома смертность не уменьшалась. Лишения, голод, отсутствие медицинской помощи, эпидемии делали свое дело. В Кривом Озере (Подольской губ.) 50% раненых умерло; ежедневно умирало от 6 до 10 человек. В м. Сарны-Охримово почти все 200 раненых погибли, так как в местечке свирепствовал тиф. «Каждый день среди раненых наблюдаются смертные случаи», — констатирует обследовавший Фастов Ив. Деревенский. Реально в погромной обстановке ранения были лишь отсрочкой смерти.