July 2nd, 2020

И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть V

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Самой характерной и жуткой чертой добровольческих погромов являются принявшие совершенно небывалый, массовой и жестокий характер изнасилования. В качестве сопутствующего явления изнасилования были свойственны в большей или меньшей степени всем погромам на Украине, начиная с 1919 года. Погромная волна 1917 — 1918 гг. их почти не знала. Но погромный взрыв 1919 г. принес с собою в качестве одной из форм и изнасилования. В сравнительно незначительном размере характеризуются ими «петлюровские погромы», устроенные регулярными частями украинской армии. Чаще сопровождают они налеты многочисленных повстанческих банд. Но во всех этих погромах изнасилования играли все же случайную, второстепенную роль. В самостоятельную и значительную по объему и напряженности отрасль погромной практики выросли изнасилования лишь при добровольческих погромах. Добровольческая армия имеет все основания считать эту область погромного дела своим специфическим, специальным изобретением и достоянием. В кошмарной летописи добровольческих погромов изнасилования, быть может, — самая жуткая страница.
Бросается в глаза, прежде всего, совершенно исключительный количественный размах изнасилований. Конечно, получить сколько-нибудь исчерпывающие и достоверные цифры о количестве изнасилованных совершенно невозможно. Сами пострадавшие, их родные, близкие, знакомые, естественно, тщательнейшим образом скрывали происшедшее несчастье. При опросах и обследованиях об этом всячески умалчивали. К врачам и в лечебницы старались до последней возможности не обращаться. Сколько-нибудь точных цифр поэтому не имеется. Те же, которые имеются, несомненно преуменьшены. Так, в Кременчуге женской лечебницей зарегистрировано всего 14 случаев медицинской подачи помощи изнасилованным. Но это, по свидетельству бывш. кременчугского городского головы А. Санина, лишь потому, что многие обращались к частным врачам, огромное же большинство ни за какой медицинской помощью вообще ни к кому не обращалось. Действительное число изнасилованных А. Санин «по поверхностному подсчету», определяет в 600. В Черкассах (Киевск. губ.), где произведен был опрос ряда врачей, тоже выяснилось, что подавляющее большинство пострадавших скрывали свое несчастье, совершенно не обращались за врачебной помощью, и врачи часто совершенно случайно и по другому поводу узнавали об изнасиловании. Эпидемический врач 1-го района Шендаревский рассказывает, что, леча своих пациенток от сыпняка и других болезней, он по течению болезни узнавал про их несчастье. «Некоторые как будто случайно с тревогой выражали подозренье, не беременны ли они. Доктор на это отвечал вопросом: «А казаки не трогали?» И обыкновенно оказывалось, что это пострадавшие». И по оценке того же д-ра Шендаревского, при вступлении деникинцев ими было произведено до 600 изнасилований, а при уходе — не менее 200.
[Читать далее]
…почти во всех погромленных пунктах изнасилования занимают одно из центральных мест в отчетах, опросах, показаниях. Они носят массовый характер.
В м. Гостомеле (Киев. губ.) отступившие 12 сентября чеченские части «захватили с собою всех молодых женщин и, изнасиловав их, отпустили обратно». В Россаве (Киев. губ.) в вечер и ночь 15 августа «были изнасилованы более половины находившихся в местечке женщин». О шестистах изнасилованных в Кременчуге и восьмистах в Черкассах мы уже упоминали. В Борзне (Черн. губ.) проходившая конная часть, имевшая черное знамя с белым черепом на нем, в одну ночь с 9 (22) на 10 (23) сентября изнасиловала более 100 женщин. В Омеле (Киев. губ.) одна только женщина-врач О. Поляк зарегистрировала 50 обратившихся к ней изнасилованных женщин, д-ром Добровольским зарегистрировано 34 случая изнасилования, другими врачами — еще 11 случаев. В Корсуни (Киев. губ.) следствие установило цифру в 30 изнасилованных во время погрома в августе 1919 г. и 20 — во время декабрьского отступления добровольцев. В Александровке (Киев. губ.) изнасиловано около 50 женщин, в Животове (Киев. губ.) — около 20, в Прилуках (Полгав. губ.) — до 40, в Ракитно (Киев. губ.) — до 100, в Богуславе — до 100, в Городище — более 40, в Джурине (Подольск. губ.) — до 60% всех женщин.
Изнасилования эти совершались совершенно открыто, часто среди белого дня, часто на улицах, на глазах у людей. Жуткую характерную картину рисует в своем сообщении корреспондент сионистской организации в Ростове н. Д. из колонии Равнополь (Мариупольского у.), занятой вторым Кубанским Партизанским полком: «Среди белого дня солдаты стали гоняться по улицам за женщинами, затаскивали в дома и насиловали на глазах мужей и отцов, беспощадно избивая последних за малейшую попытку защитить насилуемых»... К ночи в колонию наехали другие казаки для «охоты на жидовочек», как они сами выражались. Настала темная ночь. Избитое население, особенно женщины, попряталось в ямах, убежало и скрылось в хлебах. Начинался ночной кошмар. Каждые 15—20 минут в колонии поднимались раздирающие крики женщин и детей — то ночные охотники находили спрятавшуюся дичь». И Равнополь — не исключение в этом отношении. В Ракитно (Киев. губ.) девушку П. остановили днем на улице, вблизи волостного правления, раздели догола и, не взирая на мольбы и истерические крики, здесь же изнасиловали. В Россаве (Киев. губ.) казаки, убив на сходе старика Я.-Э. К., 50-ти лет, и его жену Лею, 45-ти лет, принялись за дочь убитых Розу, — еще вчера изнасилованную толпой казаков. Несчастная стала умолять прикончить и ее, но казаки, издеваясь, ответили ей: «Ты еще молода, тебе еще надо жить». При этом затащили ее в ближайший сарай и поочередно долго насиловали ее, а потом выпустили с гиком и улюлюканием на глазах крестьян». В Смеле (Киев. губ.), по показанию И. Гальперина, «особая энергия проявлялась казаками в погоне за еврейскими девушками и женщинами, которых тут же на улице, на глазах у всех позорили». Два шурина Гальперина (Б. и А. 3-с) «были очевидцами того, как целая группа пьяных казаков, человек в двадцать, совершила в погребе дикое насилие над еврейской девушкой. Изнасилование сопровождалось ужаснейшими пытками. Каждый из насильников придумывал, как бы посильнее надругаться над своей жертвой. «Несчастная девушка, как передавали, после этой истории покончила жизнь самоубийством».
Особенно зловещий характер придает добровольческим изнасилованиям почти стереотипно повторяющаяся во всех показаниях и отчетах фраза: было изнасиловано столько-то — между ними 8-летние девочки и 70-летние старухи. Никакой возраст не спасал от изнасилования. Растлевались полу-дети и позорились старухи. В Калниболоте (Херсонск. губ.) «слепую 70-летнюю старуху изнасиловали рядом с девочкой Ф. 11 лет». В Кременчуге «были случаи изнасилования и 12-летних девочек и 55-летних старух; одну женщину 50 лет изнасиловали 10 казаков». В Корсуни (Киев. губ.) изнасилованы были две 70-летние старухи: П-ая и А-вая. В Кривом Озере (Под. губ.) добровольцы в одном доме застали четырех девушек от 12—15 лет. Велели хозяйке дома, матери одной из девушек, никуда не выходить с детьми из дому и в течение всего погрома они по несколько человек приходили насиловать девушек. В Борзне «не пощажены были ни глубокие старухи, ни 12—13-летние дети». В присутствии деда и отца растлили 13-летнюю девочку И. В Черкассах (Киев. губ.) среди 120 зарегистрированных д-ром Гольдманом случаев изнасилования 6—7 случаев относились к малолетним (13—14 л.). В Томашполе (Под. губ.) доклад местного комитета помощи Красному Кресту в Киеве выразительно отмечает: «есть изнасилованные по пять, по шесть раз девочки 10 лет и 70-летние старухи»...
Не спасали от изнасилования ни болезнь, ни беременность, ни святость места. В том же докладе из Томашполя комитет помощи прибавляет: «даже больных сыпным тифом девушек насиловали». В Корсуни больную воспалением легких дочь местного богача П. изнасиловали при температуре 40°, задушили, а потом надругались над трупом. В Кременчуге шестеро казаков изнасиловали больную возвратным тифом. В Кривом Озере изнасилована и избита была беременная женщина Т. (22 лет). В Россаве (Киев. губ.) не была пощажена родильница Р-н, лежавшая еще в постели (она впоследствии умерла… В Прилуках среди изнасилованных 40 женщин тоже оказалось несколько беременных. В Бобровицах (Черн. губ.) казаки во время похорон расстрелянных евреев напали на провожающих и на глазах родителей тут же на кладбище изнасиловали 15-летнюю дочь шамеса. В Фастове в Йом-Кипур группа казаков ворвалась в женское отделение синагоги, находящееся в верхнем этаже. «Женщины, особенно молодые, в безумном страхе бросаются с верхней галереи, ломая себе руки, ноги, ребра. Среди воплей, стонов и плача казаки овладевают несколькими женщинами и девушками и совершают над ними гнусное насилие». В Волчанске (Харьк. губ.) девушка Г. спряталась в синагоге. Казаки вытащили ее оттуда и изнасиловали.
В своем докладе о событиях в Борзне (Черн. губ.) председатель борзненской еврейской общины Я. М. Расновский отмечает: «не были пощажены самые святые чувства, и много изнасилований произведено нарочно в присутствии родителей, детей и мужей». Эта черта нарочитого глумления ярко выделяет добровольческие изнасилования. В той же Борзне «некоторым отцам пришлось светить свечей при изнасиловании их дочерей». В своем обращении в Совет Киевской еврейской общины общинный Совет м. Наволочи (Киев. губ.) пишет: «девушки были изнасилованы на глазах родителей, бессильных спасти их». В Россаве старуха P. Л. 75 лет была изнасилована на глазах мужа и дочерей. В Ракитно (Киев. губ.) трех дочерей Р. изнасиловали на глазах родителей. В Смеле в одном доме хозяйку изнасиловало 12 человек, после чего насильники принудили мужа пострадавшей в свою очередь, проделать то же самое.
Вообще изнасилования носили нередко чудовищно-извращенный и жестокий характер. С особенным сладострастием стремились добровольческие насильники ко всему противоестественному, извращенному. Доклад комиссии по оказанию помощи разгромленному населению Кривого Озера приводит ряд фактов этого рода: в доме К. принуждали брата изнасиловать свою сестру; за отказ тяжело ранили. Там же заставляли дедушку изнасиловать внучку; за отказ тяжело ранили. Беременную женщину в том же Кривом Озере изнасиловали, разрезали ей живот и выбросили плод на улицу собакам, которые затем загрызли мать. В Омеле одну девушку 17 лет, работницу конфетной фабрики, противоестественно изнасиловали; девушка продолжительное время после этого страдала страшными рвотами при одном воспоминании о пережитом. В Борзне «были случаи, когда несчастных жертв раздевали донага под открытым небом в осеннюю ночь, предварительно пороли, а потом насиловали: некоторые женщины изнасиловались десятками солдат».
Этот массовый характер изнасилования одной жертвы целыми группами добровольцев отмечают все источники. Опрошенные в Черкассах врачи Шендаревский, Гольдман, Шендаревская и акушерки Рувинская и Липкова — все указывают, что в зарегистрированных ими около 210 случаях изнасилованные подвергались насилию целых групп казаков. Часто число насильников доходило до 10—12 человек на женщину (д-р Гольдман). В Ракитно в растлении одной малолетней участвовало 8—10 человек. В Кременчуге 50-летнюю женщину изнасиловало 10 казаков. В материалах Кременчугской еврейской общины сохранился трагический человеческий документ — рассказ изнасилованной X. Г., 42 лет. К ней на квартиру ворвались человек 10 военных, избили ее; потом, — рассказывает пострадавшая — «повалили меня на землю, причем один меня держал за руки, другой сел коленями на ноги, другой еще предложил заткнуть рот, но остальные возражали против этого, сказав: «она все равно кричать не будет и сопротивляться не станет» — и принялись за исполнение адского плана изнасилования, чередуясь без перерыва, один за другим, четыре человека подряд».
При моральном состоянии Добровольческой армии совершенно естественно, что значительная часть изнасилованных оказалась зараженной венерическими болезнями. Точные данные на этот предмет, конечно, в еще большей мере немыслимо собрать, чем в отношении изнасилований вообще. Относительное исключение составляют Смела и Черкасы, где путем опроса местных врачей и акушерок удалось выяснить потрясающую картину. В Смеле из 50 зарегистрированных д-ром С. Поляк случаев 25 изнасилованных оказались зараженными различными венерическими болезнями вплоть до сифилиса. Некоторые из зараженных чрезвычайно молодые, 14-летние. Ряд случаев заражения гонореей отмечает и д-р Гандлевский. То же имело место и в Черкассах. Из 50 зарегистрированных д-ром Шендаревским случаев изнасилования в 20 случаях оказались зараженные различными формами венерических заболеваний, некоторые тяжело. To же отмечает акушерка Рувинская и д-р Гольдман. Бывали случаи, когда заражение переносилось потом на мужа и детей…
Вообще смертные случаи были нередки. В Черкассах девочка 10 л., подвергшаяся групповому изнасилованию, скончалась от кровоизлияния (д-р Шендаревский). Естественно, что испытанные изнасилования отозвались и на психике и всей нервной системе пострадавших. Д-р С. Поляк (Смела) отмечает, что «некоторые жертвы страдают теперь сильным нервным расстройством, подергиваниями, судорогами и т. п. Одна из жертв отправлена в Киев в Кирилловскую больницу» (для умалишенных). Д-р Гандлевский (Смела) тоже констатирует, что «некоторые случаи сопровождались страшными нервными потрясениями. Жертвы хотели наложить на себя руки, и врачу приходилось воздействовать и влиять на них морально. Один такой случай произошел с интеллигентной девушкой, курсисткой-медичкой». В Ставище (Киев. губ.) несколько изнасилованных девушек сошли с ума. О Фастове уполномоченный Российского Красного Креста Г. И. Рабинович сообщает: «Наблюдавшийся у многих нервный психоз, особенно у значительного числа изнасилованных девушек, начинает выявляться в буйном помешательстве». В большинстве случаев, однако, отмечает д-р Гандлевский, «жертвы переносили свое горе стойко; их страдания затеривались в массе других. Горе переносилось с тупой покорностью судьбе» (Смела).
Материалы сохранили также ряд потрясающих рассказов о героической защите еврейскими девушками своей чести и о целом ряде родителей, заплативших жизнью или увечьями за попытку спасти своих дочерей от изнасилования.
В м. Монастырище (Киев. губ.) одна из красивейших девушек местечка, гимназистка 6-го класса, Песя Фридман, спаслась от насилия тем, что легла посреди улицы, притворившись мертвой; автор сообщения прибавляет: «не один казак, проходя, толкал ее ногой и говорил: «жалко, хорошая жидовочка». Другая гимназистка Ида Магид 14-15 лет спаслась героической защитой своей чести. Напавшие на нее казаки грозили убить ее за сопротивление. Девушка заявила, что готова умереть. Насильник в течение двух часов подвергал ее жесточайшим пыткам, которые девушка стойко выносила. Бандита это так поразило, что он не решился ее изнасиловать и ушел, заявив: «В первый раз вижу такую героическую жидовку». В поселке при ст. Попельня была расстреляна за отчаянное сопротивление насильниками Берта Бендерская. В Кременчуге З. Н., 18 лет, уже брошенная двумя насильниками на кровать, спаслась тем, что крикнула: «Уйдите от меня, я заражена григорьевцами сифилисом». «В м. Оратово (Киев. губ.), — сообщает уполномоченный И. Зон — некоторые матери проявили большое самопожертвование, защищая честь своих дочерей, особенно малолетних. Были случаи, когда мать своим телом прикрывала дочь и не двигалась с места под ударами обнаженной шашки, рубившей ее беспощадно...» В Фастове отец, брат и жених девушки Гуртовой — все заплатили жизнью за сопротивление изнасилованию; девушка спаслась. М. Дубович в поселке при ст. Попельня (Киев. губ.) был расстрелян за то, что не дал изнасиловать сестру. В Ракитно (Киев. губ.) чеченцы расстреляли Хану Очаковскую за сопротивление увозу на вокзал для надругательства трех ее дочерей в возрасте от 12 до 19 лет. Имела своих мучеников и Россава: там был убит, спасая от насилия свою дочь, Мордко Гершгорн, 46 лет, и замучены Я.-Л. В., 75 лет, и его жена Ента, 70 лет, за попытку защитить честь своей 24-летней дочери Рухли, изнасилованной и замученной казаками. В Ромнах (Полт. губ.) убиты были содержатель гостиницы «Виктория» Фрейдин и его жена за попытки спасти от изнасилования свою 18-летнюю дочь Ревекку; несчастная была изнасилована и потом убита.
При этом изнасилования далеко не всюду приходились исключительно на острые моменты апогея погромного разгула. В некоторых местах они вошли в обиход повседневной жизни, превратившись в регулярную «подать натурой». Об этом показания пострадавших и свидетелей предпочитают естественно молчать. Только в отношении Животова (Киев. губ.) один из докладов глухо и многозначительно отмечает, что комендант «каждую ночь посылал солдат привести к нему еврейскую девушку; не помогали просьбы, рыдания — забирали силой».
Одна из специфических черт добровольческих погромов — изнасилования — обстоятельно отмечалась выше. Но есть и другая: пытки и издевательства. Она тоже является специфическим достоянием «белых» армий. Как один из второстепенных атрибутов погрома, мучительство и издевательство встречаются, конечно, у всех сменявших друг друга погромных банд. Но в самостоятельную крупную величину они вырастают только у добровольцев.
Речь здесь идет не о пытках и мучительстве, применяемых при грабеже, как средство для того, чтобы выжать из жертвы возможно больше денег или драгоценностей, заставить выдать спрятанные вещи. Пытки этого рода выделены особо, о них говорится в другом месте, ибо они по типу представляют собою явление совершенно иного порядка. Они носят служебный, прикладной характер, являются лишь средством для достижения другой, утилитарной цели и имеют, так сказать, свой — хотя и жестокий, разбойничий — смысл. Издевательства же и пытки, о которых идет речь сейчас, — совершенно иного рода: они бесцельны и бескорыстны. Они совершаются не для чего-нибудь, не как средство, а как самоцель, — из беспримерной жестокости, из жажды мучительства, стремления видеть страдания жертвы, слышать стоны, видеть кровь, насладиться унижением. И именно этот «бескорыстный» характер сладострастного мучительства придает этой черте добровольческих погромов особенно жуткий и зловещий отпечаток.
Наименее острая форма этого мучительства — издевательство над погромными жертвами, которых побоями и угрозами заставляли выкрикивать антисемитские лозунги, танцевать, петь похабные песни. В Кагарлыке (Киевск. губ.) отряд солдат, с прапорщиком во главе, схватил 28-го августа 1919 20 евреев, увел их за местечко в помещичью экономию, где, по рассказам крестьян, заставил их танцевать и кричать при этом: «бей жидов, спасай Россию!» В Михайловке (Тавр. губ.) председателя еврейской общины Зельбета и его жену избили до полусмерти, а затем солдаты окружили их, заставили взяться за руки и бежать от квартиры до церкви и кричать: «бей жидов, спасай Россию!» Старика Коренблита, 80 лет, заставили танцевать и петь популярную песенку «яблочко». Младшего Аршинова заставили целовать кобылицу под хвост и пить из под нее молоко. В м. Монастырище (Киевской губернии) группа солдат из Волчанского отряда схватила 28 декабря на улице меламеда Алгера Животовского, 55—60 лет. Избив жестоко старика, волчанцы захватили его с собой «на гастроли», заставляя его носить награбленные вещи из еврейских квартир на казацкие подводы и одновременно кричать «бей жидов, спасай Россию!» Поймав на улице молодого музыканта Мельника, заставили его распевать «яблочко», а Лазаря Викера, 40 лет, и Товию Винарского, 30 лет, заставили голыми и босыми плясать под эту музыку на снегу. В м. Городище (Киевск. губ.) добровольческие офицеры придумали для себя еще одно развлечение. 25-го декабря два офицера притащили семерых евреев к содержателю почты Мошинскому и взяли у него барские сани. У саней недоставало «прентков» около дышла. Тогда офицер уселся в сани и сказал: «ну, жиды, везите к кузнецу». И шестеро евреев повезли его к кузнецу. Когда сани были исправлены, офицеры приказали отвезти себя к полковнику. Прибыв к полковнику, они доложили: «Вот, г. полковник, мы привезли вам барские сани с шестью жидами... В Борисполе (Полт. губ.) казак заставил старика еврея 65 л. почистить белой бородой свои грязные сапоги. У старика-нищего С. Шалита в Борзне (Черн. губ.) шашкой отрезали бороду. В Александровке (Киевск. губ.) целый ряд евреев был выстроен на улице и принужден был идти шагом, крича: «раз, два, три», после каждого третьего шага они избивались нагайками.
Но этими «цветами невинного юмора» дело не ограничивалось. Гораздо чаще издевательства приобретали кровавый и изощренно жестокий характер сладострастного мучительства, соперничающего с пытками инквизиции. В Борзне (Черн. губ.) у 25-летнего Симона Липника отрезали половой орган, а потом убили. Там же 3. Квалвассера заставили лизать кровь его убитого брата Юды. Г. Левина и Ш. Аршавского схватили за бороды и так долго сталкивали их головами, пока они, окровавленные, не упали. В Боярке (Киевск. губ.) Якову Абатиевскому натерли лицо солью, а потом убили; Хаим-Товию Хомчевскому разрезали живот и наполнили его солью. В Фастове у некоего Киксмана отрезан язык и обнаружена рана разрывной пулей (умер); у раненого Маркмана отрезаны уши; у одного из Маркманов обнаружено 12 ранений шашкой, у другого — 8. В Кривом Озере (Под. губ.) доклад отправленной Одесским Губсобезом комиссии по оказанию помощи отмечает ряд чудовищных пыток и мучительств: у М. Фельдмана отрубили нос и уши, выбили зубы, отрезали половой орган; найдя ночью на чердаке 87-летнего старика Берковича, добровольцы заставили двух других евреев — Ш. Хирика и П. Барнацкого — держать его за руки, а сами избивали его шашкой. Беркович умолял о пуле: «Пули не дадим, мы мучить желаем», — был ответ. Несчастного пытали гвоздями, тупыми ножами — Беркович умер под руками мучителей. Та же участь постигла М. Клеймана. Захватив его вместе с сыном и Ш. Бланком, добровольцы всех избили, нашли веревку, привязали ее к шее Клеймана и заставили сына и другого еврея тащить два конца веревки в разные стороны. Если те плохо это делали, — избивали их шашками. Подожгли бороду Клейману и сказали: «Вот теперь тебе подобает быть комиссаром, а то что за комиссар с бородой». Затем отрубили кисти рук, изрубили ноги. Клейман тут же умер. Изощренным мучительствам подвергся 78-летний кладбищенский староста Гольдентулер. Надев талес и филактерии, он надеялся найти убежище у кладбищенского сторожа. Но добровольцы его поймали, смазали ему бороду маслом, подожгли ее и рубили его по рукам шашками, чтобы он не тушил. Потом раздели голым, подвели к речке, на ремнях спустили на лед и некоторое время тащили его голым по льду. Вытащили обратно, били, заставили петь «яблочко».
Подобные сцены происходили не только в провинции, но и в Киеве, центре добровольческих военных и гражданских властей. Наблюдавшая господство добровольцев в Киеве видный член партии левых социалистов-революционеров Каховская, рисует жуткую картину неторопливого сладострастного мучительства. Проезжая на Шулявку (район с густым еврейским населением), Каховская и ее товарищ заметили, что улица, по которой они едут, странно пуста. «Впереди, как раз на фоне вечерней зари, несколько резко выделяющихся силуэтов конных казаков. Они рубят что-то лежащее на земле. Нам надо проехать мимо. При нашем приближении, с земли поднимается человеческая фигура и быстро направляется, шатаясь, к нам навстречу. Это старый еврей, в длинном одеянии, с пейсами. Глаза с мольбой и надеждой смотрят на нас. Может быть, люди, может быть, защитим и поможем. Мы отворачиваемся, извозчик проезжает мимо. Еврей идет в том же направлении к городу — очевидно, домой. Казаки шагом, издеваясь, идут за ним, играя как кошка с мышью; у них в углах губ пена и глаза красные и пьяные. Еврей, по-видимому, уже несколько успокоенный, идет уже по тротуару. Через десять минут, оставив вещи, мы едем на том же извозчике обратно, той же дорогой. У маленькой, в три окна лачужки, где болтается на одном гвозде сбитая на бок вывеска сапожника, полукругом стоят те же конные казаки. Один из них нагайкой выбивает стекла в окнах избушки. Толпа на противоположной стороне смотрит с жутким и жадным любопытством. Еврей, очевидно, зашел, спасаясь от казаков, в свой домик, и теперь этот домик осажден, как берлога зверя. Простившись с товарищами, я слезаю у остановки трамвая с извозчика и на паровичке возвращаюсь в Святошино. Мне приходится в третий раз проезжать мимо того же самого места. Перед глазами мелькает, как в панораме, картина. Улицы ниже, чем насыпь, на которой проложены рельсы паровичка, и из окон вагона мне видна очень близко внутренность домика. Чистенькая комната, посредине стол, покрытый скатертью; двое детей, лет пяти-шести очевидно, плача, нервно перебирают скатерть. В углу женщина, заломив руки, прижалась к стене. На полу лежит тот самый старик и казак что-то ковыряет ему шашкой в горле, наступив коленом на грудь»...
Способы пыток и издевательств были буквально неистощимы у добровольцев. В Корсуни (Киевск. губ.) заживо сожгли Давида Подольского. В Белой Церкви (Киевск. губ.) применяли иголки, булавки, горящие лампы, даже костры. «Жертву колют по большей части в ступни ног иголками и булавками, подносят к лицу горящую лампу». Беженца Гроссмана из Володарки бросили на горящий костер, и он скончался от ожогов. Бенциона Еваленко в м. Обухово (Киевск. губ.) сначала бросили в яму и стали закапывать живьем. Потом его заперли в шкаф, обложили сеном и подожгли (его вытащили полуживого и облили водой. В Кременчуге (Полт. губ.) Якова Рубина, заставили произнести какую-то клятву, после этого его схватили за волосы и поволокли по комнате; из головы вырваны целые клочья волос. В Ельце (Орловск. губ.) захваченных евреев секли нагайками так, что тела их «представляли клочья растерзанного человеческого мяса. В Борзне (Черн. губ.) подростка Тригера предварительно заставили есть человеческие испражнения, а потом зверски убили.




И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть VI

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Трудно ответить на вопрос, какой из двух главных составных элементов всякого погрома: грабежа и убийства, характеризует по преимуществу добровольческие погромы. Убийства были многочисленны и жестоки. Но таким же центральным моментом в добровольческих погромах был грабеж, нажива, обогащение. В подавляющем большинстве случаев убийства и пытки имели место лишь как орудие грабежа. Убивали либо уклонявшихся выдать деньги и драгоценности, либо не имевших достаточно средств для выкупа своей жизни; убивали и для устрашения прочих. Нередко, правда, убийства носили самодовлеющий, самостоятельный характер. В этих случаях убивали бескорыстно, из чистой вражды и ненависти. Но основной целью погрома был все же грабеж. И он принял при добровольцах совершенно не имеющий себе аналогии объем и характер.
[Читать далее]Во все предшествовавшие погромы грабеж неизбежно носил несколько поверхностный характер. Громилы всегда торопились. Будь то местные охотники до чужой собственности, налетевшая банда повстанцев Зеленого, Соколовского, Заболотного, или регулярные петлюровские войска, — все они по необходимости спешили со своим делом. Местные громилы каждую минуту могли ожидать вмешательства властей. Банды обычно налетали на день-другой, часто на несколько часов, брали контрибуцию, грабили несколько заметных богачей и исчезали. Погромы петлюровских частей все же встречали иногда противодействие со стороны командного состава. В не-добровольческих погромах грабеж был, поэтому, сравнительно ограничен в своем захвате и интенсивности и носил скоропреходящий характер.
/От себя: заметьте – перечисляя погромщиков, не испытывающий симпатии к большевикам автор называет кого угодно, только не красных./
Погромы добровольческие были совершенно иного типа. Элемент торопливости в них совершенно отсутствовал. Никакого противодействия или наказания со стороны командного состава громилам опасаться не приходилось. Напротив, грабежи совершались с полного одобрения, а в большинстве случаев и при участии самих офицеров. Бояться сопротивления со стороны евреев тоже не приходилось: еврейская самооборона была всюду предусмотрительно разоружена заранее. И погром шел не спеша, методично, основательно. «Странный был это погром, — пишет в своих «Киевских воспоминаниях» прис. пов. Гольденвейзер, — спокойный, деловитый, по-моему даже как бы компрометирующий идею еврейского погрома. При всем желании в том, что делалось в эти дни в Киеве, нельзя было видеть и тени стихийного проявления народного гнева... В прежние времена расхищение еврейского имущества происходило хоть в облаках пуха из распоротых перин и под звон разбитых стекол. Теперешние погромщики стали несравненно деловитее и практичнее». Грабежу подвергались уже не только наиболее видные и богатые еврейские семьи. Громилы шли буквально из дома в дом, систематически и неторопливо очищая все еврейские дома. «Из 450 семейств нельзя насчитать несколько десятков не ограбленных», — сообщает из Каменского (Екатер. губ.) сотрудник ЕКОПО. В Черкассах (Киев. губ.) подверглось разгрому 2 178 семейств, — 9 862 душ. В Яблонове (Полт. губ.) из 60 семейств «не осталось ни одной семьи, не обобранной до нитки». В Томашполе (Под. губ.), где имеется около 1000 еврейских домов и свыше 5 000 еврейского населения, «остались нетронутыми 10—15 дворов и неразгромленными до 50 евреев». В Ельце (Орлов. губ.) из 400 еврейских домов уцелело всего 5. В Козлове (Тамбов. губ.) «из 180 еврейских квартир уцелело четыре». В Хороле (Полт. губ.) «из свыше 550 еврейских домов уцелела едва одна десятая». В Кременчуге разграблено до 4000 квартир и т. д.
«Особого партийного и политического характера погром не носил, — пишет в своем показании бывший Кременчугский городской голова А. Санин; — хотя грабежи производились часто под предлогом отыскания коммунистов и оружия, но главная цель заключалась в наживе; поэтому больше всего внимание громил было обращено на магазины, которые в центре города разграблены почти все, и на частные квартиры. Учреждения же различного характера, вообще говоря, особым вниманием не пользовались». Грабили не евреев-коммунистов и не евреев-буржуев, а всех вообще евреев. При этом, так как более состоятельные элементы еврейского населения местечек в значительном большинстве своем были частью уже дочиста ограблены предыдущими погромами петлюровских, григорьевских и повстанческих частей, «снявших сливки» с еврейского местечка, а частью выбрались в более безопасные крупные центры, то добровольцам поневоле приходилось спускаться в «низы», не брезгать домом самого бедного лавочника, ремесленника. Вся тяжесть погрома обрушилась на еврейскую бедноту. «Пострадали малоимущие классы населения», — докладывает посланная Одесским Губсобезом в м. Кривое Озеро комиссия. «У мелких торговцев разгромлены все лавочки. Пострадал также сильно класс ремесленников. У большинства из них, помимо того, что был ограблен весь домашний скарб, были отобраны также и инструменты, что лишает их возможности заработка, а отсутствие средств лишает их возможности приобрести новые». Из 350 ремесленников и рабочих пострадали инструментами 75%. В Смеле (Киев. губ.) добровольцы тоже «свирепствовали, главным образом, в беднейших кварталах местечка, например, на «Ковалевке» и т. п. улицах». В Полтаве обследованные, по занятию главы семьи, 240 семей делились следующим образом: ремесленников — 78, торговцев, — 63, служащих и приказчиков — 32, лиц свободных профессий (учителя, раввины, фармацевты, музыканты и т. д.) — 25, более состоятельные элементы (фабриканты, землевладельцы, ювелиры, скотопромышленники — 12 В Ольвиополе (Херсонск. губ.) «особенно пострадала беднейшая часть населения, возле вокзала и у Синюхи». В Паволочи (Киев. губ.) «забраны были швейные машины у портных, все инструменты у столяров, шорников и кузнецов».
Размах добровольческого грабежа захватил все слои еврейского населения. При этом не только вширь, но и вглубь. В каждый дом приходили по несколько раз. Чего не успевала ограбить первая группа, заканчивали последующие. Эти многократные повторные посещения в высшей степени характерны для добровольческих погромов. В своей корреспонденции из Полтавы в газету «Утро Юга», выходившую в Екатеринодаре под редакцией В. Мякотина, В. Г. Короленко так передавал погромные будни Добрармии в Полтаве: «Врывались в квартиры, населенные евреями, обирали даже семьи последних бедняков, уходили одни, приходили другие, забирали, что оставалось от прежних посетителей, и уходили... А на смену опять шли новые. В совещании, которое происходило в Думе на второй день, было заявлено, что в некоторых семьях грабеж повторялся по семи и более раз». Это не было преувеличением, — скорее даже наоборот. В материалах ЕКОПО имеется статистика по Полтаве, дающая по 277 семьям такие данные:
В 80 семьях громили 1 раз; в 37 семьях громили 2 раза; в 32 семьях громили 3 раза: в 11 семьях громили 4 раза; в 10 семьях громили 5 раз; в 3 семьях громили 6 раз; в 2 семьях громили 7 раз; в 7 семьях громили 3 раз; в 3 семьях громили 10 раз; в 92 семьях громили больше 10 раз.
В Черкассах в 2 178 пострадавших домах грабители были 14 133 раза, — почти 7 раз в каждом доме. В Томашполе (Под. губ.) «один и тот же дом подвергался разгрому по 3—4 раза в одну ночь». «Каждый дом они (добровольцы) посетили десятки раз, — пишут из Хорола (Полт. губ.); одна группа грабителей сменялась другой. Каждая квартира подвергалась многократному грабежу, — сообщают из м. Оратово (Таврич. губ.). Типичную картину такого рода рисует лично испытавший такой повторный грабеж III. Я. Лившиц из Борисполя (Полт. губ.): «Около 8 ч. к моему дому направилась группа солдат около 10 человек и, ворвавшись, начала ломать мебель, а платье, обувь, все ценное из домашней обстановки забирали и увозили на подводах. Вслед за этой группой солдат, спустя 3 часа после ухода их, явилась другая группа и продолжала уничтожать и увозить то, что осталось после бесчинств первой группы. К утру явилось еще несколько человек и продолжали хищения».
В первую очередь грабители искали денег, золота, драгоценностей — самого ценного и портативного. С этого они начинали. «Грабители входили в дом уверенно и спокойно», рассказывает бывший Городской голова г. Кременчуга А. Санин; «если двери квартиры, были заперты, они ломали их или сбивали замок винтовочными выстрелами. Затем требовали от хозяев денег, ценностей, вещей». Почти стереотипно звучат показания из других городов. «Входя в квартиру, казаки-громилы требовали прежде всего денег и притом «романовских» предпочтительно, — рассказывает о Фастове Ив. Деревенский. Если им давали денег, то иногда они уходили, но вскоре приходила новая ватага и вновь требовала денег». «Особенно настойчиво они (казаки) требовали драгоценностей и денег» — сообщают из Россавы (Киев. губ.).
Попытка отказать грабителям в выдаче денег и драгоценностей и ссылка на отсутствие таковых влекли за собою жестокие и утонченные мучительства с целью вынудить жертву отдать все. Трудно перечислить все виды пыток, применявшихся добровольцами при выколачивании денег. Самым популярным и употребительным способом, изобретенным добровольцами и до них никем в погромной практике почти не употреблявшимся, было подвешивание. «Когда хозяева квартиры позволяли себе ответить, что денег или других ценностей нет, то немедленно применялись жесточайшие способы вымогательства. На шею хозяина квартиры набрасывали веревку и подвешивали его к крючку, на котором висела лампа; потом жертву снимали, не дав ей задохнуться, и начинали истязать прикладами, шомполами и железными палками, приговаривая при этом: «Иди, покажи, где закопал деньги и золото». О применении подвешивания в Фастове обстоятельно рассказывает Ив. Деревенский в своем докладе:
«Особенно часто практиковалось погромщиками подвешивание жертвы, как форма угрозы. — Укажи деньги, а то сейчас будешь повешен, — говорили обыкновенно погромщики и начинали приготовления к повешению. Отыскивалась веревка, ремень, надевались на шею. Обыкновенно жертва не выносила такой пытки и отдавала деньги. Иногда вешали, но ставили под ноги повешенного стул, угрожая оттолкнуть его, если жертва не укажет, где деньги. Есть и повешенные насмерть, как, напр., Мошко Ременик (в саду, на дереве). Меер и Борис Забарские (отец и сын-гимназист) оба подвешивались, причем мальчика заставили затянуть петлю на шее своего отца (оба все-таки остались живы). В числе сородичей и знакомых семьи Полонских есть двое, жены которых подвешивались, но остались живы (с мужьями я разговаривал лично)»... В Белой Церкви (Киев. губ.) подвешиванью подвергся председатель еврейской общины Меер Зайденберг. Подвешивали и в Россаве, и в Томашполе, и в Тетиеве, и в Попельном и т. д.
Но подвешиванием не ограничивалась инквизиционная изобретательность добровольцев. Способы пытки при их вымогательствах были неистощимы. Об одной Белой Церкви материалы рассказывают о том, как рвали язык клещами (торговцу галантерейными товарами Черняховскому), жгли женщинам волосы на голове, поджаривали на разложенном костре, накидывали веревку на шею, стягивая оба конца, пока жертва не смолкнет навеки. В Кагарлыке (Киев. губ.) ограбленного до рубашки старика-еврея завернули в старый талес, повесили на крюк от потолка, на котором висела лампа, и горящими свечами жгли ему ноги, чтобы он рассказал, где спрятано серебро и золото.
Но и выдача денег и драгоценностей ни от чего не спасала. Грабителям всегда было мало. Они всегда были убеждены что их «обманывают», что им дают только малую часть действительного богатства. Они были незыблемо убеждены, что в каждой еврейской семье должны храниться неисчислимые богатства. Если их не оказывалось в достаточном количестве, добровольческие громилы не сомневались, что их сознательно и злостно припрятали. И опять начинались либо пытки, либо разрушительные поиски «сокровищ».
В Ракитно (Киев. губ.) 78-летнего старика Хаим-Янкеля Бендерского убивают за то, что он отдал казакам «всего» 100 000 рублей, причем «покойный Бендерский увел своих убийц в амбар, где выкопал для них спрятанные деньги». «Чаще всего, — рассказывает Ив. Деревенский о Фастове, — независимо от того, давались деньги или нет, громилы принимались их искать. Ломали все хранилища, мебель, стены, печки, полы, кладовые, сараи, разбрасывали дрова в сараях все в поисках денег. Я побывал в нескольких особенно разгромленных квартирах. Впечатление такое, что несколько десятков человек работали в них довольно продолжительное время: все изломано, все перевернуто, — одним словом, квартиры превращены в груды щепок. Я видел, кроме того, вырытые в садах, сараях и дворах ямы — здесь искали зарытых в землю денег. Вспарывали подушки, одеяла, перины, верхнюю одежду. Из вещей брали только наиболее ценное — остальное оставалось на поток и разграбление «мирного» населения, которое, как стая воронов, слеталось в пустые квартиры евреев».
В этих поисках запрятанных «сокровищ» добровольческие громилы проявляли изумительную тщательность и изобретательность. «Каждая квартира подвергалась многократному грабежу. Искали золота, серебра в дымовых трубах, под полами и т. д. Дома были ими так разрушены, что многие из них уже не могли служить зимою приютом для своих хозяев», — сообщают из м. Оратово (Киев. губ.). «Солдаты, ища вещей, выламывали печные трубы, стены, копали землю во дворах и домах, лазали по чердакам и погребам», — пишут сионистской организации в Ростове н/Д. из колонии Равнополь (Мариупольский у.). «Не только брали вещи, но и разбивали обстановку, били зеркала, взрывали полы, ища секретов» (Томашполь, Подольск. губ.).
Громилы предпочитали деньги и драгоценности. Но не брезгали ничем. Забирали абсолютно все, что имело или могло иметь какую-нибудь ценность. Грабеж носил не обычный в таких случаях поверхностный характер, при котором поспешно забирались лишь наиболее ценные и портативные вещи, причем потерпевшим оставлялась по крайней мере, домашняя обстановка, утварь, минимум вещей; жертвы буквально обирались до нитки. «Забирали не только до последней копейки, но также и весь домашний скарб, накопленный годами тяжелого труда и лишений. Оставляли только очень уж громоздкие вещи, как шкафы, столы и т. п., но ничего более или менее портативного. С многих снимали одежду, оставляя в одном нижнем белье, и то если оно оказывалось достаточно изношенным». «Грабежи носят опустошающий характер», — сообщают из Ракитно (Киев. губ.). «Забирают все ценное и не ценное, складывают на подводы и вывозят из местечка. Не оставляют ни горшка, ни стакана, рамы из окон вынимают и двери разбивают, а впоследствии поджигают и самые дома». «Забирали все: белье, платье, посуду, продукты» (Животов, Киев. губ.). «Казаки забирали из квартир все, что находили: платье, продовольственные запасы, ложки, белье, дамские платья, деньги и пр. Разграблены также еврейские магазины, из которых забраны все товары» (Орехово, Таврич. губ.). В своем сообщении из Василькова (Киев. губ.) М. И. Местечкин рисует характерную картину ухода пресловутого Волчанского отряда из местечка после всего двухчасового пребывания и грабежа: «И потянулись целые вереницы солдат, нагруженных трофеями. Несли мешки различного хлама и тряпья, кастрюли, юбки, ботинки, туфли (большей четью порванные), одеяла и т. п.; зачастую целые тюки таскали офицеры».
Для громил не было ничего святого. Отнимали буквально последнюю рубашку у последнего бедняка. В Белой Церкви (Киев. губ.) «у беженцев, которые от всех окрестных погромов ютились в Б. Церкви, отнимали последнее — нательное белье, сапоги, ботинки; при обыске в люльке 7-месячного ребенка кричавшего малютку избили. У женщины, чтобы снять кольцо, были попытки отрубить палец». /От себя: в который раз ловлю себя на мысли о схожести действий белых рыцарей с действиями арийских сверхчеловеков. Недаром же первые пошли в услужение ко вторым, недаром белый генерал Сахаров писал, что Белое движение было предтечей фашизма./ Там же «у некоторых тифозных больных снимали простыни с кроватей и заворачивали в них награбленное», «сбрасывали тифозных больных евреев с постелей, забирали постельное белье, одежду больных и другие вещи». В колонии Равнополь (Мариупольск. уезда), где после неурожайного года еврейское население вынуждено побираться по окрестным селам, забирались эти выпрошенные куски. «Не щадили ни вдов, ни больных. В одном доме у вдовы с 4-мя детьми забрали последние 10 фунтов муки в кулечке. Не был пощажен и учитель земской школы, еврей, находящийся 18 лет на земской службе, т. е. уцелевший даже в мрачные времена фон-Плеве. Из школы забраны были книги, бумага, даже печати, учитель с семьей раздеты почти донага — забраны одежда, обувь, белье». В той же колонии казаки, лишая еврейских земледельцев всякой надежды на восстановление своих разрушенных хозяйств, расстреливали овец в табунах, кур по дворам, забирали брички, лошадей, упряжь. На просьбы оставить лошадей для уборки хлеба, солдаты говорили: «Не беспокойтесь, не вы будете убирать этот хлеб, вы будете уничтожены до последнего». Такая же судьба постигла и еврейскую колонию Кодлубицкую-Образцовую близ Фастова (Киев. губ.). Здесь казаки 5-го Терского Пластунского полка забрали у еврейских колонистов около 200 голов племенного породистого скота. Когда же некоторые узнали своих коров в вагонах воинского поезда при станции Фастов и обратились к офицеру, нельзя ли получить обратно коров, незаконно забранных казаками, офицер заявил: «Можно, — если вы заплатите за каждую корову по 10 тысяч рублей».
Добровольцы были очень щедры с еврейским добром. Все, что возможно было унести, они забирали сами. Остальное они широким жестом делили среди сбежавшихся на погром крестьян и местных мещан, делая их, таким образом, участниками расхищения еврейского имущества. «Деньги и самые ценные вещи они (добровольцы) забирали себе, а все остальное —   одежду, белье, продукты раздавали местному христианскому населению», — сообщают из Кобища (Киев. губ.). То же имело место и в Боярке (Киев. губ.): «солдаты входили в еврейские дома и квартиры и начинали беспощадно все бить, ломать, выбрасывать из окон, прятать в карманы и раздавать ожидавшей тут же на улице толпе». «Все, что они не могли забрать, раздавалось тут же толпе или уничтожалось», — сообщает из Балашова уполномоченный ОЗЕ. В других местах с еврейским имуществом поступали более «хозяйственно»: все, что трудно было унести с собой, за бесценок продавалось местному крестьянскому населению или окрестным крестьянам. «Награбленное добро укладывалось в мешки, грузилось на подводы и целыми обозами отправлялось на вокзал, где на площади шла бойкая продажа награбленного», — сообщают из Белой Церкви (Киев. губ.). Почти так же звучат сообщения и из других пунктов. «Казаки увозили все награбленное с обозом. После они продавали все это крестьянам по дешевым ценам» (Конотоп, Черн. губ.). «Награбленное погружалось на подводы и увозилось на станцию, часть за бесценок тут же продавалось крестьянам» (Фастов).
Этим, однако, не исчерпывалось приобщение крестьян к добровольческому грабежу. Крестьянство, как таковое, в подавляющем большинстве в добровольч. погромах не участвовало. Но, соблазняемые зрелищем беспрепятственно расхищаемого бесхозяйного еврейского добра, поощряемые примером офицеров и казаков и уверенностью в безнаказанности, крестьяне окрестных деревень в отдельных пунктах приняли активное участие в расхищении еврейского имущества, довершая разорение десятков тысяч еврейских семейств. Картина была обычно такая. Добровольцы устраивали погром — убивали, грабили, насиловали, забирали все наиболее портативные, ценные вещи. Терроризованное еврейское население оставляло свои дома на произвол судьбы, прячась во всех мыслимых закоулках. Тогда наступала очередь крестьян. Они появлялись из окрестных деревень целыми армиями, с подводами, телегами, возами. Насилий они не чинили: да и не над кем было. Они входили в оставленные дома и спокойно, без тени злобы, неторопливо, с типично крестьянской основательностью нагружали к себе на возы абсолютно все, что могло представить какую либо ценность в хозяйстве. Забирали громоздкую мебель, всю оставшуюся утварь, оконные рамы, стекла, собранное на зиму топливо; вытаскивали гвозди из стен, сдирали половицы с полов, увозили валявшуюся бутылочку, веревочку. Это своеобразное «разделение труда» между добровольческими громилами и крестьянским мародерами рисует целый ряд показаний.
В Корсуни (Киев. губ.) очевидцы рисуют такую картину: «Солдаты забирали наиболее ценные и удобоносимые вещи, крестьяне же подводами вывозили все — мебель, зеркала и даже ванные котлы вымуровывали и вывозили». «В большинстве случаев сняты даже крыши с домов, вынуты оконные и дверные рамы. Но все это было уже проделано крестьянами. Казаки брали, главным образом, деньги и ценности». Такое же «разделение труда» имело место и в Борисполе (Полт. губ.). «Казаки искали только деньги и драгоценности. Крестьяне — все почтенные хозяйственные мужички, присоединившиеся к погрому, интересовались наиболее ценными домашними вещами: вывозили столы, кровати, шкафы и т. п. отрывали даже дверные замки, выворачивали крюки с потолков и т. д.» В Кривом Озере (Под. губ.) «в течение последних двух недель погрома приняли участие и крестьяне, поощряемые к этому деникинцами и по собственной инициативе. Были дни, когда в местечко съезжались тысячи подвод, забиравших поголовно во всех домах все, что только попадалось под руку. Среди этих крестьян были заведомо профессиональные воры. Были случаи, когда крестьяне, укрывавшие у себя евреев, ездили в то же время грабить». В Гостомеле (Киев. губ.), по сообщению местного жителя, «крестьяне особенно активного участия в погроме и грабежах не принимали; они покупали у чеченцев награбленное и только изредка сами уносили имущество из квартир, куда ворвались чеченцы». В Игнатовке (Киев. губ.) «солдаты более легкое и ценное сами забирали, а более громоздкое крестьяне, шедшие за солдатами, увозили на подводах». Не отставали от крестьян и городские мещане.
После такого комбинированного добровольчески-крестьянского грабежа разгромленные города и местечки являли собою картину совершенного разрушения, а еврейское население оказывалось обнищавшим до последней степени. Все деньги, имущество, платье, белье, было отобрано, дома разрушены, целые улицы сметены. Все сообщения с мест полны жутких описаний этого небывалого разгрома: «В настоящее время Борзна, некогда представлявшая собою тихое уютное местечко, превратилось в место страха и жути. Еврейское население поголовно разорено... пепелища бывших пожаров зияют и производят самое гнетущее впечатление; из 350 еврейских семейств большая половина осталась без всяких средств к существованию», — пишет после первого (сентябрьского) погрома председатель общины Я. М. Расновский. «Люди остались совершенно без белья, без обуви, без постели. Не в чем сварить картофель, похлебку, нечем осветить комнаты; спят на голом полу, нет смены белья, ходят босиком», — сообщают из Козлова (Тамбовск. губ.) после знаменитого «Мамонтовского налета». В Смеле (Киев. губ.) «70% еврейских жителей осталось даже без печей и дымовых труб. Полы всюду взломаны и испорчены, земля в погребах разрыта, часто до двух саженей в глубину». Описывая в донесении на имя начальника Каневского уезда мартиролог Богуслава (Киев. губ.), Богуславский общественный раввин Д. А. Лучинский заканчивает свою докладную записку такой правдивой картиной: «В результате всех этих бедствий местечко представляет собой вид, как после нашествия иноземного врага. Выжженные кварталы, которые, с уверенностью можно сказать, никогда не будут отстроены, так как для этого требуются десятки миллионов рублей. Сотни домов без стекол, в некоторых рамы и двери выломаны и печи разрушены, а другие заколочены за отсутствием обитателей». Не могла скрыть всего ужаса разрушения и официальная следственная комиссия, отправленная в м. Яблоново (Полтавск. губ.) лубенским начальником гарнизона, полк. Рожаневичем. В ее отчете читаем: «Из общего количества еврейского населения Яблонова, насчитывающего около 60 семейств, не осталось ни одной семьи, не обобранной до нитки. Внешний вид разгромленных квартир и лавок ужасающий; груды мусора, битого стекла и посуды, кучи перьев, остатки разбитой в щепки мебели, развороченные печи и проломленные стены, где, вероятно, искали припрятанных денег, раскопанные в сараях и дворах с той же целью ямы — вот все, что осталось от материального благополучия относительно зажиточного еврейского населения местечка. Мужчины, женщины, старики и дети босые (обувь забрана), в жалких отрепьях».
Степень разрушения намного превышала размер грабежа. Ибо помимо «утилитарного» стремления к обогащению, грабители часто были проникнуты чисто бескорыстной жаждой «разрушения ради разрушения», которую они осуществляли, как самоцель, с каким-то болезненным сладострастием. «Были дома, в которых ничего не брали, но все порвали и поломали», — сообщает в Киевский Центральный Комитет помощи М. И. Местечкин из Василькова (Киев. губ.). Ту же черту отмечает в своем показании А.-Х. Польский в Бобровицах (Черниг. губ.): «Не довольствуясь грабежами, солдаты разрушали с диким вандализмом все, что имело какое-либо отношение к евреям». В Голте (Хере. губ.) все в еврейских домах, «что не могло быть унесено, было разбито, растоптано, разорвано, а местами предано огню». В Черкассах (Киев. губ.) «то, чего не могли или не хотели забрать, предавали тут же на месте уничтожению». Грабили не только в закрытых помещениях, в домах, но и на улице, на виду у всех. «На улицах насильно забирались кошельки, сапоги, шубы и пр., пострадавшие отпускались нагими при всякой погоде». «Еврею и среди белого дня нельзя показаться», — рассказывает о первом погроме в Смеле И. Гальперин. «Систематически останавливали шаблонным окриком: «Скидай сапоги» или «иди, покажи, куда закопал деньги, серебро и золото». Все это делалось под охраной «государственной стражи» и комендатуры.