July 3rd, 2020

И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть VII

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Трудно, конечно, хотя бы приблизительно оценить сумму убытков, понесенных еврейским населением Украины от добровольческого грабежа и разрушения. Специальных сколько-нибудь точных обследований повсеместного характера на сей счет произведено не было; да они вряд ли и были возможны. Только в отношении некоторых отдельных пунктов имеются приблизительно верные данные, оценивавшие размер понесенных убытков. «Общие материальные убытки от погрома и пожаров выражаются в Борзне суммой до 25 миллионов руб.», — сообщает председатель Борзненской еврейской общины. Убытки, понесенные еврейским населением Черкасс во время одного лишь первого (августовского) погрома, исчислены специальной комиссией в 92 937 986 рублей — «не по спекулятивным ценам», — прибавляет комиссия. В Полтаве размер убытков по оценке 1919 г. составлял: для 85 семейств — до 8 000 рублей; для 64 семейств — до 8—10 000 рублей; для 80 семейств — до 10—12 000 рублей; для 30 семейств — до 25—50 000 рублей; для 59 семейств — свыше 50 000, а всего на 931 000 рублей. В Хороле сумма убытков достигала 30 миллионов рублей по оценке того времени. В Фастове «размер суммы ограблений, считая деньгами и вещами, достигает 100 миллионов». То же и в Киеве («ЕКОПО»).
[Читать далее]Контрибуции, являвшиеся при петлюровских и бандитских погромах одной из наиболее употребительных форм организованного грабежа еврейского населения, при добровольцах такой крупной и самостоятельной роли не играли. По идее своей, контрибуция есть как бы выкуп от погрома, предотвращение его ценою предварительной единовременной уплаты. Украинские войска часто и охотно прибегали к этому легкому, нехлопотливому способу. Для многочисленных же повстанческих отрядов такой путь обогащения был даже наиболее удобен и выгоден. Ибо долго оставаться на месте и самим выкачивать из еврейского населения деньги, вещи и ценности было для них в целом ряде случаев небезопасно. Они всегда торопились, переходили с места на место, и для них имело смысл быстро покончить дело, сорвав с евреев крупную сумму в виде выкупа. Добровольцам же опасаться и торопиться было нечего. Они имели полную возможность действовать не спеша, методически. И считая, что «собственными средствами» они больше возьмут с еврейского населения, они имели все основания не давать евреям возможности откупиться от погрома; они хотели иметь «свободные руки». Поэтому требования контрибуции имели место сравнительно редко, и при том почти всегда не взамен погрома, а в дополнение к нему, как одно из средств грабежа еврейского населения.
Трудно даже с приблизительной полнотою исчерпать все бесконечно разнообразные виды и формы, в которых терроризованное еврейское население городов и местечек Украины платило контрибуцию добровольческим отрядам. Чаще всего требовали, конечно, денег. В Борзне (Черн. губ.) ротмистр конногвардейского отряда Будда-Жемчужников потребовал 350 000 рублей; в Кривом Озере (Под. губ.) поручик волчанского отряда Деконский — 200 000 руб., в Кагарлыке (Киев. губ.) местные евреи, доведенные до отчаяния непрерывным грабежом и насилиями, попробовали было «взяться за старое испытанное средство — подкуп»; они собрали 40 000 руб. и упросили одного христианина — доктора Вельского, чтобы он «перепросил» офицера. Но это ни к чему не привело. Офицер заявил, что они имеют в виду не только коммунистов, но евреев, как таковых, и им ничего не поможет. В Борисполе (Полт. губ.) капитан Люблинский потребовал 100 000 руб.; в Фастове полк. Белогорцев — 200 000 руб. и т. д. Но при этом не всякими деньгами можно было откупиться. Вкусы на сей счет были самые разнообразные. В Богуславе (Киевск. губ.) требовали обязательно керенские деньги. В Животове (Киевск. губ.) было поставлено условием, чтобы из 120 000 р. десять тысяч были николаевскими деньгами. В Тальном (Киевск. губ.) требовали все 250 000 руб. романовскими деньгами. В Фастове полк. Белогорцев сначала не ставил никаких условий и получил даже часть контрибуции (110 тысяч) в советских деньгах, но назавтра передумал, заявив, что советские деньги аннулированы, а потому он требует, чтобы ему обменяли уже данные советские деньги на другие и вообще не собирали больше советских денег; на следующий день все деньги были вручены ему «в надлежащей валюте».
Деньгами, однако, дело не ограничивалось. В Конотопе (Черн, губ) командир 6-го коннго полка потребовал 200 комплектов белья для солдат, в Кривом Озере пор. Деконский пожелал получить 40 пудов хлеба, 25 пар сапог и фуража на 500 лошадей, в Томашполе (Под. губ.) потребовали 50 пуд. овса, в Тальном (Киевск. губ.) — сапог и белья и т. д. Были и замаскированные, но не менее тягостные формы контрибуции. В Фастове добровольческие власти потребовали, чтобы евреи выставили 100 рабочих и оплачивали их; требовали доставить им мебель и т. д. В Остре (Черн. губ.) уездный начальник обещал принять меры против дальнейших эксцессов, с тем, однако, чтобы евреи взяли на себя обязательство: открыть лавки, начать торговлю, принять решительные меры против спекулятивной торговли и продавать товары по ценам, нормированным Городским головой; для покупки таких товаров евреи должны собрать полмиллиона рублей.
На покрытие этой своеобразной формы контрибуции остерские евреи собрали 106 000 рублей. Солидным источником дохода для добровольцев было также естественное стремление евреев заполучить к себе на квартиру добровольчских офицеров в надежде охранить этим свою жизнь и имущество. «Многие — рассказывает в своем докладе о Фастове X. Гофман, — поместили у себя офицеров (обходилось это довольно дорого: помимо платы офицеру, его приходилось содержать на всем готовом; однако, каждый, заполучивший к себе на квартиру офицера, считал это большим счастьем). Некоторые нанимали офицеров для охраны целых кварталов. За одну ночь охраны платили не менее 10 000 рублей. Есаул Важаев, напр., взял за 3         ночи 30 000 рублей». В Золотоноше (Полт. губ.) евреи платили офицерам комендантской роты по 15—20 тысяч рублей в ночь за охрану еврейских лавок и квартир.
«Контрибуцию» требовал и взимал всякий, кому не лень, по своему собственному усмотрению, причем определялась она не «виной» еврейского населения данного местечка и не потребностями армии, а исключительно степенью жадности соответствующего начальника. Вопроса о праве взимать контрибуцию никто не подымал. И евреи платили всякому, кто требовал, платили дважды, трижды и больше. В Прилуках (Полт. губ.) командир конной части лейб-гвардии Измайловского полка после двухдневного грабежа потребовал от еврейского населения 200 000 руб. во избежание дальнейшего грабежа. Ему дали 205 000 рублей. Независимо от него 50 000 руб. требовал вахмистр, а через несколько времени потребовал 205 000 руб. и начальник контрразведки офицер Палеха, угрожая, в противном случае, погромом. Завершил круг бывший предводитель шайки партизан офицер Ленец, который взял при отходе большевиков 17 000 руб., чтобы не устроить погрома, и получал деньги и после этого. Почти то же имело место и в Животове (Киевск. губ.). Здесь офицер добровольческой разведки взял с евреев 120 000 руб. и выдал им официальную бумагу, в которой было сказано, что животовские евреи с радостью встретили Добрармию и пожертвовали в пользу этой армии 120 000 р. Бумагу эту офицер оставил в волости. На следующий день в Животов прибыл другой деникинский отряд человек в 10. Они забрали вышеупомянутую бумагу и разорвали ее, заявив, что напрасно евреи вчерашнему отряду дали такую большую сумму денег, что, в сущности, взыскивать деньги в пользу государства имеют право лишь они... Свое право они тут же подкрепили требованием 60 тысяч руб. С большим трудом евреи собрали и внесли им эту сумму. В Тальном (Киевск. губ.) еврейское население 25 августа заплатило контрибуцию вещами командиру первого добровольческого бронепоезда, через 3 дня — 150 000 командиру второго бронепоезда, и 5-го сентября опять вещами —       полковнику Новачинского полка.
Требование об уплате «контрибуции» выставлялось совершенно открыто и без всякого стеснения. В некоторых случаях соблюдались, правда, аппарансы, и вымогательство происходило либо намеками, либо через третьих лиц. В Хороле (Полт. губ.) представителям еврейского населения был комендантом города «сделан намек», в результате которого евреи внесли 100 000 руб. В Богуславе (Киевск. губ.) требование было предъявлено через еврея-аптекаря Спиваковского, в Смеле (Киевск. губ.) через местного жителя Ярославского, сообщившего раввину, что полковник Преображенского полка Романов «выразил свое удивление и возмущение по поводу того, что к нему еще не явилась еврейская депутация и раввин. Евреи наспех собрали 25 000 руб. и поспешили к Романову. Последний принял деньги и обещал оберегать спокойствие»...
Но обычно эти аппарансы не соблюдались. Все делалось открыто, даже официально. В Кривом Озере поруч. Деконский прислал представителям еврейского населения за своей подписью и печатью Волчанского отряда такой документ: «В борьбе Добрармии с большевиками евреи ничем не помогли: ни живой силой, ни деньгами. Посему, нуждаясь в деньгах для расплаты с крестьянами, я предлагаю вручить командируемому при сем офицеру не позже 12 час. дня 24-го с. м. 350 000 руб. и 25 пар сапог». В Фастове раввин Р. Клигман был вызван к коменданту местечка полк. Пахомову официальным отношением от 27-го августа за № 4, в котором ему предлагалось явиться в комендатуру «по делам службы». «Когда я явился в комендатуру, — рассказывает Р. М. Клигман, — полковник Пахомов никаких распоряжений служебного характера мне не отдавал и сказал, что мне нужно повидаться с начальником Фастовского гарнизона, полковником Белогорцевым, так как полк. Белогорцев желает, чтобы местное еврейское население внесло бы некоторую сумму денег, будто на вознаграждение караульных, и предупредил меня, что сумма довольно крупная».
Все эти вымогательства обычно прикрывались легальным титулом «доброхотных пожертвований в пользу Добровольческой армии», в чем выдавались даже и соответствующие расписки и, в свою очередь, брались от евреев расписки в том, что деньги внесены «добровольно.» Так, в Борзне (Черн. губ.) «по требованию ротмистра Будды-Жемчужникова внесшими контрибуцию была дана подписка, что деньги эти жертвуются еврейским населением в пользу Добрармии за избавление от большевизма». То же было в Животове и других пунктах. Нередко, впрочем, никаких расписок в получении даже и не выдавалось, и деньги без всяких околичностей шли прямо в карман соответствующего начальства или делились между солдатами. Не дать денег или вещей нельзя было. Вымогательство откровенно подкреплялось самыми реальными угрозами. «Иначе будет плохо, — заявил в Кривом Озере пор. Деконский: в Саврани, где еврейское общество не выполнило его требований, половина местечка вырезана, а половина разграблена». В Животове (Киев. губ.) офицер разведки «в случае невнесения денег грозил, сделать с Животовым то, что было сделано с другими городками т. е. сжечь дотла». Сознавая свою силу, добровольцы играли с еврейским населением, как кошка с мышью. В Борзне ротмистр Будда-Жемчужников потребовал у евреев 350.000 руб.: «как бы для подкрепления, начались насилия над евреями. Когда же гласные-евреи обратились к нему с просьбой о защите, Будда-Жемчужников заявил — «погром мною пока приостановлен», — делая этим намек на необходимость внесения потребованной контрибуции. Несмотря на крайнюю значительность потребованной суммы, таковая во имя спасения жизни была внесена».
А вместе с тем, именно «спасение жизни» и имущества внесением контрибуции почти никогда не достигалось. Исключения можно перечислить по пальцам. Как правило же, контрибуция никогда не спасала от погрома. Исключительные по своей кровавости погромы в Фастове и Кривом Озере произошли после уплаты денег и происходили под руководством тех же офицеров, которые деньги получили. В Конотопе командир 6-го конного полка заявил общественному раввину, д-ру Маршову, что «его солдаты совершенно без белья, и что если еврейское население доставит им 200 комплектов белья, тогда он ручается за своих ребят, что они не будут грабить». Мартов сейчас же «мобилизовал еврейскую молодежь, собравшую 100 смен белья. Но командир не сдержал своего слова: солдаты продолжали грабить». Когда в Томашполе (Под губ.) уплатили за час до вступления Лабинского полка 17.000 «коменданту», то, отмечает сообщение, — «через короткое время вошел полк и немедленно начал грабить». В Черкассах «некоторые офицеры брали деньги, обещая принять меры к прекращению насилий, но, забрав деньги, ничего не делали». В Тальном (Киевск. губ.) д-р Билинкис «приготовил обед для офицеров, на который они явились, а солдаты громили. Полковник требовал сапог и белья для армии. Несмотря на то, что требование было в тот же день выполнено, полк продолжал грабить весь день 5-го и всю ночь на 6-ое сентября».
Особенно истребительный характер придавали добровольческим погромам сопровождавшие их обычно пожары.
Описывая погром в Смеле (Киевск. губ.), очевидец И. Гальперин рассказывает: «Пьяные казаки первым долгом подожгли еврейский кооператив в центре местечка: отсюда огонь быстро распространился на соседние здания, уничтожив их дотла. В то время, когда огонь бушевал вовсю, казаки весело напевали приобретшую большую известность во всей погромной черте песенку: «жидов побили, побили коммуну».'
Этот рассказ типичен для всех почти пунктов, где имели место пожары: с пожаров часто и начинались погромы. В Корсуни (Киевск. губ.) казаки подожгли находящийся в центре местечка дом Подольского: «этот пожар послужил сигналом к погрому. В ту же ночь был подожжен ряд еврейских лавок, сгоревших дотла». То же имело место в Фастове, где «в первую ночь пожары начались оттого, что казаки бросали зажигательные бомбы». Иногда, напротив, пожар замыкал собою цепь погромных событий. Так было в Богуславе (Киевск. губ.), где отступавшие части 42 якутского полка подожгли целый корпус лавок, уцелевший после пожара, устроенного повстанцами 13-го мая. Так было и в деревне Кодлубицкой, где казаки сожгли все 65 еврейских дворов.
Во всех зарегистрированных случаях пожары не были плодом простой неосторожности или военных действий при переходе города из рук в руки. Правда, в отношении Фастова добровольцы пытались было распространять версию, будто пожары возникли от большевистских снарядов. Но версия эта, как устанавливает журналист И. Деревенский, «явно неверна, хотя бы потому, что пожары возникали и тогда, когда никакого обстрела не было». Но еще примечательнее, что «большевистские снаряды попадали и зажигали только еврейские дома и лавки — ни один христианский дом не сгорел. Кроме того, целый ряд потерпевших лиц рассказывали, как они были свидетелями поджогов». В действительности все пожары сознательно устраивались добровольческими частями с целью окончательного уничтожения еврейского — и только еврейского — имущества. Лучшим доказательством тому служит тот факт, что добровольцы не позволяли тушить горевшие еврейские дома, и лишь тогда позволяли принимать какие-нибудь меры, когда огонь начинал угрожать и домам христиан. Когда в Корсуни евреи бросились было тушить горящий дом Подольского, казаки запретили им это под угрозой расстрела. В Александрова (Киевск. губ.) евреи, пытавшиеся вместе с заводской милицией тушить подожженную синагогу, были разогнаны выстрелами из винтовок. В Монастырище (Киевск. губ.) Волчанский отряд поджег почти все еврейские дома, причем не позволяли тушить. Когда же «хозяева одного из подожженных домов за тысячу рублей выторговали себе разрешение тушить пожар» и некий Лейб Волынский по их просьбе попытался было начать тушить, — «волчанцы схватили его и повесили на столбе горящего дома». (Показание А. Басина: «В Монастырище (Киевск. губ.) в дом к Шефгелю ворвались несколько волчанцев, убили его и сына; когда убийцы ушли, жена убитого зажгла свечи и стала оплакивать своих покойников. Башибузуки заметили огонь в доме, направились туда и подожгли дом. Хозяйки они из дому не выпускали, и она заживо сгорела вместе со своими покойниками»). Наблюдавшая в Фастове погром фельдшерица-христианка А. О. Николаиди рассказывает об отношении добровольцев к пожарам следующий характерный эпизод: «Мой брат, вместе с другими, пытался было спасти от огня один из горевших домов, особенно выделявшийся своим красивым видом. Подошедший офицер приказал «не тушить жидовского имущества». На замечание тушивших, что огонь угрожает переброситься на соседние христианские дома, он заявил, что, в случае угрозы нееврейским домам, им приняты будут надлежащие меры, чтобы локализовать огонь». То же имело место и в Борисполе (Полт. губ.); и здесь добровольцы «не давали тушить пожар». «Но так как огонь стал угрожать христианским домам, — пришлось пожар тушить».
При этих условиях неудивительно, что пожары, никем не останавливаемые, приобрели опустошительный характер. В Фастове, сообщает обследовавший погром Ив. Деревенский, «выгорело в общей сложности около 200 строений, из них половина жилых домов. Выгорела целиком Торговая площадь (своего рода пассаж) и почти целиком выгорели улицы Воскресенская, Костельная и Житомирская. Во всем местечке, кроме того, то там, то здесь погорели группы домов и отдельные дома. Тысяча семейств осталась буквально без приюта». В Тальном сгорело 96 магазинов и 86 домов, в Монастырище — 51 дом, среди них синагога, в Хащеватом выгорела половина местечка, в кол. Кодлубицкой сгорели все 65 дворов: «о них свидетельствовали лишь обгорелые стены и остатки пожарищ». В Белозерье (Киевск. губ.) сожжена была половина местечка и питательный пункт. В м. Юстинград-Соколовка сожжено было 68 домов.
Добровольцы шли под лозунгом борьбы за поруганные большевиками права религии, защиты оскверненных ими храмов, нарушенных религиозных чувств верующих. И одновременно с этим с изумительным кощунством издевались они над религией, синагогой и святынями еврейского населения.
Словно нарочно, добровольцы с особенной охотой избирали синагоги, где в молитве искало утешение измученное еврейское население, местом для массового грабежа. Святость храма не удерживала их от самых жестоких насилий. В своих записках о «Фастовской резне» И. Берлянд рисует такую картину: «Йом-Кипур. Все наличное еврейское население местечка в синагоге и других молитвенных домах... Вдруг в синагогу врывается толпа вооруженных казаков: «деньги» — раздается их грозный окрик среди всеобщей тишины (это было во время так, наз. «тихой молитвы» — «Шмоне Эсре»). Само собой разумеется, что денег ни у кого не оказывается; даже дотрагиваться до них в этот день поста, молитвы и раскаяния считается большим преступлением. Казакам это объясняют и умоляют их ждать до вечера. Но казаки ждать не хотят, и начинается жестокое избиение молящихся, сопровождаемое отвратительным сквернословием и ругательствами». В это же время другая банда казаков насилует несколько молодых женщин и девушек. «Налеты на синагогу и другие молитвенные дома с подобными целями повторялись неоднократно», — прибавляет автор записок. То же имело место в м. Кобище (Черн. губ.): 6-го августа, в субботу, в 9 часов утра, когда евреи собрались в синагогу для утренней молитвы, в местечко вошел отряд казаков. Подъехав прямо к синагоге, они бросили бомбу и стали швырять в синагогу тряпки, пропитанные нефтью. Синагога начала гореть. Евреи в панике, невзирая на то, что синагога была оцеплена казаками, стали выскакивать в окна; некоторые пытались убежать в двери. Бежали, облаченные в талесы. Казаки выстрелами заставили остановиться, отвели в волость, где их страшно избили».
Ограбление самих синагог и поругание находящихся в них свитков Торы и других священных предметов было обычным явлением в Добровольческой погромной практике. В Кременчуге (Полт. губ.) два офицера и казак ворвались в главную хоральную синагогу и заставили заведующего синагогой Збарского открыть им Кивот Завета, где хранятся свитки Торы, ища якобы «подвал с мануфактурой». Когда Збарский стал бережно вынимать свитки Торы, казачий офицер крикнул ему: «Бросай на землю». Збарский ответил: «Бросать на землю священные свитки Торы не буду, хотя бы мне угрожала смерть». Затем офицеры стали рыскать по ящикам в молитвенных столах и вынимать и бросать на пол талесы, молитвенники, подсвечники, серебряные короны, одеваемые при богослужении на свитки Торы, и другие священные предметы. Часть этих вещей они взяли с собой.
Ограблением, однако, дело не ограничивалось. Оно сознательно и злостно сопровождалось уничтожением и осквернением свитков Торы, издевательствами, кощунством... В Ротмистровке (Киевск. губ.), рассказывает ротмистровский беженец Г. Бродинский, где все еврейское население собралось в синагоге, «деникинцы страшно издевались над собравшимися и глумились над обрядами и религией. Они заставили читать «ми шеберах», велели читать Тору, сами облачались в талесы и совершали над ними непристойности и т. д.». В м. Сарны-Охримово (Под. губ.) добровольцы в Йом-Кипур во время чтения молитвы «N’ile» ворвались в синагогу и потребовали овса для своих лошадей. Евреи не в состоянии были выполнить этого требования; тогда добровольцы велели всем евреям лечь в синагоге на землю и проехали по ним на лошадях. В м. Новые Млины (Черн. губ.) «синагога превращена была в конюшню. Все свитки Торы были разорваны. Раввина одели в женское платье и жестоко над ним издевались».
Не останавливала добровольческих кощунств и святость смерти. В Лубнах (Полт. губ.) были ими на еврейском кладбище разрыты могилы и опрокинуты памятники. В Севериновке (Херс. губ.) были в ночь на 27 августа извлечены из могил на еврейском кладбище 8 трупов; с них сняли одежду и, надругавшись, оставили на месте.
Следует при этом особенно отметить, что эти откровенные кощунства производились не только в угарной атмосфере уже широко развернувшегося погромного шквала, когда до конца разнуздалось опьяневшее от крови добровольческое офицерство. Зародыш этих явлений был положен еще до вступления Д. А. в губернии массовою еврейского поселения и до широкого разгула погромной волны. Один из немногих активных евреев-деятелей белого движения Д. С. Пасманик рассказывает в своей книге: «Весной 1919 г. я жил в Новороссийске, который тогда считался близким тылом. И вот среди белого дня, на второй день еврейской пасхи, три офицера на лошадях въехали в синагогу, произвели панику среди молящихся и разрубили шашками «скинию завета», в которой сохраняются свитки Торы. Комендант города немедленно навестил председателя еврейской общины и представил свои извинения, но офицеры не были наказаны». Почти бок о бок с Ставкой Главнокомандующего в атмосфере полного мира оставались безнаказанными акты хулиганского кощунства. Неудивительно, что таким пышным цветом расцвели они на Украине, густо населенной евреями.




И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть VIII

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Еврейские погромы периода Добровольческой армии носили чисто военный характер. Устраивали их исключительно регулярные части Добровольческой армии.
Это положение следует установить со всей категоричностью. Все попытки выставить погромную волну добровольческого периода, как стихийное общенародное движение против евреев, «захватившее» между прочим и армию, не отвечают действительности. Нет сомнения, что в христианских массах и значительной части интеллигенции (особенно в городах) сильны были интенсивные антисемитские настроения, рожденные сложным комплексом причин политического, экономического и психологического порядка... Но от этих антисемитских настроений до устройства еврейских погромов оказалась в жизни дистанция огромного размера, и в большинстве случаев эта дистанция оказалась не пройденной.
[Читать далее]Несомненно, что в целом ряде пунктов можно зарегистрировать активное участие местного христианского населения в грабежах и погромах, иногда даже в убийствах. Но эти пункты можно перечислить с почти исчерпывающей полнотою.
В м. Кобище (Черниговск. губ.) местные хулигане в переходный период между уходом большевиков и приходом добровольцев терроризировали и грабили еврейское население. Некоторые христиане указывали казакам, где укрываются евреи. В Козлове (Тамбовск. губ.) после взятия города отрядом ген. Мамонтова «крестьяне из ближайших деревень грабили вместе с городской чернью. Участвовали также некоторые из интеллигентов и купечество, но не все». Активную враждебность выявили крестьяне и в Боярке (Киевск. губ.): «местные крестьяне составили список всех евреев и ходили из дома в дом для убийства евреев. Убийства совершались с неописуемой жестокостью. В Ельце местное население, «в громадном своем большинстве черносотенное, охотно указывало (казакам ген. Мамонтова) квартиры евреев, вместе врывалось в дома, в которых совершались грабежи и насилия».
Активную враждебность, определенным образом воздействовавшую и на вступившие в город добровольческие части, выявила и значительная часть христианского населения Киева. В «Архиве Русской Революции» Л. Л-ая так характеризует приход добровольцев в Киев. На улицах оживленно и радостно: знакомые целуются и поздравляют друг друга. «Но уже есть тень на картине, уже ползет откуда-то и раздается все громче и громче грозное для жителей города и гибельное для добровольцев слово «жид». В толпе уже один только разговор, одна общая для всех тема: «жид». Ненависть к ним объединила всех, и какая ненависть: «жиды, жидовка, комиссар, комиссарша». «Бить, резать, грабить». Некоторые, более мягкие, вспоминают варшавский бойкот. Но все без исключения отожествляют евреев с большевиками, и все, без исключения, требуют для них наказания». Но даже и здесь, в Киеве, христианское население в погроме Добров. армии непосредственного участия не приняло.
В м. Бобровицах (Черниговск. губ.) представители местной христианской интеллигенции тотчас же по прибытии добровольческого отряда подали начальнику его, кн. Урусову, донос, в котором «указывались семьи, члены которых служили в красной армии или подозревались в сочувствии советской власти». Донос, впрочем, не был направлен исключительно против евреев; в нем назывались и русские имена (вдова священника Андриевская и ее зять Хачко). Но вообще, говорится в обследовании, «интеллигенция относилась в лучших случаях безучастно, в большинстве же случаев активно помогала грабителям, посылала доносы, указывала местонахождение скрывавшихся евреев, распространяла погромную прессу». В Богуславе (Киевск. губ.) «русская интеллигенция активно участвовала в грабеже. Можно было видеть учителей гимназии, судью и т. д. с тюками награбленного в руках». В убийствах интеллигенция не участвовала.
В Борисполе (Полтавск. губ.) «крестьяне натравливали солдат на грабеж и насилия, сами участвовали в хищениях, а на просьбы о защите отвечали категорическим отказом». В Ольшанице (Киевск. губ.) «в грабеже казакам помогало местное население — крестьяне». В м. Сарны-О            хримово (Киевск. губ.) «местное христианское население приняло открытое участие в грабежах». В м. Ракитно (Киевск. губ.) группа окрестных крестьян, и раньше делавшая бандитские набеги на местечко, вместе с чеченцами грабила и убивала евреев. Присоединилась к казакам при грабежах часть местных крестьян и в Россаве (Киевск. губ.). В Томашполе (Подольск. губ.) «окрестные крестьяне приняли самое деятельное участие в погроме, сопровождая громил по еврейским квартирам». «Гимназисты и барышни» в Чернигове указывали добровольцам еврейские квартиры. В Xороле (Полтавск. губ.) христианское население города и окрестностей приняло участие в разгроме еврейских лавок. В Монастырище (Киевск. губ.) в погроме приняли участие крестьяне ближайших деревень, и в особенности жители окраин Летичевки и Абрамовки. В Черкассах часть местного мещанства несомненно способствовала распространению погромных настроений среди казаков. Входившую в город вслед за батареей казачью часть «окружила целая толпа баб-мещанок, громко голосивших и завывавших по своим родным и близким, замученным «жидовской чрезвычайкой». Казаки прониклись страшным озлоблением». Приняла участие в грабеже часть крестьян и в Кривом Озере (Подольской губ.) и в Корсуни (Киевской губ.).
…случаи активного участия местного христианского населения в добровольческих погромах… свидетельствуют о несомненной наличности значительных и интенсивных антисемитских настроений в среде самых разнообразных слоев христианского общества, о том, что во многих пунктах местное население делило с добровольцами ответственность за грабежи и насилия…
Что касается отдельных представителей крестьянского общества, то их отношение к погрому было вполне отрицательное. …крестьянин Рогачевский, открыто выразивший свое презрение погромщикам, был разграблен деникинцами...
Не едино было отношение к погрому и в Черкассах. Наряду с несомненной враждебностью части мещанства, ряд показаний отмечает, что местное христианское население относилось, в общем, хорошо к евреям и давало им у себя приют... Несмотря на то, что «священники в церквах призывали к прекращению этого «позора», угрожая разными бедами» /от себя: вот так - спасение людей, с точки зрения попов, является позором/, случаи укрывания евреев насчитывались десятками... В той же Корсуни, где крестьяне, идя по следам добровольцев, так беспощадно грабили еврейские дома, часть местной христианской интеллигенции проявила к евреям весьма хорошее отношение...
Почти всюду погром начинается и проводится добровольческими воинскими частями по собственной инициативе и собственными силами. В тех немногих, сравнительно, случаях, когда местное население принимало участие в погромах, оно делало это исключительно вдохновляясь примером и идя по следам военных частей Добрармии.
В м. Козин (Киевск. губ.) крестьяне первоначально охотно давали евреям у себя убежище, но потом «осмелели, увидев, что сама Добровольческая армия устраивает погромы и что это происходит вполне безнаказанно», и «эти же самые крестьяне стали их (евреев) убивать». В Наволочи (Киевск. губ.) «темные элементы из местных крестьян» приняли участие в погроме, «будучи подстрекаемы казаками». В Степанцах (Киевск. губ.) лишь «со вступлением добровольцев и выяснением их отношения к еврейской жизни и имуществу крестьяне стали валом валить в местечко и дружно работать в сторону лишения евреев всего имущества».
Это участие крестьян в добровольческих погромах там, где оно имело место, носило совершенно своеобразный мирно-разрушительный характер. В погроме, как таковом, крестьяне участия не принимали: не громили, не убивали, не насиловали. Они приходили после добровольцев, по их следам и подбирали все оставшиеся после военного грабежа вещи, мебель, утварь, они были скорее мародерами, чем погромщиками, скорее спутниками, чем участниками погромов. Все, что можно было, даже самые громоздкие вещи, они увозили на подводах с собой, довершая этим картину разгрома. Это крестьянское «мирное нашествие» было, само собой разумеется, крайне разрушительным по своим материальным последствиям. ...добровольцы невозбранным расхищением еврейского имущества невольно рождали в примитивном и жадном крестьянском сознании представление о дозволенности этого расхищения для всех, кому не лень, и крестьяне этой возможностью пользовались...
«Это не вследствие каких-либо враждебных чувств; они точно также таскали вещи и из русских квартир, когда хозяева уходили с деникинцами от большевиков… просто по общему свойству некультурных людей прикарманивать все, что плохо лежит, без хозяина. В те еврейские квартиры, где хозяева оставались жить, крестьяне, за чрезвычайно редкими исключениями, грабить не ходили»… «Шутка ли. Целый город с массой еврейского добра, с богатыми хозяйствами, накопленными поколениями, стоит совершенно открыто и свободно. Иди и бери... И подобно саранче, набросилось на это христианское население, стар и млад, крестьяне и мещане, гимназисты и студенты»…
Крестьян, укрывавших евреев, строго наказывали вплоть до разграбления. У некоторых крестьян, заподозренных в укрывательстве евреев и их имущества, произведены обыски. У одного из таких крестьян спрятанное имущество отобрано, а жена его была избита». В Богуславе (Киевск. губ.) соседи- христиане отказывали евреям в приюте, ссылаясь именно на приказ не впускать евреев к себе на квартиру: кто ослушается — будет за это убит. В Дымере (Киевск. губ.) «попытки крестьян защитить евреев встречали решительное противодействие со стороны солдат; они отдали приказ, чтобы все крестьяне оставили местечко и не мешали грабежу и насилиям»... В Богуславе (Киевск. губ.) добровольцы при самом своем вступлении предупредили крестьян, чтобы те не укрывали евреев, угрожая за неисполнение расстрелом. «Крестьяне не придавали этому, однако, значения и не трогали спрятанных евреев. Но, увидев со временем, на что солдаты способны, они стали энергично гнать укрывающихся». В деревне Головенко (Черн. губ.) «евреи спрятались у крестьян. Но деникинцы грозили последним, что, в случае обнаружения у них евреев, они будут убиты вместе с ними…
/От себя: и чем это опять же отличается от действий фашистов?/
Ярко выраженный антисемитизм и укоренившаяся погромная практика Добровольческой армии определялись прежде всего родом и качеством ее человеческого материала.
Так называемые «Вооруженные силы Юга России», во главе которых стоял ген. Деникин, состояли из двух далеко неодинаковых и по количеству и по составу частей: добровольцев в собственном смысле этого слова и казаков…
Оба эти элемента, — добровольческий и казачий — в своем составе, в стремлениях, в быту резко разнились друг от друга.
Первые добровольцы, сгруппировавшиеся вокруг ген. Корнилова и Алексеева, в основной массе своей несомненно руководствовались мотивами идейного порядка… Реакционно-грабительские элементы представляли в этот период еще ничтожное меньшинство в Добровольческой армии. Но постепенно состав и характер армии резко изменяются. Первые энтузиасты либо полегли в беспрестанных боях, либо усвоили новые взгляды и нравы. По мере того, как Добровольческая армия из кучки пионеров развертывается в крупную силу и привлекает все более широкие круги, она начинает обрастать совершенно иного типа элементами.
Убежденный сторонник и апологет Добровольческой армии О. Штерн выпукло рисует этот процесс перерождения ее человеческого состава: «Первоначально… в армии были сильны освободительные и демократические идеалы. С течением времени эти традиции… стали выветриваться. Комплектование армии сперва по добровольческому принципу, а впоследствии по мобилизации не давало возможности в какой бы то ни было степени «процеживать» состав армии… Когда же принцип добровольчества был заменен призывом по мобилизации, — отпала всякая возможность «подбора» состава армии. Постепенно качественный состав освободительной антибольшевистской армии стал ухудшаться».
Прежде всего — по своей политической физиономии. Вокруг Добрармии стали концентрироваться все ярко выраженные реакционные элементы, мечтавшие о реставрации, реставрации полной, sans phrases — политической, социальной, бытовой. Тот же С. Штерн вынужден признать, что «одной из трагедий армий Деникина и Врангеля явилось рекрутирование офицерских кадров из слоев реакционно настроенного дворянства. Прогрессивных элементов было очень мало в этих армиях, в особенности в их командных составах. В итоге — старорежимные навыки, органическое неумение освоиться с демократическим духом эпохи, самодурство, произвол, насилия». Как ни мало «революционно» настроен был ген. Деникин, но и он был для своей армии чрезмерно «левым»... Сам ген. Деникин в своих воспоминаниях признает, что «громадное большинство командного состава и офицеров было монархистами». Многие состояли в монархических организациях; на ген. Деникина они смотрели с опаской, недоверчиво, видя в нем тайного либерала, а начальника его штаба ген. И. П. Романовского открыто именовали «социалистом». Многие офицеры так далеко шли в этом своем расхождении с главой Добрармии, что считали одно время для себя совершенно невозможным служить под начальством ген. Деникина, недостаточно ярко прокламировавшего монархические и реставрационные цели своей армии. Эти элементы начали под руководством монархического союза «Наша Родина», организации крупных земельных собственников и герцога Лейхтенбергского формировать в Киеве, под эгидой немецких оккупационных властей, особую монархическую «Южную Армию». Ее социальный состав и морально-политическую физиономию ярко характеризует один из ее создателей и покровителей, донской атаман И. Н. Краснов, которого трудно заподозрить в пристрастии: «К формируемому корпусу, который неизвестно еще когда попадет на фронт, выгодно было приписаться героям тыла, любителям воевать на Крещатике и на Подоле. Во всем «корпусе» едва насчитывалось 2000 человек. Из них не более половины было боеспособных, остальные были священники, сестры милосердия, просто дамы и девицы, офицеры контрразведки, полиция (исправники и становые), старые полковники, расписанные на должности командиров несуществующих полков, артиллерийских дивизионов и эскадронов и, наконец, разные личности, жаждущие должностей губернаторов, вице-губернаторов и градоначальников, с более или менее ярким прошлым. Вся эта публика наполнила Кантемировку (село Воронежской губ., где расквартирована была эта «армия») шумом и скандалами. Семенов начал водворять по уездам Воронежской губернии, только что очищенным казаками, земскую полицию старого режима со всеми ее недостатками взятками и лихоимством». Впоследствии во главе этой армии, ярко антисемитской, конечно, по своим настроениям и выпустившей самую резкую антиеврейскую прокламацию, стал генерал Н. Г. Иванов, после чего она, по указанию ген. Деникина, переформировалась в особый Воронежский корпус, вошедший в состав Добровольческой армии и легко ассимилировавшийся с ее общей массой.
Масса эта, особенно в своей наиболее активной и влиятельной части, определенно отрицала и ненавидела революцию со всеми ее завоеваниями. Все, что прямо или косвенно было связано с революцией, было ей ненавистно и враждебно. Вся она была проникнута чувствами лютой вражды и мести за сорванные погоны, за пережитые унижения, материальное разорение, часто за смерть близких. В высоко-характерном и ценном «человеческом документе» — «Дневнике» ген. М. Г. Дроздовского… находим потрясающие строки об этой ненависти и озлоблении. «Жутки наши жестокие расправы, жутка та радость, то упоение убийством, которое не чуждо многим из добровольцев. Сердце мое мучится, но разум требует жестокости. Надо понять этих людей, из которых нет ни одного, не подвергавшегося издевательствам и оскорблениям; над воем царит теперь злоба и месть, и не пришло еще время мира и прощения... Расправа должна быть беспощадной: «два ока за око». Пусть знают цену офицерской крови». И Добровольческая армия действительно несла с собой «не мир, но меч», сеяла вокруг себя гибель и разрушение.