July 4th, 2020

И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть IХ

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Традиции жестокого произвола, насилия и мародерства прочно укоренились в Добровольческой армии еще задолго до вступления ее на территорию с значительным еврейским населением. На самой Кубани, в процессе освобождения ее от большевиков, добровольцы проявили величайшую жестокость в расправе со всеми инакомыслящими или заподозренными в симпатиях к большевикам. При этом расправа чинилась над правыми и над виноватыми безразлично, не щадя ни казаков, ни «иногородних», ни женщин. В докладе Хорунжего 1-го Кубанского Пластунского батальона В. Ф. Близнюка… нарисована картина, изумительно, даже в деталях, напоминающая хозяйничанье добровольцев в еврейских местечках: «Когда войсками Добровольческой армии была очищена от большевиков станица Абинская, — пишет Близнюк, — казалось прошел кошмарный ужас жизни, настали дни всеобщего ликования и благоденствия для населения станицы. Радость по случаю прихода носителей закона и порядка, восторженные приветы войскам Добровольческой армии были искренни и беспредельны... Но это только казалось. Появились чины Добровольческой армии, и началась дикая расправа и мародерство. Уже не отличали ни иногородних, ни казаков. Обычно жертв экзекуции заставляли обнажаться, иногда среди площади, в присутствии взрослых и детей, приказывали ложиться, становились сапогами на голову или шею и пороли сапогами или плетьми, пока не летели во все стороны брызги крови и куски изорванного мяса. Подъесаулу Новаку генералом Покровским был отдан приказ пороть плетьми всех без разбора, а арестованных доставлять ему в Афинскую, в штаб, для повешения; фельдфебелю Науму 3-нко, добровольцу и георгиевскому кавалеру, дано шестьдесят плетей. Масса изнасилованных девушек и даже детей. На одном хуторе восемь казаков изнасиловали женщину, три дня назад разрешившуюся от бремени. Были случаи, когда восстановители «законности и порядка» даровали жизнь женщинам после обязания последних провести с ними несколько ночей». И это были не единичные случаи. 26-го апреля 1919 г. группа членов Кубанской Законодательной Рады внесла правительству запрос о том, что в станциях Таманского отдела производятся расстрелы и повешения без суда и следствия, истязания и изнасилования женщин, аресты и содержание в заключении без предъявления обвинения. Отказываясь от сотрудничества с Особым Совещанием при Добровольческой армии, рабочая делегация 2-го сентября 1919 года заявила в своей декларации: «Смертная казнь стала обычным явлением. Часто практикуется расстрел без суда под предлогом «попытки к побегу». Нередки факты арестов и даже расстрелов из политической и даже личной мести, зачастую из корыстных побуждений».
[Читать далее]Все эти нравы вошли в плоть и кровь Добровольческой армии. Но на чисто русских территориях они сохраняли еще некоторую видимость, хотя и грубой, жестокой, но все же борьбы с большевиками или большевиствующими, и естественно были ограничены в масштабе своего применения. Предел разгулу самосудов и насилий клало и сопротивление самого русского населения, и борьба с ним высшего командного состава. С вступлением же на территорию с значительным еврейским населением эти усвоенные еще в «героические» времена нравы нашли себе исключительно благодарное применение. Еврейское население было беззащитно, сопротивления с его стороны опасаться не приходилось; привычная антисемитская традиция естественно натравливала на евреев; сознание полнейшей безнаказанности («за жида в ответе не будешь!») разнуздывало дикие инстинкты. И все накопленные за полтора года гражданской войны навыки озверения, «упоения убийством» и мародерства полностью и целиком обрушились на евреев. Объект был найден. Не было больше нужды нападать на «братьев-христиан». Те представляли собою и психологически, и реально линию наибольшего сопротивления. Гораздо легче и удобнее было свирепствовать, убивать, насиловать на еврейской улице. И на ней сосредоточился весь погромный пафос Добровольческой армии.
В процессе затянувшейся, обратившейся в профессию, гражданской войны постепенно изменился и определился моральный уровень Добровольческой армии. Она вся оказалась проникнутой духом безудержного грабежа и наживы.
Корни этого явления с неизбежностью уходили в самую основу военного быта Добровольческой армии. Самой логикой гражданской войны Добровольческая армия, не имевшая ни запасов военного снаряжения, амуниции, одежды, ни налаженного аппарата продовольственного снабжения, вынуждена была в первый период своего существования жить по образцу армии Валленштейна — самоснабжением. Все необходимое для армии добывалось либо в бою с большевиками, либо путем реквизиции у мирного населения. Если первый путь — использование военной добычи — вообще свойственен военной практике, то второй естественно воспитывал в рядах армии пренебрежение к праву и собственности мирных граждан. Пока Добровольческая армия состояла из кучки энтузиастов, это «самоснабжение», за редкими исключениями, не переходило границ безусловно необходимого для существования самой армии. Но по мере того, как в ее состав вливались новые, деморализованные элементы, по мере того, как в результате двух лет гражданской войны развращались и огрубевали уцелевшие добровольцы первого призыва, эта граница была далеко перейдена. От самоснабжения армия перешла к самоснабжению личному, к безудержному грабежу в целях обогащения. С полной откровенностью рисует этот процесс член Особого Совещания при ген. Деникине К. Н. Соколов: «Реалдоб» (реализация военной добычи) вошел в нравы наших войск еще в то время, когда «реализация военной добычи» была главным, если не единственным, источником средств Добровольческой армии. Рядом с «реалдобом» закономерным и даже подотчетным укоренился групповой или индивидуальный «реалдоб», который представлял собою ни что иное, как самый откровенный грабеж. При случае можно было «реквизнуть» те или иные соблазнительные вещи, и «бесплатные реквизиции» тоже стали в армии «бытовым явлением». Сознание безнаказанности разнуздывало зверя, воспитанного часто и в очень мирном и благодушном человеке месяцами кровавой войны, а кричащие недостатки снабжения помогали отделываться от последних укоров совести». «В тыл все чаще и чаще приходили сведения о громадных денежных капиталах, скопляющихся и в отдельных руках, и у целых воинских частей. Рассказывали об имуществе войсковых частей, которое загромождало целые подвижные составы и затрудняло движение. В минуты неудач на фронте части думали, прежде всего, о спасении своего добра, и поезда с войсковым имуществом тормозили и нарушали всякую планомерную эвакуацию. Как-то зимою нам пришлось наблюдать в Ростове поезд одного популярного военачальника, следовавшего на отдых со своими «ребятами». Это был поезд-гигант из многих десятков вагонов, груженных мануфактурой, сахаром и разными другими припасами. На время ими были забиты все пути ростовского вокзала». Смененный в ноябре 1919 года ген. Врангелем, командующий Добровольческой Армией ген. Май-Маевский несомненно выражал господствующее в армии убеждение, когда доказывал ген. Врангелю: «Помилуйте, на войне начальник для достижения успеха должен использовать все, не только одни положительные, но и отрицательные побуждения подчиненных... Если вы будете требовать от офицеров и солдат, чтобы они были аскетами, то они и воевать не будут».
Этот поголовный, почти узаконенный грабеж стал «бытовым явлением» в рядах Добровольческой армии. Проделавший вместе с добровольцами всю кампанию журналист Г. Раковский беспощадно характеризует в своей книге тот «безудержный грабительский разгул, которому предавались воинские части во время своего победоносного продвижения на север. Грабежи были возведены в систему. На них до последнего времени никто не обращал внимания. Грабили солдаты, грабили офицеры, грабили многие генералы, получившие, благодаря услужливой «осважной» печати, даже репутацию народных вождей и героев. Приезжали потом в тыл, предавались дикому разгулу, швыряя миллионами, а там снова отправлялись на фронт, руководимые не столько идейными соображениями, сколько жаждой наживы». И, уже предвидя близкий развал, будущий главнокомандующий ген. Врангель писал ген. Деникину: «Армия, воспитанная на произволе, грабежах и пьянстве, имея начальников, которые примером своим развращали войска, — такая армия не могла создать Россию».
Однако тот же ген. Врангель и сам сознательно не брезгал ставкой на грабительские инстинкты своей армии. Когда понадобилось вдохновить войска на штурм Царицына, он в приказе от 8 мая 1919 года недвусмысленно написал о «несметных богатствах» Царицына — и откровенно признал впоследствии в своих «Записках», что делал это совершенно сознательно. «Разоренные и разграбленные большевиками казаки справедливо хотели вернуть свое добро. Этот стимул несомненно приходилось учитывать. В приказе моем войскам, говоря о накопленном противником несметном добре в Царицыне, я и сам это учитывал». Да и сам ген. Деникин, по-видимому, мало заблуждался насчет истинного характера возглавляемой им армии. Еще 26 июля 1919 года, в самый разгар победоносного продвижения Добровольческой армии по Украине, ген. Деникин, принимая депутацию четырех еврейских общин, дал уничтожающую характеристику своей армии». «Трудно ожидать чего-либо хорошего от людей совершенно оподлившихся, чрезвычайно падших в моральном смысле. Ведь тот факт, что этот люд попал в армию не по мобилизации, не делает его лучше; это ведь не добровольцы, идейно шедшие в армию, за каждого из которых я мог поручиться, это ведь — сброд».
В не меньшей мере укоренилась традиция грабежа и в другой составной части Д. А. — среди казаков, кубанских, донских, терских, — составлявших ее наиболее сильное количественно ядро. Традиция эта полностью отвечала всему привычному военному быту казачества, его вожделениям и навыкам. Прекрасно знающий дух и нравы казачьей среды, сам донской казак, влюбленный в казачество, бывший донской атаман ген. П. Н. Краснов, с полной откровенностью характеризует эти казачьи свойства: «Жадный до наживы кубанский казак боготворил тех вождей, которые добычей считали не только оружие и снаряды, но и имущество магазинов и кооперативных лавок занятых городов и сел, которые налагали на жителей контрибуции, взыскивали их и делились полученными деньгами с казаками. Такими вождями были генералы Покровский и Шкуро... Пока в его (Покровского) отряд входили Донские части, между кубанцами и донцами были постоянные споры из-за добычи... Покровский и Шкуро нравились кубанцам. Они отвечали и духу Добровольческой армии — духу партизанскому». Эти свойства были, впрочем, присущи не одним только кубанским казакам. Описывая любовно свою же Донскую армию, тот же ген. Краснов, несколько раньше, пишет: «Добыча, из чего бы она ни состояла, считалась собственностью отряда и сейчас же шла — одежда и оружие на пополнение отряда, а остальное отправлялось в станицу к себе, в дома или в общую станичную казну». В полном соответствии с этой характеристикой находится следующая телеграмма героя знаменитого кавалерийского «рейда» вглубь России, ген. Мамонтова… с торжеством напечатанная добровольческой прессой: «Посылаем привет, везем родным и друзьям богатые подарки, войсковой казне 60 миллионов рублей».
Эта укоренившаяся в Добровольческой армии традиция почти узаконенного грабежа сыграла роковую роль в еврейских погромах. Представление о допустимости и нормальности самоснабжения «по способу Валленштейна» получило в еврейских городах и местечках самое широкое развитие и стало незыблемым достоянием не только рядовых добровольцев и казаков, но и подавляющего большинства офицерского состава, принявшего самое активное участие в погромах. По общему правилу, офицеры добровольческих и казачьих частей не только не удерживали своих подчиненных от грабежей и насилий, но показывали им пример, являлись их вдохновителями. Почти все сообщения из погромленных мест содержат указания на руководящую роль, какую играл командный состав в добровольческих погромах.
В Борзне (Черниговск. губ.), вторично занятой добровольцами, офицеры Ингерманландского и 2-го Конного Гусарского полка совершали невероятные насилия и издевательства над еврейским населением. «Во всех этих зверствах, наравне с озверелыми солдатами, принимали участие и «аристократы»-офицеры, и когда не вытерпевшая этого кошмара женщина-врач Леба (христианка), на глазах которой офицер избивал Д. Иоффе, а впоследствии изнасиловал его 13-летнюю дочь, обратилась к нему крайне возмущенно: «Что вы делаете!» — последовал ответ, что она, очевидно, не знакома с программой Добрармии, которая гласит, что «жидовские защитники расстреливаются на месте». В Борисполе (Полтавской губ.) «офицеры участвовали в погроме наравне с солдатами. Группа офицеров с одной из «сестер милосердия» разгуливала по местечку, приговаривая: «Так им и надо, по заслугам». «Офицерский состав всех расквартированных в Борисполе частей (Литовский полк, Кексгольмский батальон, Петроградский полк и Волчанский отряд) подавали пример нижним чинам, которые грабили евреев на «законном основании», ссылаясь на командный состав». В Городище (Киевской губ.) штабс-капитан Светский, дав «честное слово русского офицера», что погрома не будет, «сам начал грабить богатые еврейские дома и вывозить вещи». В Кривом Озере (Под. губ.) «офицеры руководили солдатами при большинстве убийств…». В Тетиеве (Киевской губернии) офицеры, принадлежавшие к высшей аристократии (кн. Голицын, Львов и друг.) в декабре 1919 г., при отступлении, «вместе с простыми солдатами принимали участие в самых диких грабежах и насилиях». Во время пребывания в Смеле знаменитого конного Дроздовского полка в погроме «главное участие принимали офицеры, солдаты были уже наиболее милостивые». Особенно выделялся помощник коменданта полка Ульянов, «человек, необыкновенной жестокости и порочности», который к тому же потребовал от общественного раввина Смелы: «отправьтесь сейчас на ст. Смела к генералу, квартирующему там в отдельном вагоне, и реабилитируйте нас, офицеров. Сообщите, что дроздовцы себя идеально ведут, держат охрану и что в местечке полное спокойствие». Женщина-врач С. Марголин из Смелы рассказывает жуткие подробности о пребывании в ее доме в течение нескольких часов группы казаков во главе с двумя офицерами. «У одного из офицеров было очень интеллигентное лицо а lа Чернышевский, другой имел бритую, сытую физиономию артиста». Последний на вопрос, куда они едут, ответил, что «направляются в Москву против разжиревших евреев-спекулянтов и против всех комиссаров». После того, как весь отряд накормили, офицер «встал из-за стола и вместо слова «спасибо» сказал: «организуйте». Сейчас же несколько человек подбежало к лежащему в кровати шурину, стащили его с постели, раздели сапоги и при громком хохоте кругом заставили его плясать казачка, ударяя его нагайками по босым ногам». Сам же офицер, в свою очередь, «принялся за грабеж самым добросовестным образом. Увидев меня, он показал мне, что в кармане у него много золота и серебра, и в это время клал много безделушек и разных вещей из шкафа в карман. Вдруг он обратился ко мне и заявил, что он много людей уже зарезал, что он прекрасный хирург по ровному отрезыванию голов и делает это лучше доктора и что он верный кандидат на Камчатку. Забрал он все докторские инструменты, медикаменты, бинты». В Прилуках (Полт. губ.) командир лейб-гвардии Семеновского полка, по свидетельству солдат этого полка, при виде солдата в рваных сапогах, заявил ему: «Что, ты не можешь зайти к какому-нибудь жиду и снять с него сапоги?»
О поведении офицеров в Белой Церкви сообщает ряд фактов доктор Б. В присутствии д-ра Б. прапорщик Кузьмичев рассказывал своим товарищам-офицерам со всеми подробностями о том, как он изнасиловал 10-летнюю еврейскую девочку, как она его целовала, прося пощадить ее жизнь. Грабежи же были самым обыкновенным явлением. Когда офицер Яковлев обратился к полковнику 2-го батальона 2-ой Пластунской бригады с просьбой дать материю на костюм, тот ответил: «Тащи у жида, за это не наказывают». Этот совет свято выполнялся офицерами всех частей. Не брезгали ничем. Подъесаул Кундо награбил и имел у себя в вагоне 6 лисьих шуб и золотые часы, взятые у евреев. Подъесаул 4-ой сотни Подшивалов притащил к себе в вагон из еврейской квартиры пианино. Прапорщик Инжуаров, показывавший докторский значок, грабил, так сказать, по специальности: у евреев-врачей. В присутствии фельдшера Салтия и д-ра Б. он хвастал, что у него зубоврачебных инструментов на 40.000 рубл. Сотник Живодеров забрал у еврея корову и продал ее за 22.000 рублей романовскими деньгами. И так без конца. В Конотопе (Черниг. губ.) 7 офицеров ворвались в квартиру Моисея Сироткина, избили всю семью, старухе Сироткиной отрубили руку, изнасиловали девушек-дочерей и стали рубить их шашками. Затем они заперли всех в комнату и начали стрелять в окна и двери. При стрельбе были убиты дочери Сироткина: Соня 28 лет и Эстер 26 лет. В Кременчуге (Полт. губ.), по свидетельству городского головы А. Санина, офицеры 1-ой Кубанской Казачьей дивизии грабили вместе с казаками... В Фастове офицеры Терской бригады сами заходили в квартиры и тоже грабили. К раввину Фастова Клигману, содержавшему аптекарский склад, вошли 3 офицера и потребовали, чтобы им дали одеколон. Когда им ответили, что одеколона нет, они стали обыскивать квартиру, причем забирали, что попадало им в руки: белье, одежду, наличные деньги, папиросы и проч. Обследовавший Фастов после погрома русский журналист Ив. Деревенский приводит, со слов потерпевших, ряд фактов об участии офицеров в грабежах. У еврея Гуральника два офицера, один прапорщик и другой поручик, потребовали, под угрозой расстрела, 10.000 руб. (получили 6000). У Гейерман офицер лично забрал столовое серебро. У Потиевского офицер снял с руки золотое кольцо. В погрузке на подводы пианино, забранных из квартиры Гуртовых, Годика и Червинского, принимали участие лица в офицерской форме. «В общем, все потерпевшие утверждают, что офицеры также принимали участие в погроме, не отставая от солдат».
В Тульчине (Под. губ.), по свидетельству украинского хорунжего Шероцкого, грабежи «чинили вместе с солдатами и офицеры 42-го Донского Казачьего полка». В м. Яблоново (Полт. губ.) официальное расследование погрома, произведенное по распоряжению лубенского начальника гарнизона полк. Рожаневича специальной комиссией, точно установило, что погром происходил при «полном бездействии начальствующих лиц, а в некоторых случаях и при преступном содействии последних. Удалось выяснить даже фамилии некоторых офицеров, принимавших участие в этом кровавом деле».
…офицеры ничем не отличались от рядовых, часто превосходя их в утонченной жестокости.
На всех своих иерархических ступенях, от рядового и до начальников частей, Добровольческая армия была участницей погромов. Одни убивали и грабили сами, другие — только грабили, третьи — принимали участие в дележе добычи, четвертые попустительствовали громилам или покрывали их. В результате создалась своеобразная круговая порука в погромном деле, превратившемся в естественное и привычное «бытовое явление». В представлении добровольческих частей прочно укоренилось сознание права на погром в течение первых 24 или 48 и больше часов после занятия любого города с еврейским населением…
«Позже было установлено, что был приказ свыше «погулять» в течение 24 часов», — сообщают из Корсуни (Киевск. губ.). В Кременчуге комендант города ген. Оссовский… открыто сказал посетившей его депутации, что казакам город отдан начальством на три дня. Генерал Ирманов же прибавил, что, по его мнению, «происходящие события совершенно соответствуют порядку вещей, так как город завоеван». /От себя: то есть белые рассматривали Россию как завоёванную (а вовсе не освобождённую) ими территорию./ В Мошлев-Подольске комендант города открыто заявлял, что «вступивший первым в город отряд, как не получающий жалованья и рискующий жизнью, должен сам себя вознаграждать». Вообще командный состав вполне откровенно прокламировал это «право на погром». Когда в м. Городище (Киевск. губ.) Комитет общественной безопасности обратился к коменданту Светскому с запросом, когда будет положен конец погромам, тот ответил, что казакам дана воля в течение 48 часов «для наших целей»; срок этот истек в воскресенье 10 августа в 4 часа пополудни. Относительно Фастова же врач 2-ой Терской Пластунской бригады д-р Снисаренко передавал X. Гофману, что начальник бригады полк. Белогорцев издал приказ, по которому Фастов (т. е. добро еврейского населения Фастова) отдается, как военная добыча, тем казакам, которые его возьмут. Это подтверждает в частном письме и местный общественный деятель А. Годик: «Интересно, — пишет он, — что среди целого ряда мотивов погрома указывается на следующий «законный повод»: местечко взято с боем от неприятеля, и потому все, что оставлено было неприятелем в местечке, составляет военную добычу, которую и разделили между собою казаки. При таком юридически законном обосновании самого акта понятно, почему у Шкуревича совершенно свободно перешиваются еврейские шубы, почему в последних расхаживают казаки с винтовками через плечо, почему полные вагоны с вещами, мебелью и др. были увезены неизвестно куда». В Белой Церкви (Киевск. губ.) фельдфебель объявил, что разрешает казакам 3 дня хозяйничать в еврейских квартирах. В Черкассах (Киевск. губ.) «казаки говорили, что им разрешено грабить до приезда Главного Штаба и высшего начальства», и в присутствии черкасской жительницы О. JI. Беккер один казак заявил в четверг 21-го августа, что «больше этих эксцессов не будет, так как прошел уже срок». «Казаки открыто говорили, что им разрешено грабить евреев три дня».
Добровольческая военная среда насквозь была пропитана этим сознанием «права на погром» и слагалась из опытных мастеров погромного дела. Вскоре, однако, в нее влился новый элемент, далеко превосходящий ее в этом отношении и имеющий за собою несравнимо больший и более длительный погромный стаж.
В истории погромов последних годов на Украине одна из наиболее кровавых страниц вписана многочисленными так называемыми «атаманами», которые во главе различных банд буквально залили кровью всю еврейскую Киевщину, Подолию, Волынь, Екатеринославщину, Полтавщину и Херсонщину. С некоторыми из этих заведомых бандитов добровольческое командование не постеснялось вступить в официальный союз. Не имеющие никаких убеждений и готовые служить каждому, кто даст им возможность грабить и убивать евреев, эти «атаманы», вчера еще в большинстве своем объявлявшие себя ярыми украинцами и самостийниками, быстро перешли на сторону Добрармии и были ею признаны, как союзники и соратники в борьбе с большевиками.
Наиболее скандальным явился в этом смысле союз добровольцев с известным бандитом и погромщиком атаманом Струком.
Политическая карьера Струка свидетельствует о крайней «гибкости» этого типичного перелета смутного времени. Выступил он на арену в качестве ярого украинского националиста и самостийника. В последние недели владычества гетмана он предлагает свои услуги в качестве агитатора и организатора повстанческих отрядов ближайшему петлюровскому штабу в Гостомысле, и через 2-3 недели организует такой отряд, во главе которого терроризует и громит еврейское население всего Чернобыльского уезда. В этот период Струк —        ярый украинец. Вместе с атаманом Лазнюком выпускает он высокопарное воззвание о самостийной Украине, устраивает самостийнические манифестации. В Чернобыле и в Иванкове он приказывает, чтобы все вывески были переписаны на украинский язык и т. д. Но стоит петлюровской власти попытаться положить конец беспечальному погромному житью Струка и его банды и потребовать его на антибольшевистский фронт, — как все «украинофильство» Струка испаряется. Уже в выпущенном 10-го февраля 1919 года воззвании «К гражданам Чернобыльского Уезда» Струк уговаривает всех, что наступающих большевиков «нам бояться нечего, ибо это такие же люди, как мы, и борются так же, как мы, с капиталистами и буржуазией за право бедного люда». «Кроме того, — предусмотрительно прибавляет он, — с нашей стороны приняты все меры, чтобы войти с ними в соглашение». И действительно, он вступает в переговоры с представителями большевиков Трипутиным и Бусяцким…
Однако и этот большевистский роман Струка непродолжителен. И расстраивается он по той же причине, что и союз с Петлюрой: из Киева начинают требовать, чтобы Струк с отрядом отправился на фронт. Эта перспектива не улыбается Струку. И он опять изменяет, занимает резко антибольшевистскую позицию, и уже 29-го апреля 1919 г. выпускает в Чернобыле воззвание с призывом «защищать свою piдну Неньку-Украину, свое право, свой язык, свою культуру» и помнить, что «мы боремся против коммуны, московского и жидовского засилья». Будучи разбит в мае 1919 г. советскими войсками, Струк снова делает попытку к примирению с большевиками. В начале июня он посылает военному комиссару официальное письмо о том, что просит выслать делегацию для переговоров о мире. Предложение это большевиками, однако, принято не было. Просуществовав тогда несколько месяцев самостоятельно, Струк с появлением добровольцев переходит на их сторону.
Предполагать, что добровольческим властям, не погнушавшимся союзом со Струком, не было известно его пестрое бандитское прошлое, не приходится. Тем более, что они официально были оповещены об этом специальным заявлением не-еврея, крестьянина Чернобыльского уезда Прокофия Мельниченко, который в поданных на имя Начальника войск киевского направления ген. Бредова, Киевского губернатора, прокурора киевского окружного суда и начальника киевской контрразведки заявлениях определенно обвинял Струка в грабежах, убийствах и шпионстве в пользу Петлюры. Аналогичные представления лично сделал ген. Бредову председатель Киевского областного комитета «Союза Возрождения России» проф. Д. Н. Одинец, в руках которого находились все материалы о прошлой деятельности Струка, не исключая изданных им погромных прокламаций. Высшее Добровольческое командование в Киеве само отлично знало, кто такой Струк: ген. А. И. Деникин опубликовал в своих воспоминаниях следующую выдержку из письма ген. Драгомирова из Киева, от сентября 1919 г., которая гласит: «Наибольшее зло —      это атаманы, перешедшие на нашу сторону, вроде Струка. Это типичный разбойник, которому суждена несомненно виселица. Принимать их к нам и сохранять их отряды — это только порочить наше дело». Это, однако, не помешало ген. Бредову поручить Струку организовать «Первый малороссийский партизанский отряд» и произвести его в чин полковника этого отряда. И Струк начал свою «патриотическую деятельность».
На столбцах киевской печати и на стенах домов появилось воззвание за подписями известных своей погромной деятельностью повстанческих атаманов Струка, Клименко, Закусило, Кожа, Приходько и Лазаренко. Воззвание это, одобреное добровольческой цензурой, содержало ряд определенно погромных призывов. Обращаясь к «Братьям-селянам», воззвание запугивало их: «Троцкий-Бронштейн заколотит православные храмы, разделит между своими единоверцами наши тучные земли, превратит нас в рабов до скончания века». И отсюда делался вывод и призыв: «Смерть Нехамкесам и Бронштейнам и всем татям, ворвавшимся в твой дом... Долой красную Иудову звезду... Все святые угодники зовут вас стать в ряды, чтобы в последний раз сокрушить дьявольское племя, дав жить свободно и веровать всем христианам».
В то же самое время, зная свою установившуюся погромную репутацию, Струк счел нужным «реабилитировать» себя. Письмом в редакцию киевской газеты «Объединение» он, «не отрицая, что были случаи, когда еврейское население страдало от повстанцев», переходит от обороны к нападению, выставляя заведомо провокационный тезис: «Это произошло лишь потому, что большинство солдат-красноармейцев состояло из евреев, уничтожавших и громивших наше имущество и наши семьи и проявлявших бесчеловечную жестокость в своих расправах». «Кроме того, — прибавляет Струк, — много темного элемента, изгнанного мною из моего отряда, пользовалось моим именем, производило бесчинства и бросало на меня тем тень плохой молвы». Обелив себя таким образом, Струк… обращается к газете с недвусмысленной угрозой — «с просьбой, во избежание недоразумений, прекратить безответственную травлю и чернение партизан и меня и оставить столь приевшийся нам слог большевистских газет». Письмо заканчивается так: «Пусть мирное еврейское население не беспокоится за свою судьбу и возвращается на свои места».
В какой мере это внезапное превращение из Савла в Павла было серьезным, еврейское население имело возможность испытать не где-либо в глухой провинции, а в самом Киеве, средоточии военных и гражданских властей Добрармии. Словно нарочно, добровольческие власти назначили именно Струка районным комендантом Подола, еврейской части Киева, что равносильно было отдаче на его гнев и милость всего еврейского населения этого района. Струк этой возможностью воспользовался широко. Его штаб по Межигорской улице, номер 61, был форменным разбойничьим гнездом. В дни 1—5 октября 1919 года он взимал огромные контрибуции с евреев; его повстанцы совершили бесчисленное число налетов. С 4 ч. дня Подол совершенно замирал. Никто не решался показываться. Все эти грабежи остались не расследованными и безнаказанными.
Погромная деятельность Струка в рядах Добровольческой армии не ограничилась, однако, одним лишь Киевом. Из целого ряда местечек стали доноситься вопли о струковских насилиях.
16-го сентября отряд Струка вошел в еврейскую колонию Рыкунь и начал «требовать у встречавшихся евреев золота и серебра, избивая всех шашками и нагайками». Четырех человек расстреляли.
18-го сентября Струк с отрядом вошел в мест. Дымер (Киевской губ.). Под угрозой погрома он получил от еврейского населения в виде контрибуции 18 штук птиц, 1000 штук папирос и 35.000 руб. деньгами (не имея денег, евреи обратились к местным крестьянам и продали им котел и другие принадлежности еврейской общественной бани). Как только Струк получил деньги, солдаты его рассыпались по местечку и начали грабить, разбивать мебель и обстановку, изнасиловали нескольких женщин, убили трех мужчин и одну женщину; над жертвами жестоко издевались, резали у стариков бороды, у Меера Эпельбойма вырезали на руках крест. О бесчинствах струковцев упоминается в сообщениях из Корсуни (Киевск. губернии).
Погромная практика Струка под знаменами Добровольческой армии продолжалась в том же темпе, что и в период его «деятельности» в качестве вольного бандита. Струк в полной мере показал, насколько может «мирное еврейское население не беспокоиться за свою судьбу и возвращаться на свои места». Но руководителей Добровольческой армии это нимало не смутило. Уже после тою, как выяснилась его «работа» в рядах Добрармии, Струк продолжал оставаться persona grata и выплыл вновь на поверхность, — на сей раз в Одессе. В самые критические для Добрармии в Одессе дни добровольческое командование вновь предоставило Струку вербовать в городе партизанский отряд, и на столбцах одесских газет появилось подписанное им воззвание «Ко всем православным». О боевых заслугах этого отряда на антибольшевистком фронте сведений не имеется, но в материалах Одесской еврейской общины хранится ряд показаний о том, как 22 января 1920 г. струковские молодцы грабили еврейские магазины на Ярмарочной площади и Николаевской дороге. «Все то, что они не могли взять с собой или что им не годилось, они растоптали; стойки с пустыми коробками они жгли на площади». Убитых не было, так как все, кто мог, разбежались. Застигнутых жe дряхлых стариков Боруха Зеличихиса с женой 70-ти лет бандиты «били, жгли свечами, заставляя сказать, где лежат деньги и где находится сын». Авторы заявления прибавляют: «Пострадала почти вся Ярмарочная площадь и Николаевская дорога. Остались такие бедняки, у которых даже нет на хлеб, помимо того, что они остались голыми и босыми».
Струк был, однако, не единственный бандит, с которыми объединялись в погромной деятельности добровольческие части. В районе Черкасс, занятых добровольцами 16—17 августа, к ним примкнули бывшие григорьевские банды (уваровцы), оперировавшие все время, с начала мая, в этом районе. Эти примкнувшие банды выделены были в особый «уваровский» отряд и оказались наиболее жестокими и беспощадными в своей погромной практике. «У казаков еще можно было вымолить пощаду, а уваровцы никого не щадили», — констатирует очевидец погрома в Черкассах.
Тянутся нити своеобразной кооперации добровольцев и с знаменитым бандитом Зеленым. Подцензурное «Киевское Эхо» глухо, но недвусмысленно писало, что «с помощью добровольцев Зеленому удалось вытеснить большевиков из родных краев» и что он лишь впоследствии «начал бунтовать село против добровольцев». Ген. А. И. Деникин открыто признает, что «наша (добровольческая) киевская тайная организация но собственной инициативе связалась со штабом Зеленого в Триполье» и что туда к нему ездили добровольческие офицеры.




Николай Носов о моде

Из книги Николая Николаевича Носова "Незнайка в Солнечном городе".

– Что является нашим бичом?.. Нашим бичом является не что иное, как мода. Вы уже сами, наверно, заметили, что никто не хочет ходить все время в одном и том же платье, а норовит каждый раз надевать на себя что-нибудь новое, оригинальное. Платья носят то длинные, то короткие, то узкие, то широкие, то со складками, то с оборочками, то в клеточку, то в полосочку, то с горошинами, то с зигзагами, то с ягодками, то с цветочками… Словом, чего только не выдумают! Даже на цвет бывает мода. То все ходят в зеленом, то вдруг сразу почему-то в коричневом. Не успеете вы надеть новый костюм, как вам говорят, что он уже вышел из моды, и вам приходится сломя голову бежать за новым.
...мы вовсе не подчиняемся моде. Наоборот, мода подчиняется нам, так как мы сами создаем новые модные образцы одежды. А поскольку мы сами создаем моду, то она ничего не может с нами поделать, и дела наши идут успешно. Нас только изредка, как это принято говорить, лихорадит...
[Читать далее]
Это случается, когда к нам приезжает какой-нибудь путешественник из другого города. Увидев на нем не совсем обычный костюм или какую-нибудь необычную шляпу, наши жители начинают воображать, что появилась новая мода, и бросаются за этими костюмами или шляпами в магазины. Но поскольку в магазинах ничего этого нет, то нам приходится в спешном порядке готовить новую продукцию, а это вовсе не просто, так как необходимо сделать новые образцы материи, новые выкройки, новые штампы и печатные валики. Публика ждать не любит, и нам приходится делать все это в спешке. Вот поэтому мы и говорим, что нас лихорадит. Как с этой лихорадкой бороться?.. Очень просто. Мы держим связь с магазинами. Из магазинов нам сообщают о каждом новом требовании коротышек. Вчера, например, нам сообщили, что уже несколько коротышек приходили за желтыми брюками. Отсюда мы делаем вывод, что к нам в город приехал кто-то в желтых брюках… Вот скажите, вы к нам давно прибыли? – спросила Иголочка Незнайку.
– Позавчера, – ответил Незнайка.
– Видите! – обрадовалась Иголочка. – Вы только позавчера приехали, а у нас уже вчера было известно, что в городе появился некто в желтых брюках. Но этого мало. Мы уже сами готовимся к выпуску желтых брюк...
...
– Но ведь это очень некрасиво – в такой одежде ходить, – сказала Кнопочка.
– Некрасиво, потому что не модно, – ответил Карасик. – Вот когда станет модно, извините за выражение, то все будут говорить, что красиво. У нас уже во многих магазинах есть эти пальто и шляпы.
– В магазинах они, может быть, и есть, но на улице я еще никого не видела в таком нелепом наряде, – сказала Кнопочка.
– Ничего, скоро увидите, – ответила Ниточка. – Иголочка нарочно велела нам нарядиться в эти пальто и шляпы и ходить по улицам. Сегодня мы походим, а завтра все побегут в магазины, чтобы одеться так же. Мы всегда прибегаем к такой уловке, когда выпускаем новый фасон одежды.


И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть Х

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Уже в первый, так сказать, подготовительный период погромов, когда добровольческие части еще только пробовали свои силы на погромном поприще и когда своевременной военной и судебной репрессией можно было в корне задушить эти попытки, добровольческие военные власти проявили совершенное безучастие и попустительство. С тех пор погромный размах, поощряемый безнаказанностью, получил небывалое развитие вширь и вглубь. Чтобы обуздать его, необходимо было большое напряжение военно-судебной юстиции, систематическая и упорная беспощадная борьба со всеми проявлениями предупредительных и карательных мер. Ни о чем подобным не было и речи. Погромы происходили при полном безучастии и попустительстве добровольческих и центральных военных и гражданских властей.
[Читать далее]Нельзя сказать, чтобы ощущался недостаток в направленных вовне декларативных заявлениях и приказах отдельных, — часто занимавших даже самые высокие посты, — начальствующих лиц Добровольческой армии, против погромов и антиеврейской травли. С внешней стороны эти заявления имели даже характер совершенной определенности и категоричности...
Все эти декларативные и угрожающие приказы остались, однако, совершенно фиктивной словесностью. Они, за редкими исключениями, нигде не возымели хотя бы частичного действия и ни в какой мере не смягчили остроты погромного шквала. Ибо, за всей их внешней категоричностью и кажущейся, показной суровостью таились два глубоких основных порока, сводивших на нет все их реальное значение.
Первым таким пороком, наперед парализовавшим успешность какой бы то ни было борьбы с погромами, была глубокая неискренность тех заявлений, требований, угроз и т. д., с какими выступали в своих публичных декларациях и приказах руководители Добровольческой армии. Те, по адресу которых обращены были эти приказы, ни в какой мере не заблуждались на этот счет. Они знали и были незыблемо уверены, что все это проделывается лишь для соблюдения аппарансов, что все это — невинная словесность, в убедительность и действительность которой не верят сами ее авторы. Самые строгие и категорические противопогромные приказы либо вовсе игнорировались, не читались, либо вызывали понимающую ироническую усмешку. Потому, что, естественно, не могли внушать доверия к искренности и серьезности своих заявлений и угроз приказы против погромов, подписанные военачальниками, которые вчера лишь агитировали своих подчиненных против «жидовских комиссаров», разнуздывали грабительские инстинкты и рассматривали занятые Добрармией еврейские города и местечки, как военную добычу, в отношении которой все дозволено.
На это обстоятельство не могут закрыть глаза даже самые далеко идущие апологеты Добрармии, сохранившие ей верность и до сих пор. В своей насквозь продобровольческой книге С. Штерн, указывая на наличность ряда противопогромных приказов, вынужден откровенно признать, что «за этим всем не чувствовалось достаточно твердости, непреклонности, убежденности. Солдаты знали и видели и слышали, что часть офицеров открыто проповедует «жидотрепку» — как после этого было верить запрещениям переходить от слов к делу?». И добровольческие части не верили. Когда же некоторые лица командного состава пытались лицемерно внушать им вред и бесчеловечность погромов, то бывали случаи откровенного указания на несоответствие этих проповедей совсем еще недавним заявлениям противоположного характера. Такой случай передает, со слов местной учительницы, фастовский общественный деятель И. Я. Берлянд. Учительнице этой пришлось присутствовать при том, как один из добровольческих полковников произносил речь перед офицерами и солдатами против еврейских погромов. Увещевая их прекратить кровопролития и грабежи, он им, между прочим, сказал: «Не говоря уже о том, что все это бесчеловечно, — ваши безобразия вредят нашему общему делу; ведь вся Европа глядит на нас». На это один из присутствующих заметил: «Тут вы говорите так, а что вы нам говорите всегда на позициях?» Полковник густо покраснел, сел на коня и уехал, ничего не возразив.
При этих условиях, самые грозные и убедительные приказы естественно оставались безрезультатными. Тем более что сами авторы их при других случаях публично признавали погромы явлением естественным и законным…
Командный состав Добровольческой армии, в подавляющем и наиболее влиятельном своем большинстве, определенно и недвусмысленно хотел погромов, сочувствовал им, был проникнут теми же чувствами в отношении еврейского населения, что и любой рядовой казак или доброволец-погромщик. Целый ряд высших чинов армии и не счел нужным скрывать эти свои чувства перед населением.
Начальник 1-ой Кубанской дивизии ген. Шифнер-Маркевич, приняв в Смеле еврейскую депутацию, особенно настаивавшую на прекращении вакханалии изнасилований, заявил в ответ: — «А разве я могу забыть, что жидовский комиссар в Ростове убил мою мать и мою сестру? Мои казаки озлоблены против коммунистов, а все коммунисты — евреи. Мы не можем допустить жидовского царства в России... Первые 4—5 дней мои ребята должны погулять. Ничего не поделаешь, мои казаки хорошие вояки, но и хорошие грабители. Убейте Троцкого, и все прекратится». Неудивительно после этого, что тот же ген. Шифнер-Маркевич в Кременчуге, где насилия и грабежи производились первое время «исключительно казаками и отчасти офицерами 1-ой Кубанской Казачьей дивизии», «оказывал противодействие весьма вялое». Присутствуя же при приеме ген. Ирмановым депутации Кременчугской Городской Думы, он «сначала отрицал все случаи как грабежей, так и изнасилований, а впоследствии заявил, что единственное средство для населения бороться с грабежами это — наглухо затворять двери квартири внутренних комнат, чтобы таким образом технически затруднить проникновение громил внутрь квартиры»...
В этих своих антиеврейских выступлениях ген. Шифнер-Маркевич был не одинок. По его стопам шел целый ряд добровольческих командиров разных степеней и рангов.
В г. Балашеве ген. Абрагамов в самый разгар погрома опубликовал и велел расклеить по городу приказ за своей подписью, в котором армия призывалось к борьбе с «жидовскими комиссарами» и коммунистами: при этом фраза «жидовские комиссары» повторялась очень часто и на все лады... Когда в Борисполе (Полтавской губ.) еврейская делегация, внеся 30.000 «на нужды Добрармии», обратилась к начальнику гарнизона, полковнику гвардии Карпову, с указанием на ужасное положение, в котором в течение двух недель непрерывно находится еврейское население, Карпов ответил: «Вы страдаете каких-нибудь 14 дней, а мы от вас терпели все время. Убирайтесь вон!» Этот ответ дан был громко, в присутствии многих солдат и офицеров. В том же Борисполе полк. Дубинский, даже защищая семью Райскина, в то же время заявлял пытавшимся их убить солдатам, что «евреи действительно стреляли в Киеве в добровольцев и что даже здесь, в Борисполе, у синагоги найден спрятанный пулемет». Евреи, по его мнению, «заслужили ненависть и вражду всех русских». «Эти «факты», рассказывает 3. Райскин — подлили масла в огонь, и солдаты, выхватив шашки, хотели вторично броситься на нас и изрубить в куски, но полковник движением руки властно удержал их». В Степанцах (Киевск. губ.) полк. Кибальчич заявил И. О. Слепаку, что «в Фастове — исключительно жидовские легионы, которые воюют с Добрармией; благодаря жидам мы (добровольцы) потерпели поражение у Фастова, но мы их теперь разбили, порезали и перевешали; ничего нет удивительного, что вас (евреев) не любят русские». Такого рода погромные заявления делались не только с глазу на глаз, но и публично. В заседании Борзненской Гор. Думы ротмистр конногвардейского отряда Добрармии Будда-Жемчужников заявил в своей вступительной речи, что «Добрармия идет в сердце России — Москву — убить жида Троцкого и компанию». Когда же в этом заседании гласный Третьяк произнес антисемитскую речь, обвиняя евреев в коммунизме, ритуальных убийствах и открыто призывая к расправе над ними, все попытки гласных-евреев возразить ему «были в корне пресечены Буддой-Жемчужниковым». В Хороле (Полт. губ.) комендант города Стессель в ответ на просьбы прекратить погром заявил посетившей его депутации: «Евреи заслужили этого».
Прикомандированный к конной сотне при штабе 5-ой конной дивизии украинский хорунжий Тимошенко рассказывает, что в м. Рыбнице во время погрома, устроенного частями этой дивизии (под начальством ген. Осоковского) и 2-го корпуса (под нач. ген.-адъютанта Пронтева), «ген. Осоковский и ген. Шевченко проезжали местечко и, глядя на, грабежи, хохотали».
Перед лицом этого убежденного и открытого жидоедства командного состава, естественно, бледнели и теряли всякое значение все декларативные противоположные приказы. Проникнутые глубокой неискренностью, они так и воспринимались солдатами и офицерами, как неизбежная формальная дань отвлеченным принципам «порядка и законности». Всерьез их никто не принимал.
Вторым органическим пороком всей этой словесной «борьбы» с погромами с помощью даже самых грозных приказов был тот элементарный факт, что все эти приказы были абсолютно лишены какой-либо реальной санкции. Все те репрессии, которыми грозили приказы за неисполнение их категорических велений, либо оставались на бумаге, либо носили такой частью невинный, частью нерешительный и противоречивый характер, что погромная волна не встречала в них реального сопротивления.
Находящиеся в нашем распоряжении материалы о погромах Центрального архива весьма тщательно регистрируют все случаи административной или судебной кары для виновников или попустителей погромов. Можно с уверенностью утверждать, что почти ни один такой случай не остался без внимания. И вот к чему эти кары сводятся.
11-го августа 1919 г. Командующий Добровольческой армией ген.-лейт. Май-Маевский издал приказ по Добровольческой армии за № 325, гласящий: «За вялое ведение операции по овладению ст. Бобринская и Цветково, недостаток энергии и непринятие соответствующих мер к поддержанию порядка в частях бригады, отчего произошел разгром пластунами еврейских лавок в м. Смела, командир 2-ой Терской Пластунской бригады ген.-майор Хазов отчисляется от должности командира бригады…»
Это — единственный случай устранения от должности и «наказания» кого-либо из высших чинов армии за попустительство погрому. В десятках других случаев командиры бригад, дивизий и целых фронтов, повинные в «недостатке энергии и непринятии соответствующих мер» к подавлению погромов, не получили даже выговора. Но и в данном конкретном случае то «наказание», которому подвергался ген. Хазов, могло скорее усилить, чем ослабить уверенность погромных героев в своей безнаказанности. Приказ мягко именует происшедшее в Смеле «разгромом еврейских лавок». В действительности же имел место форменный 5-дневный погром с убийствами (уже на второй день насчитывалось до 14 убитых), изнасилованиями, повальным грабежом. Умаляя в официальном приказе объем совершенного преступления, высший командный состав тем покрывал виновников. Еще в большей мере бросалась в глаза ничтожность наказания: увольнение от должности — без предания суду, без лишения чина или даже выражения порицания с занесением в послужной список; все ограничилось прикомандированием к Штабу, откуда, конечно, можно было без труда получить новое боевое назначение. Такая «кара» естественно могла лишь укрепить в отличившихся пластунах сознание безнаказанности. И действительно: уже через две недели части той же 2-ой Терской пластунской бригады учинили пресловутую кровавую резню в Фастове, а вновь назначенный начальник бригады, полк. Белогорцев, в должности начальника гарнизона г. Фастова, не только не попытался остановить своих пластунов, но сам путем вымогательства вынудил у еврейского населения взятку в 200.000 руб.
Таковы были неизбежные результаты единственной карательной меры по отношению к высшему командному составу. Не менее печально обстояло дело и с мерами предупреждения и пресечения в отношении рядового добровольческого офицерства. И в этой области предпринято было до смешного мало. Этому бездействию и попустительству руководящие круги Добровольческой армии пытались дать своего рода «теоретическое оправдание», вытекающее из реальной обстановки, сложившейся в рядах армии. Это оправдание сводилось обычно к ссылке на невозможность активно бороться с погромами из боязни раздражать офицерство и вызвать еще худшие эксцессы.
Об этом вполне открыто говорил депутации от еврейских общин сам ген. Деникин. «Вы сумели совершить чудо, создавши могучую дисциплинированную армию, и Вам нетрудно будет при помощи приказа заставить офицерство считаться с Вашими словами», — заявила ген. Деникину еврейская депутация. Ответ последовал недвусмысленный: «Слава Богу, если мои боевые приказы исполняются. Желать же сейчас, при данном составе и моральном уровне армии, большего — невозможно». Выразительным комментарием к этому неожиданному признанию своего бессилия Командующим всеми вооруженными силами Юга России может послужить более пространное и конкретное заявление известного кадетского деятеля В. А. Маклакова… «Привлечь всех виновных к ответственности, понятно, необходимо. Публикация об этом тоже, понятно, необходима. Для меня лично в этом сомнения нет, но я не могу не признать также точки зрения Деникина о чрезвычайной опасности этих мер, так как привлечение к суду и осуждение офицеров могут вызвать очень сильное неудовольствие в офицерской среде, и это может привести к отрицательным результатам. В Киеве был, например такой случай: двух офицеров за участие в еврейском погроме приговорили к смертной казни. Тогда явились офицеры к Драгомирову и заявили, что его приказ о расстреле двух офицеров будет приведен в исполнение, но зато весь Подол (еврейская часть города) будет снесен»…
Эта откровенная капитуляция перед погромными и грабительскими элементами офицерства и прокламирование для них своего рода неприкосновенности навсегда останется уничтожающим документом для Главного Командования Добровольческой армии, свидетельствующим о совершенном отсутствии начал государственного правопорядка в его борьбе за восстановление России. Тем более что сама эта ссылка на своеобразный force majeure офицерского террора и на бессилие перед ним высшего командного состава глубоко лицемерна и, как показывают факты, ни в какой мере не оправдывается действительным положением вещей.
Когда высшее командование действительно хотело добиться восстановления дисциплины в офицерской среде, оно добивалось этого, не останавливаясь перед самыми крутыми мерами, — даже не всегда оправдываемыми необходимостью.
В своих «Записках» ген. Врангель красноречиво рассказывает, как в только что завоеванном Царицыне он, «не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие и разгул в самом корне», воспользовавшись дебошем астраханского есаула с несколькими офицерами. «Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни» и, «несмотря на ходатайство губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий приказ расклеен»... «После этого случая пьянство сразу прекратилось», — заключает генерал Врангель. Столь же решительно расправился он позднее в том же Царицыне с уличенным в пустяках при эвакуации начальником станции — «повесил его, расклеив приказы об этом на всех ж. д. станциях»; после этого «эвакуация шла блестяще». В самый разгар развала армии, после Новороссийской катастрофы, добровольческое командование в Крыму ввело буквально скорострельную юстицию за самые ничтожные проступки офицеров. Участник «Крымской эпопеи», ведший свой дневник в поезде ген. Врангеля, открыто говорит о «фонарной деятельности некоторых генералов, отправлявших на фонари и трамвайные столбы офицеров и солдат старейших добровольческих полков чуть не за каждое разбитое в ресторане стекло, где эти, часто вовсе не присяжные дебоширы, а просто несчастные, отчаявшиеся в эти дни люди искали в вине забвения и дурмана. Деятельность ген. Кутепова в этом направлении достигла в апреле месяце (1920 г.) таких размеров, что вызвала решительный протест представителей Симферопольского земства и города Симферополя, заявивших, что население лишено возможности посылать своих детей в школы по разукрашенным г. Кутеповым улицам»...
Этот упрощенный метод расправы даже за самые сравнительно невинные проявления недисциплинированности прочно вошел в нравы Добровольческой армии в Крыму. И никто из офицеров, подвергавшихся позорной в военном быту казни через повешение, и никто из их товарищей и не подумал грозить террором за эту «фонарную» юстицию. Напротив, как свидетельствует А. Валентинов, меры эти, вместе с решительно проводимыми «элементарными мероприятиями по оздоровлению армии» и «тем подъемом, который сумел создать своими выступлениями и приказами ген. Врангель», принесли серьезные результаты: «стихийная разнузданность, царившая в тылу в начале весны, к концу ее была сведена почти на нет» и «разгул, хулиганство и бесчинство, наблюдавшиеся в первые дни по прибытии армии в Крым, были пресечены».
Призвать к порядку разнуздавшееся офицерство было, таким образом, возможно. Но для этого нужно было, чтобы высший командный состав взялся за дело всерьез, чтобы в военную среду твердо проникло сознание, что все это проделывается не для вида. Никаких «волнений среди офицерства» не было. Ссылка на них была лишь лицемерным предлогом для того, чтобы ускользнуть от необходимости карать за погромы, устройство которых сам высший состав не считал особенным преступлением.
Лучшее тому доказательство — те немногие, единичные случаи наказания офицеров за погромы, которые все же, в качестве исключения, имели место. Из всех пунктов, в которых происходили погромы, в одном только Киеве и Томашполе (насколько нам удалось установить) несколько виновных были привлечены к военно-полевому суду. Эти процессы в высшей степени характерны. Киевские процессы мы проследили почти исключительно по антисемитскому «Киевлянину», редактора которого В. Шульгина никак нельзя в этом случае заподозрить в пристрастности.
Первоначально военные суды относились даже к пойманным на месте преступления погромщикам с величайшей снисходительностью — совершенно в духе общего отношения военных властей к погромам. В письме Главноначальствующего Киевской областью ген. Драгомирова к ген. Деникину от 20-го октября 1919 г. читаем: «Несколько мерзавцев, пойманных на месте преступления, были оправданы военно-полевым судом... я вытребовал к себе составы судов и разругал их так, как кажется еще никого никогда не ругал... Суд стал выносить смертные приговоры, которые все и были приведены в исполнение». Хроника газеты «Киевлянин» содержит ряд красноречивых подтверждений этого утверждения…
Но уже очень скоро карательный пыл высшего командного состава выдохся. Сплошь и рядом либо сам военно-полевой суд стал ходатайствовать о смягчении им же вынесенных приговоров, либо соответствующие высшие чины армии, на утверждение которых поступали приговоры, стали обнаруживать большое милосердие к осужденным.
Первоначально они были как будто непреклонны в своем решении искоренить погромную практику в офицерской среде. Когда к командующему войсками расквартированного в Киеве Полтавского отряда, ген. Бредову, обратились 6-го октября с ходатайством за одно лицо, уличенное в грабеже, ген. Бредов заявил, что никаких ходатайств за лиц, позорящих честь Добрармии, он не желает даже выслушивать, от кого бы эти ходатайства не исходили. Но от этой непреклонности скоро осталось очень мало. 25-го октября гвардейский поручик Пясковец был приговорен к бессрочной каторге за ограбление квартиры Крейцмана. Приговор, однако, ген. Бредовым утвержден не был, и дело было передано на новое рассмотрение во вторую инстанцию — в Киевский военно-окружной суд. Еще милостивее оказался ген. Бредов в отношении поручиков А. Петрова и М. Черненко, ограбивших 5 ноября квартиру Шофмана. Вместо десятилетних каторжных работ, к которым они были приговорены судом, командующий Полтавским отрядом отправил их на фронт рядовыми, — «с условием отбывания наказания после войны». Такова же была судьба подъесаула Михайлова, дело которого разбиралось военно-полевым судом в Киеве 22-го ноября. Михайлов обвинялся в том, что, командуя партизанским отрядом, он совершил попустительство, следствием чего явился целый ряд грабежей, учиненных его отрядом по пути следования отряда из Кременчуга в Киев. Грабежи отряда в м. Дымере и колонии Рыкунь вызвали со стороны наслоения недоброжелательное отношение к Добрармии. Кроме того, Михайлову вменено в вину ограбление на ст. Бородянка проезжего молочника на 115.000 руб., причем для сокрытия этого ограбления Михайлов приказал одному из чинов своего отряда застрелить молочника. Полевой суд приговорил Михайлова к смертной казни через расстреляние. Осужденный ходатайствовал о смягчении его участи и об отправке на фронт. Командующий Полтавским отрядом ген. Бредов ходатайство удовлетворил, заменив расстрел бессрочной каторгой. Михайлов был отправлен на фронт в качестве рядового, с условием отбыть наказание после войны.
По следам милостивого ген. Бредова естественно пошли и другие. 13-го октября приговорен был к смертной казни за разбойное нападение на квартиру Культа прап. Кульчицкий. Но при этом сам суд ходатайствовал о смягчении приговора, и Главноначальствующий заменил казнь бессрочной каторгой. То же имело место и в отношении шт.-капитана Кононова, служившего в Киевской контрразведке. Кононов за ряд незаконных арестов с целью вымогательства приговорен был к смертной казни. Но, «приняв во внимание его прежние большие заслуги», суд ходатайствовал о смягчении наказания, и Главноначальствующий заменил казнь бессрочной каторгой. Отправка на фронт стала обычной мерой замены более сурового наказания. Так, рядового Золотаренко за грабеж в квартире Ф. Копелевич приговорили к 10 годам каторжных работ, но, по его ходатайству, заменили наказание отправкой на фронт, с тем, что он отбудет наказание по окончании войны.
Каково могло быть реальное воздействие этих чисто номинальных «наказаний» — отправка на фронт, куда все равно посылались соответствующие части войск, или отсрочка наказания «до окончания гражданской войны», или даже «каторга»,—совершенно ясно. Они лишь могли укрепить грабителей в сознании своей безнаказанности. Главнокомандующий Киевской областью ген. Драгомиров сам откровенно признал это в письме к ген. Деникину, от 29 октября 1919 г.: «В этом — главная трудность борьбы. Смертной казни в этих случаях применять нельзя (?!), а каторга никого не пугает, так как все уверены, что в Москве будет «амнистия».
Ужe цитированный нами выше отчет ЕКОПО справедливо указывает, что в этих случаях «суд, несмотря на наличие вины, не вносит никаких изменений в положение налетчиков. Осуждение является скорее моральным... Фактически осужденные за грабежи, убийства, налеты, вымогательства занимают вновь свое прежнее положение, и нет никаких гарантий, что они не повторят грабежей и налетов. Напротив, в них должна укрепиться уверенность в безнаказанности».
Такой характер носила военно-судебная борьба с погромами в административном центре Украины, средоточии военных и гражданских властей, — в Киеве. Совершенно ясно, во что она должна была выродиться в провинции. Единственно известный случай снаряжения суда и следствия над громилами в провинции дает об этом яркое представление. В Томашполе (Под. губ.) 2-ой Конный Кубанский Лабинский полк в течение 5 суток непрерывно и беспощадно громил еврейское население. Командующий войсками Одесского направления ген. Розеншильд-Паулин, по настоянию русской депутации, выслал в Томашполь из Вапнярки сессию военно-полевого суда. Немедленно по прибытии суда началась «обработка» еврейского населения. «Начальство Лабинского полка позвало несколько евреев и потребовало удостоверения, что не солдаты Лабинского полка производили грабеж и погром. Председатель военно-полевого суда в частной беседе советовал не винить добровольческих частей и вообще быть осторожными в даче показаний». Когда же евреи отправились было для дачи показаний в помещение волости, где заседал суд, «солдаты открыли стрельбу, — правда, в воздух, — крича: «Жиды ворочайся, а то убьем», так что всего давали показания человек 15—20, а остальные попрятались и, избитые и раненые, не видали суда». При этих условиях говорить о производстве правильного следствия, конечно, немыслимо. Тем более, что и сам суд лишен был действительной возможности следственных действий. «Обыск, произведенный судом в солдатских подводах, был просто смешон; на подводах было вещей много, на каждой подводе было 10—20 шуб и пальто: но как только член суда, в сопровождении двух понятых, начал обыск на первой подводе и вынул шубу, тут же находившиеся солдаты открыли сильную стрельбу в воздух, и сейчас же из других дворов началась усиленная стрельба. Обыск был немедленно прекращен и больше не возобновлялся». Суд не сделал даже попытки придать авторитет своим действиям и немедленно спасовал перед холостыми выстрелами громил. Неудивительно после этого, что и вынесенный им «приговор» был мифическим. После того, как суд пробыл в местечке 2 дня, председатель суда «частным образом» сообщил, что «суд приговорил громил (каких, скольких?) к смертной казни, но казнь будет произведена не в Томашполе, а в Вапнярке, чтобы не озлоблять солдат». Суд уехал. О казни «приговоренных» никому не стало известно.
Этим исчерпываются все известные случаи попыток военно-полевой репрессии по отношению к громилам и убийцам. Они до смешного немногочисленны количественно и ничтожны качественно. Они лишь укрепляли в солдатском и офицерском составе Добровольческой армии убеждение в полной безнаказанности самых тяжких преступлений против имущества, жизни и чести еврейского населения.
…в отношении своих агентов, военных и гражданских, повинных… в попустительстве массовым убийствам и грабежам еврейского населения, добровольческая власть проявляла самый далеко идущий либерализм и огулом обеляла их...