July 5th, 2020

И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть ХI

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».
 
Военные власти, в руках которых, собственно, находилась реально вся полнота власти на территории, занятой Добровольческой армии, откровенно и сознательно бездействовали в деле борьбы с погромами. Власти гражданские по самому положению своему естественно могли сделать гораздо меньше в этом отношении. Но они не выполнили и того минимума, который был в их силах. Весь аппарат добровольческой гражданской власти был откровенно враждебен еврейскому населению и скорее содействовал погромам, чем противодействовал им.
Органом гражданского управления, на обязанности которого лежала охрана безопасности, жизни и имущества граждан, была т. н. Государственная Стража, «под псевдонимом которой, — по выражению члена Особого Совещания при ген. Деникине, К. Н. Соколова — стыдливо скрывался наш департамент полиции». По высоко официозному свидетельству того же К. Н. Соколова «чины Государственной Стражи пользовались общей и дружной ненавистью населения». В отношении же населения еврейского Государственная Стража выказала себя либо соучастницей погромов и насилий, либо попустительницей их, либо, в лучшем случае, бессильной свидетельницей творящегося беззакония.
[Читать далее]В ряде городов чины Стражи (которую население, по привычке, именует милицией) принимали активное участие в разграблении еврейского населения. В м. Ракитно, показывают свидетели, «местные крестьяне, совместно с милиционерами, грабят остатки еврейского имущества... Смельчаки, ночующие у себя дома, подвергаются налетам местной же милиции». В Смеле, куда в середине сентября прибыла Государственная Стража, «стражники были составлены из местных бандитов-григорьевцев; начальство же стражи прибыло по назначению. Задача их состояла в том, чтобы всячески драть шкуру с еврейского населения. Взятки были прямо неимоверны, нестерпимы. Пристав Янцевич потребовал денег в первый же день прибытия (25.000 руб.) и ни за что не хотел уступить в цене». В Степанцах (Киевск. губ.) начальником местечковой Стражи назначен был добровольцами некий Пампушко, состоявший при большевиках главарем партизанского отряда и под кличкой «Бурлак» взыскивавший контрибуцию с м. Козин, причем убито было несколько евреев. Этим Пампушко были арестованы в Степанцах, неизвестно за что, несколько видных евреев, избиты и, по дороге в Канев, при неизвестных обстоятельствах убиты. Терроризованное еврейское население было вынуждено откупиться взяткой в 50.000 руб. В Прилуках (Полт. губ.) «во всех погромах принимала участие и Государственная Стража, с приставом Антоненко во главе. У последнего при обыске нашли на 2 миллиона награбленных вещей». В Крином Озере (Под губ.) «члены милиции, переодевшись, побратались с погромщиками и приняли самое деятельное участие в погроме». В Корнине (Киевск. губ.) милиция сама вырезала оставшихся в местечке 24 евреев. М. Дубоссары было разгромлено конотопской Государственной Стражей.
В большинстве материалов о погромах имя Гос. Стражи либо вовсе не упоминается — будто ее и не существовало, — либо упоминается лишь для того, чтобы почти стереотипно отметить ее полнейшее безучастие. О какой-либо реальной защите громимого еврейского населения не было и помину. В Понятовке (Херс. губ.) «Государственная Стража местечка не принимала совершенно никаких мер к воспрепятствованию грабежа». В Киеве из обследованных 800 случаев налетов на еврейские квартиры Государственная Стража оказала помощь только в двух случаях и контрразведка в двух случаях. Это и понятно, ибо, как сообщает украинский поручик Махлай, в состав Киевского гарнизона входила и несла службу уездной милиции (Госуд. Стражи) Осетинская сотня, известная своими погромными подвигами; когда добровольцы в последний раз оставили Киев, эти «охранители порядка» сами грабили еврейские лавки и отчасти квартиры.
Как правило, Государственная Стража открыто попустительствовала громилам. В тех же немногих случаях, когда отдельные чины Стражи и делали попытки оказать противодействие грабежам и насилиям, их добрые намерения фатально оставались безрезультатными. Ибо громила не чернь или безоружные крестьяне, которых легко было, при желании, разогнать, а вооруженные с ног до головы солдаты и офицеры действующей армии, с которыми приходилось бы вступать в форменные сражения. Это было небезопасно и само по себе, и по дальнейшим последствиям. Ибо, во-первых, слишком хорошо известно было, что командный состав воинских частей вполне благожелательно относится к погромам и вряд ли потерпит «вмешательство» Гос. Стражи в действия подчиненных ему воинских чинов. Во-вторых, в любой момент можно было опасаться самосуда со стороны тех воинских частей, к которым принадлежали арестованные громилы...
Нельзя отметить ни одной серьезной попытки гражданских властей вступить в борьбу с этим погромным произволом разбушевавшейся военщины и обеспечить хотя бы минимум безопасности еврейскому населению. При том человеческом материале, из которого рекрутировалась добровольческая администрация на местах, такой попытки нельзя было, впрочем, и ожидать. «Старые земские начальники, ожившие пристава, отбросы царского правительства, облеченные полномочиями, наезжали в качестве маленьких царьков на места». Все это были ярко выраженные реакционные элементы, традиционная служилая бюрократия, с сознанием своего права являвшаяся в приемную управляющего ведомством внутренних дел Носовича для получения назначения на ответственные административные должности. Они считали, что с победой Добр. армии над большевиками естественно реставрируются и их служебные права. Носович же считал столь же естественным приглашение этих старых и опытных бюрократических служак. И в результате «правый стан обычно выдвигал из своих рядов кадры лиц, обладающих известным служебным стажем и готовых служить, чаще — возобновить административную карьеру». …крупную роль играл правый «Совет Государственного Объединения»... Вся власть на местах оказалась в руках больших и малых сановников царских времен. Очень поучительную в этом отношении сводку дал орган кубанцев и черноморцев, газета «Кубанская Воля» в Екатеринодаре, незадолго до ухода Добр. армии с Кубани, подводя итоги административной практике добровольческого управления. «Очищенный от большевиков Юг России попал во власть титулованных особ, занимавших при царизме весьма ответственные посты…»
Эта вновь пришедшая к власти традиционно-антисемитская бюрократия царских времен заняла недвусмысленно враждебную позицию в отношении еврейского населения «вверенных ей» местностей. Она поддерживала и распространяла все антиеврейские наветы, с циничной откровенностью провозглашала евреев чужаками в России и соперничала с военными властями в активном жидоедстве.
Характерна в этом отношении аудиенция, данная врем. Черниговским губернатором Лопухиным председателю Борзненской еврейской общины Я. М. Расновскому и инж. А. С. Гольдбергу. Приняв их, Лопухин «ясно и определенно заявил, что еврейство предало Россию за то, что она для русских «родина», а для евреев не родина. Возмущаясь погромами, которые происходят без плана, он утверждал, что евреи во многих местах открыто выступали против Добрармии», и в подтверждение он указал на якобы, по его словам, проверенные факты — «обстрел евреями отошедших в свое время добровольческих частей в Козельце и Фастове, что вызвало расправу с еврейским населением». Когда Расновский и Гольдберг попытались возражать, Лопухин оборвал их, предлагая «больше политики не касаться: если он соглашается не говорить о политике, то это для нас лучше». Всюду, где добровольцы оставались сколько-нибудь продолжительное время, они полностью реставрировали административную атмосферу дореволюционных времен. «Добровольцы хозяйничали в Корсуни около 4-х месяцев, — пишет в своем докладе А. Юдицкий. — В городе снова появились пристав, урядник, городовой, нагайка старого режима».
Отношение высшей власти Добрармии — Главнокомандующего вооруженными силами на Юге России ген. Деникина — к погромам было определенно двойственным. Нет сомнения, что ген. Деникин лично не хотел погромов. Он понимал их бессмысленность и вредность. Но это отрицательное отношение к погромам было пассивным. Оно парализовалось в своей решительности и напряженности привычными представлениями о «еврейских комиссарах», о «еврейских большевистских полках», господствовавшими в кругах главного командования.
Над психикой высшего командного состава Добровольческой армии тяготел призрак «еврейских комиссаров». Трудно с уверенностью установить, действительно ли верили руководители Добровольческой армии в то, что «все комиссары евреи», или это был лишь тактический предлог, в высшей степени удобное измышление, дающее хотя бы тень основания антисемитизму или погромам. Вероятнее всего, оба эти элемента в различных пропорциях перемешивались в их представлении. Добрая толика наивной веры в «еврейских комиссаров» сознательно раздувалась и возводилась на степень политического аргумента первостепенной важности.
Не был свободен от этого греха и сам ген. Деникин. Уже много лет спустя он в своих «Очерках русской смуты» счел возможным повторить все господствовавшие в Д. А. инсинуации о «еврейских большевиках». Как и в 1919 г., он мотивирует погромные эксцессы Добр. армии также «фактом переполнения еврейским элементом всех органов советской власти в пропорции, совершенно несоразмерной их процентному отношению к прочему населению», и сообщает — неизвестно из какого источника — такого рода «факты»: в Ялтинском уезде «подавляющее большинство комиссаров (из пятнадцати — двенадцать) были евреи», в Евпатории «военно-революционным комитетом завладели на 3/4 евреи, во главе... с сыновьями местных богачей и спекулянтов» и т. д. Не забывает ген. Деникин в своей серьезной книге упомянуть и такого рода поступивший от «осведомления» (охранки) документ, о котором он сам говорит, что он мог бы «вызвать огромную сенсацию, если бы не возбуждал мысли... о мистификации»: «Доклад тов. Раппопорта на соединенном заседании центр, комитетов партий Бунда, Поалей-Цион и Сионистов». В докладе этом «мастерски и очень правдоподобно нарисован был широкий и подробно разработанный план «экономического вседержавия евреев» на Украине путем захвата и трестификации промышленности и крупной торговли, синдицирования мелкой торговли и кооперативов, захвата транспортирования кладей». Красноречиво изложив далее все «возмутительные способы и приемы достижения владычества» евреев, заимствованные из этого модернизированного полицейского издания «Протоколов Сионских мудрецов», ген. Деникин успокаивающе сообщает, что «доклад этот был погребен в тайниках архивов и не увидел света», и все же он счел нужным привести его подробно и подчеркнуть его «правдоподобность». С такими представлениями о еврействе, конечно, невозможно было трактовать евреев, как граждан российского государства, и решиться на энергические меры для охраны их от погромов и насилий.
Принимая 26 июля в Таганроге делегацию представителей четырех еврейских общин, ген. Деникин не преминул выставить «аргумент от большевизма»: «При уходе большевиков из Екатеринослава там сконцентрировалось 130 еврейских комиссаров», — заявил он. Еврейская делегация естественно протестовала против этого фантастического «факта». Она указала, что «еврейские комиссары» фабрикуются чрезвычайно искусственно: весьма часто обыкновенных простых евреев, которые ничего общего с большевизмом не имели, возводят в чин комиссаров, дабы создать видимость их многочисленности...
Убежден ли был ген. Деникин этими доводами, — оказать трудно. Но он отступил на вторую линию позиции и сослался на «массу» и ее психологию. — «Это могу понять я, но пойдите и объясните это массе»...
Незыблемым достоянием психики руководителей Добр. армии было также представление о могучей «сплоченности» всех элементов еврейского народа, о взаимосвязанности их и — соответственно — о круговой поруке всех евреев друг за друга. Они были убеждены, что еврейские большевики и «комиссары» могли бы быть призваны к порядку небольшевистскими элементами еврейства… Погромы являются своего рода возмездием за это попустительство евреев небольшевиков евреям-большевикам. Если евреи не хотят погрома — пусть повлияют на еврейских комиссаров.
Этот круг идей совершенно недвусмысленно был выражен ген. Деникиным при приеме им еврейских делегаций в Таганроге (26 июля) и в Одессе (27 сентября).
Первой делегации ген. Деникин заявил, что «вследствие существующей сплоченности между евреями, они могли бы повлиять на еврейские большевистские дружины». Посетившей же его в Одессе делегации Одесской еврейской общины… ген. Деникин сказал еще откровеннее: «Правительство прилагает все усилия, чтобы не допустить погромов. Сделаны самые строгие распоряжения. Здесь не время и не место говорить о причинах погромов, но я прошу вас повлиять на вашу молодежь, чтобы она (легкая пауза)... изменила свою ориентацию, и этим вы нам поможете в борьбе с погромами. При взаимной поддержке мы будем в силах бороться далее с стихийными погромными вспышками». Смысл этих заявлений вполне ясен. Причиной погромов является большевистская «ориентация» еврейской молодежи. Условием борьбы с погромами является изменение этой ориентации. Добиться этого должны евреи небольшевики, опираясь на еврейскую «сплоченность». В противном случае — погромы будут.
Этим воскрешается в полной свежести традиция царских времен. Текстуально ту же фразу: «повлияйте на вашу молодежь» сказал в свое время В. К. Плеве посетившей его еврейской делегации, ставя, таким образом, благожелательное отношение правительства к еврейскому населению в зависимость от поведения еврейской революционной молодежи. Это разительное сходство не могло не броситься в глаза. И когда в беседе членов Еврейской Политической Коллегии в Ростове с В. А. Маклаковым, хорошо помнящим времена царского режима, Г. Я. Брук сообщил ему этот ответ ген. Деникина, прибавив, — «старые слова», В. А. Маклаков понимающе и многозначительно протянул: «Да-а!».
При господстве таких настроений трудно было, конечно, ожидать сколько-нибудь искренней и решительной защиты еврейского населения от бесправия и погромов. Сам ген. Деникин, возможно, погромов не хотел. Но в то же время он и все главное командование были определенно недоброжелательно настроены в отношении еврейского населения и не только не принимали сколько-нибудь активных и действительных мер для борьбы с погромами, но решительно отказывались, — даже хотя бы в декларативной форме, — прокламировать гражданское полноправие евреев, осудить погромы и большевистский навет...
Ни в одном программном заявлении Добрармии не заключалось — хотя бы в общей форме — сколько-нибудь определенного указания на то, что ею признается принцип равноправия национальностей…
Высшее командование Добрармии отказалось объявить евреев полноправными гражданами России и сделать хотя бы попытку положить своим словом предел погромам и ограничениям...
Д. А. была отравлена именно ядом погромной юдофобии, и властное слово высшего командования было необходимо... Но этого-то слова и не решался ген. Деникин произнести. Истинную причину этой нерешительности он сам вскрывает в выше цитированных строках: он больше всего опасался «обычного обвинения» — «продался евреям»…
Неудивительно, если командующие крупными и мелкими добровольческими частями вполне определенно восприняли это безучастие верховного командования и усвоили тактику откровенного попустительства погромной практике своих подчиненных.
О какой-либо серьезной и систематической борьбе командного состава Добр. армии с погромами не приходится и говорить.
Для действительной и искренней борьбы с погромами необходимо было прежде всего честное и безоговорочное признание того факта, что грабежи и насилия чинятся военными частями Добрармии, которые за свои преступления ответственны. Но этого именно честного признания в подавляющем большинстве не было. Напротив, в самых своих строгих приказах прошв погромных эксцессов командный состав Добрармии на местах настойчиво стремился обелить добровольческие части от обвинения в грабежах и убийствах, снять с них ответственность за эксцессы и переложить ее на неведомых «людей, одетых в военную форму Добровольческой армии». На этого анонима, в роли которого фигурировали то местные бандиты, то «наймиты Троцких-Бронштейнов, Нахамкесов и т. д.», сваливалась вся вина за погромы; добровольцы же рисовались в этих приказах, как «защитники права и порядка», абсолютно неповинные в убийствах и грабежах...
В тех же немногих случаях, когда уже совершенно немыслимо было отрицать массовые грабежи солдат и офицеров, совершаемые под предлогом поисков оружия в еврейских квартирах, власти все же и здесь считали нужным переложить вину за это на само страдающее население. В приказе № 2 по гарнизону г. Черкасс от 9-го августа 1919 г. начальник гарнизона капитан Яковлев оповещает, что, вопреки изданному приказу о сдаче оружия, казенного обмундирования и вещей, население все это «прячет и тем невольно вызывает меры обысков в квартирах».
Власть не стремилась к открытому и честному установлению подлинных виновников погрома. О том, что она сама не предпринимала каких-либо шагов к расследованию происходивших погромов и привлечению виновных к ответственности, не приходится и говорить.
…погромные издания типа «Вечерних Огней» и «Киевлянина» свободно выходили под добровольческой военной цензурой и широко распространяли свою пропаганду расклейкой на столбах и стенах домов, раздачей и продажей по улицам. Стороной, возбуждающей «разрушающие страну раздоры», являлись, таким образом, по мнению власти, не вдохновители погромов, а те, кто с ними борются.
Власть не хотела знать истинных виновников и участников погромов и всячески покрывала их. При этих условиях о какой-либо серьезной и действительной борьбе против погромов естественно и речи быть не могло…
Некоторой — пожалуй, единственной, — хотя и слабой сдержкой для ответственных верхов Д. А. в области еврейского вопроса было опасение иностранного вмешательства и боязнь взрыва негодования в общественном мнении Зап. Европы и Америки. Дипломатические представители и политические друзья Д. А. заграницей неоднократно делали настойчивые представления руководителям Д. А. и Особому Совещанию при ней по поводу того, что общественное мнение держав Согласия ставит, в значительной мере, свое отношение к Д. А. в зависимости от прекращения насилий и жестокостей над еврейским населением. Приезжавший в Ростов русский посол в Париже В. А. Маклаков указывал на крайнюю трудность работы в пользу Д. А. за границей при ее отношении к еврейскому населению. Об этом же писал П. Н. Милюков представителям кадетской партии в Ростове. Открыто ставил это на вид и приезжавший на юг России В. Бурцев. Назначенный ген. Деникиным начальником отправляющейся в Америку дипломатической миссии проф. П. П. Гронский, учитывая значение, которое будет придаваться общественным мнением и правительством С. Штатов положению евреев в России, счел необходимым перед своим отъездом войти в контакт с еврейскими общественными кругами. Все они ясно сознавали и недвусмысленно подчеркивали невозможность привлечь симпатии иностранных кругов при антисемитской политике правительства Добровольческой армии.
Такого же рода указания шли непосредственно и от самих иностранных кругов. Английские военные представители при Д. А. (ген. Бриггс и ген. Хольман), американский вице-консул в Ростове и др. получили запросы от своих правительств относительно еврейских погромов; те же английские представители, а также приезжавшие в Ростов представитель Чехо-Словацкой республики, д-р Крамарж, и один из членов итальянской королевской фамилии решительно подчеркивали необходимость прекращения насилий и жестокостей над еврейским населением. Английский же военный представитель при Д. А. ген. Бриггс произнес 2-го ноября 1919 г. в Харькове речь, в которой, по сообщению харьковских газет, недвусмысленно заявил: «Где бы я ни был, везде я слышал о вражде к евреям. Будете ли вы их уничтожать и будете ли этим подобны большевикам? Если так, то вы потеряете сочувствие всей Европы». То же почти дословно повторил он на банкете в Киеве: «Если в отношении своем к евреям вы будете придерживаться системы большевистской, вы потеряете симпатию Европы». /От себя: то есть англичанин был уверен, что большевики уничтожают евреев?/
Ген. Деникин и его окружение не могли отнестись ко всем этим представлениям и предупреждениям с тем же великолепным равнодушием, с каким они реагировали на жалобы и просьбы еврейских представителей. Ставка на помощь Запада, особенно Англии, играла слишком значительную роль в расчетах вождей Д. А., чтобы можно было пренебречь идущими из этого источника указаниями.
…ген. Деникину… не улыбалась перспектива конфликта с европейским общественным мнением из-за евреев. И для предотвращения такого конфликта он и руководители политической работой Д. А. избрали двоякий путь.
С одной стороны, русским представителям в странах Зап. Европы предписывалось всячески успокаивать европейское общественное мнение, во всеуслышание заявляя о царящем на занятых Д. А. территориях полном равенстве всех граждан перед законом и о вымышленности или преувеличенности сведений о погромах. Поскольку же совершенно отрицать погромные факты представлялось невозможным, ответственность за них целиком перекладывалась на «петлюровцев», на большевиков, на повстанческих атаманов, на махновцев и т. д. Участие добровольческих частей в погромах решительно отрицалось…
С другой стороны, велась систематическая «обработка» иностранных представителей в России. Их забрасывали заведомо тенденциозной и лживой официальной и полуофициальной информацией о евреях и об их роли в большевизме и им всячески внушалось представление о законности или, по меньшей мере, естественности проявлений «народного гнева» против евреев.
…еврейская самооборона почти всюду исчезла при добровольцах... Отдельные исключения из этого правила легко перечислить. В Богуславе (Киевск. губ.) после второго дня погрома «каждая улица достала по несколько ружей и патронов, которые еще раньше были приобретены евреями у крестьян. Создалась охрана, благодаря сопротивлению которой казаки в дальнейшем не могли грабить». На этот раз погром был приостановлен. При отступлении добровольцев в декабре 1919 г. погром был той же самообороной предотвращен. Проходившие солдаты 42-го Якутского полка начали было грабить и хотели повести к расстрелу около 15 евреев, но «благодаря еврейским обходчикам бежали из города». Последней деникинской частью, проходившей через Богуслав, был знаменитый Волчанский отряд. Волчанцы пытались было расстрелять несколько оборонцев; тогда 7-8 человек выкопали запрятанные винтовки и (вступили в бой с отступающими волчанцами. Только этим объясняется тот факт, что отступление добровольцев, всюду отмеченное разгромом и убийствами, в Богтславе обошлось без человеческих жертв. То же имело место и в Корсуни (Киевск. губ.)... В середине декабря 1919 г. началось отступление добровольцев. Тогда же начались и грабежи. «Погром открыла офицерская дружина, но еврейская охрана быстро прекратила их попытку к грабежу. В результате стычки офицерская рота ушла»...
Но именно эти удачные выступления самообороны и неугодны были добровольческим частям. Они предпочитали иметь дело с совершенно безоружным и беззащитным еврейским населением и грабить невозбранно и без всякого риска. И они добивались разоружения еврейских дружин всеми правдами и неправдами, силой и хитростью. Существовавшая в Одессе с 1917 г. и являвшаяся при всех сменах власти в это смутное время почти единственной, поддерживавшей порядок в городе организованной силой, еврейская дружина была распущена простым приказом. В Екатеринославе в переходное время тоже образовалась было еврейская дружина; но немедленно по вступлении добровольческих частей «толпа стала волноваться, требуя, чтобы евреям не давалось оружия», и «комендант распорядился об отобрании оружия у еврейской дружины». В Богуславе «проходившие (в декабре, при отступлении) Волчанские отряды обезоружили еврейскую охрану... Обезопасив себя с этой стороны, волчанцы приступили к работе». В Юзефполе (Под. губ.) существовавшую в местечке дружину в составе 50 человек (и 10 в резерве) разогнали, а дом ее начальника, раввина Гольденберга, разграбили дотла и подожгли. В Городище (Киевск. губ.) через несколько часов после того, как местечковая охрана прогнала выстрелами в воздух 8 казаков, от которых отказался сам же добровольческий комендант (заявив, что это не его солдаты, а переодетые бандиты), в местечко приехал этот же комендант, шт.-кап. Светский. Он строго запросил, почему стреляли в его казаков, шедших в местечко за провизией, и потребовал сдачи оружия охраной. При этом он дал «честное слово русского офицера», что никто не пострадает. Оружие (50 ружей) было сдано. Немедленно в местечке начался погром, длившийся с 9 по 18 августа. В м. Мястковке (Под. губ.) местная еврейская молодежь, наученная горьким опытом предыдущих добровольческих погромов, решилась было не впускать в местечко отступавшие в марте 1920 г. Части Д. А. И когда колонна ген. Склярова выслала квартирьеров, в количестве до 100 всадников, то за версту от Мястковки они были встречены ружейным и пулеметным огнем. Вскоре, однако, подошли главные добровольческие силы и, сломив сопротивление самообороны, заняли местечко. «Казаки-квартирьеры начали мстить евреям, — пишет украинский хорунжий Грецкий, — и когда мне пришлось уже проходить через Мястковку, то почти все, исключительно еврейские, магазины и дома горели или догорали».


Чилийское «экономическое чудо»

Автор - Дмитрий Бурминский.

Главной ложью неолиберальных экономистов стал миф об экономическом успехе Чили при диктатуре Пиночета. Миф этот звучит примерно так: свергнув социалистическое правительство Альенде, генерал Пиночет и его либеральные советники из США привели чилийское государство к экономическому процветанию.
[Читать далее]
Кстати, в ельцинский период истории в среде российских либералов считалось хорошим тоном хвалить Пиночета и его реформы. Утверждалось, что в случае прихода к власти в России такого вот генерала и при выполнении им всех рекомендаций МВФ экономическое процветание станет неизбежным. На роль такого генерала даже сватали Александра Лебедя. Российская олигархия также была не против. Лебедь, слабо разбирающийся во всём, кроме армии, был идеальным для них кандидатом в президенты. При нём мошеннические схемы с кредитами от МВФ можно было (совместно с западными партнёрами) разворовывать десятилетиями.
Но вместо генерала в России к власти пришёл полковник, и либералам (вместе с их давними олигархо-спонсорами) сразу стало «нехорошо». Но о Пиночете всё же не забыли. Теперь «идеологические дети» либералов 90х годов - либертарианцы «пускают слюни» о генерале, который жёсткой рукой подавил профсоюзы, левые партии и социальные движения в Чили. А также развил «эффективную экономику на основе рыночных отношений».
Даже не знаю, что либертарианцам больше в Пиночете нравится – экономические реформы или кровавые расправы над рабочими. Подозреваю, что второе.
О небывалом «успехе» Чили при Пиночете написано сотни если не тысячи статей и книг. Гуру либеральной экономики Милтон Фридман восторгался «успехами» кровавого генерала, который «принципиально поддерживал экономику, полностью ориентированную на свободный рынок».
На самом деле экономические успехи Пиночета - не более чем миф, который активно раздувается либеральными экономистами, это враньё. Генерал преуспел лишь в одном – в кровавой резне собственного народа.
Ситуация в Чили накануне прихода к власти Альенде
В Чили на тот момент проживало 15 миллионов человек. Национальная экономика жила за счёт экспорта меди. Практически все крупные месторождения меди находились в собственности частных корпораций из США. Основная часть доходов от продажи сырья также оседала на счетах данных корпораций. Больше 80% всей земли принадлежала крупным землевладельцам – латифундистам, которые были связаны с иностранными (по большей части из США) корпорациями. Банковская система страны, состоявшая из частных банков, также находилась в прямой зависимости от банков, догадайтесь сами какой страны.
Чилийцам в их собственной стране не принадлежали ни недра, ни земля, ни продукты, производимые на этой земле, ни банки. Чили, по факту, была экономической колонией крупных корпораций из США.
В стране нужно было что-то менять. И в 1970 году в результате демократических выборов президентом стал Сальвадор Альенде.
Что сделал Альенде для народа
Первыми шагами нового президента стала кампания по национализации земли и раздачи её безземельным крестьянам. До пиночетовского переворота было национализировано и обобществлено около 40% всей плодородной земли страны.
Как только Альенде начал решать земельный вопрос в пользу большинства населения, против его политики стали выступать крупные землевладельцы. Они массово стали забивать скот и перегонять его в Аргентину, чтобы создать искусственный дефицит мяса и вызвать таким образом недовольство режимом Альенде. Стоит отметить, что никто скот отбирать и не собирался. Уничтожение и перегон скота делался преднамеренно, с целью навредить новой власти.
Следующим шагом Альенде стала национализация главного сырьевого ресурса страны – медных месторождений. Американским компаниям была предложена компенсация за национализируемые объекты, однако те напрочь отказались брать деньги, став финансировать антиправительственные организации. То же самое произошло в момент национализации банковского сектора. Банкиры отказывались от компенсаций и вкладывали свои деньги в фашистские полувоенные организации.
Однако тех мер, что всё же успел провести Альенде, хватило для того, чтобы снизить безработицу и кратно увеличить покупательную способность чилийцев.
Несмотря на свою социальную политику, Альенде марксистом не был. Все его действия были половинчатыми – он не национализировал важные сектора экономики страны, то есть оставил своим врагам часть «экономического пирога». Он не провёл национализации всего банковского сектора. Она не «тронул» крупные компании. То есть оставил в руках врагов деньги, которые и пошли на его свержение. Альенде не хотел побеждать – он хотел договариваться. Даже его главная политическая статья называлась «Социализм без диктатуры пролетариата». Результатом его полумер стало его свержение и гибель.
Как готовили переворот против Альенде
Переворот против нового президента стали готовить сразу после его вступления в должность. Финансировали все антиправительственные действия следующие лица:  банкиры, у которых были национализированы банки, а также банкиры, у которых банки не национализировали. Крупные землевладельцы, у которых была национализирована или выкуплена земля, а также те латифундисты, которых новая экономическая политика страны не коснулась. Американские компании, медные рудники и заводы которых были национализированы и которым Альенде предложил компенсации. А также все те, у кого была крупная частная собственность, которую Альенде и не собирался национализировать.
Как ни прискорбно это звучит, но господа капиталисты проявили больше классовой солидарности, чем чилийский пролетариат.
Во главе антиправительственных сил встала чилийская армия и кураторы из ЦРУ.
Против новой власти была развязана настоящая война. В стране начались постоянные теракты, которые должны были свалить правительство социалистов и подталкивали народ к мыли о необходимости твердой руки. В день в Чили происходило до 30 терактов, фашисты из организации «Родина и свобода» взрывали ЛЭП, мосты на Панамериканском шоссе и на железной дороге, идущей вдоль всего побережья Чили, что лишало электроэнергии и подвоза целые провинции. Были дни, когда в Чили происходило до 50 террористических актов (однажды в течение 24 часов в стране было совершено свыше 70 терактов!). Притом в основном это были теракты, направленные на разрушение инфраструктуры. К августу 1973 г. ультраправые уничтожили свыше 200 мостов, шоссейных и железных дорог, нефтепроводов, электроподстанций, ЛЭП и других народнохозяйственных объектов общей стоимостью равной 32% годового бюджета Чили.
В сентябре 1973 года генерал Пиночет совершил государственный переворот и захватил власть. Законно и демократически избранный президент Альенде был убит.
Что стал делать Пиночет
Сразу после своего прихода к власти Пиночет начал приватизацию. В ходе которой все национализированные ранее предприятия и в первую очередь сырьевой сектор были возвращены прежним хозяевам. В сельском хозяйстве у крестьян отбиралась ранее выданная земля и также возвращалась прежним хозяевам. Приватизация на фоне массовых репрессий привела к тому, что экономика Чили, начавшая свой рост при Альенде, просто рухнула.
Покупательная способность населения упала на 60%, национальная валюта была девальвирована более чем в 2 раза, в несколько раз выросли цены на основные продукты, число безработных увеличилось на 100 тысяч человек. Одновременно с этим рабочая неделя была увеличена с 44 до 48 часов без компенсации сверхурочных, а средняя зарплата упала до 15 долларов в месяц. В 1974 г. стоимость жизни в стране выросла (по официальным, явно заниженным, данным) на 375%, цены на хлеб выросли в 22 раза, на сахар – в 29, на мыло – в 69 раз. К 1975 году главным достижением хунты стала инфляция в 341%.
В этом момент на пороге кабинета диктатора и появились группа экономистов, состоящая из тридцати чилийцев. Они изучали экономику в университете Чикаго, а затем, обучаясь в аспирантуре, стали фанатичными последователями Милтона Фридмана (классика теории "свободного, саморегулирующегося рынка"). К концу 1974-го члены этой группы достигли высоких постов в пиночетовской администрации. Пиночету эта группа предложила план по спасению страны.
Благодаря Пиночету Чикагская экономическая школа либеральных экономистов получила в Чили фантастический шанс: взять в свои руки и создать экономику на базе исключительно их собственных политических и экономических представлений. В почти лабораторных условиях, продолжавшихся 16 лет (1974 - 1989), команда правительственных экономистов - выпускников Чикагского университета - реализовывала свой план. Он включал в себя массивную дерегуляцию рынка и либерализацию внешней торговли, резкое сокращение денежной массы, сворачивание профсоюзов, приватизацию социальных программ.
После реформ либералов, которые были направлены на сокращение госрасходов в социальном секторе, приватизацию предприятий, отмену пенсий и пособий, инфляция действительно снизилась. Зато резко выросла безработица, достигнув своего пика в 18% от всего трудоспособного населения.
«Экономическое чудо»
С 1976 по 1981 год и случилось то, что впоследствии стало выдаваться за «экономическое чудо». Экономика страны пять лет росла на 6% в год. В страну потекли займы и инвестиции.
Но в чем же секрет этого «успеха»?
Этот секрет в том, что чем глубже депрессия, тем больше последующий рост.
Механизм этого роста очень прост. В момент депрессии миллионы рабочих теряют работу, заводы простаивают. Во время подъема уволенные рабочие возвращаются на пустые заводы и возникает видимость роста. Такой рост достижим сравнительно быстро и легко.
Либеральные экономисты своими реформами всего лишь вернули экономику к тому уровню, который был у неё при Альенде. Дальнейшего роста у них не произошло. Кое-как дотянули до того уровня, что был ранее и заявили, что совершили «чудо».
Почему у либеральных экономистов не получилось превзойти уровень экономического развития страны, который был при Альенде?
Ответ также прост. Потому что экономический рост страны, который был провозглашён тем самым «чудом», на самом деле был фиктивным. Он шёл не в производственных секторах. 80% этого роста пришлось на непроизводительные сектора экономики, вроде маркетинга и финансовых услуг. Велика была в "росте" и доля доходов международных валютных спекулянтов, привлеченных в Чили невероятно высокими процентными ставками - в 1977 году они составляли 51% и были самыми высокими в мире.
После пятилетки кратковременного роста, когда экономика страны вернулась к уровню 1970 года, в Чили начался новый спад экономики. Промышленное производство за год сократилось на 20%, разорилось свыше 800 предприятий, обанкротился ряд ведущих банков, внешний долг вырос до 18 млрд долларов. В трущобы были вынуждены переселиться 5,5 миллионов человек, треть всех жителей Чили. Из страны эмигрировало свыше 1 млн человек. Уровень ВВП на душу населения был таким же, как за 15 лет до того, но при более высоком уровне бедности и безработицы.
В 1984 году после получения кабальных займов МВФ чилийская экономика начала новый подъём. Снова был зарегистрирован исключительно быстрый рост, в среднем 7,7% в год. Но, как и в предыдущем цикле, рост был по большей части фиктивным. В 1989 году ВНП на душу населения все еще оставался на 6% меньше, чем в 1981-м.
В 1988 году, в момент наибольшей стабильности чилийской экономики, правительство сочло возможным, наконец, выполнить требование своей собственной свеженаписанной Конституции: устроить референдум, подтверждающий президентские полномочия генерала Пиночета на следующие восемь лет. Сторонники Пиночета активно пугали народ тем, что без него в стране начнется хаос, что вернутся «лихие 70-е». Административный ресурс использовался во всю свою мощь. Но страна устала от диктатора и его экономических реформ. Не помогла ни армия, ни административный ресурс. Пиночет проиграл референдум. Устроенные на следующий год выборы привели к тому, что президентом стал Патрисио Айлвин, умеренный кандидат от христианско-демократической партии.
Результаты власти Пиночета и его экономического курса
Уровень жизни рядовых чилийцев катастрофически упал. По всем без исключения параметрам средний рабочий жил в 1989 году хуже, чем в 1970-м. За этот промежуток времени часть национального дохода, приходящаяся на долю рабочих, снизилась с 52,3 до 30,7%. К 1989 году 41,2% населения жили ниже черты бедности. И причем треть из них была просто в отчаянном положении. Вокруг Сантьяго и других больших городов выросли трущобы, известные как poblaciones. Жизнь в них поддерживали las comunes, бесплатные суповые кухни. В 1970 году дневной рацион беднейших 40% населения имел энергетическую ценность 2019 калорий. К 1980 году эта цифра упала до 1751, а к 1990-му еще ниже, до 1629. Кроме того, количество чилийцев, не имеющих адекватного жилья, выросло с 27% в 1972 году до 40% в 1988-м.
По неравенству доходов Чили имеет худший показатель на континенте. В 1980 году самые богатые 10% забирали себе 36,5% национального дохода. К 1989 году эта цифра выросла до 46,8%. За то же время доля в совокупном доходе нижних 50% населения уменьшилась с 20,4% до 16,8%. Высокая безработица неизбежно вызывает общее снижение заработной платы - безработные вынуждены конкурировать за ограниченное количество рабочих мест и соглашаются даже на зарплату ниже уровня бедности. Именно такую политику поддерживали МВФ и Мировой банк, так как в результате компании стали более рентабельны.
Среднегодовой доход на душу населения в 1973 году был 3600 долларов, а 1993 году стал 3170 долларов. И это - экономическое чудо? Это экономическая катастрофа, которую устроил кровавый диктатор и его либеральные «чикагские мальчики», но никак не «чудо».
Сейчас Мировой банк и МВФ ставят Чили в пример всему "третьему миру". Нетрудно догадаться почему, если вспомнить размер государственного долга Чили этим организациям и размер ежегодно выплачиваемых процентов. Вообще разорение, долги, неравенство и эксплуатация - это то, что МВФ и Мировой банк разносят по всему "третьему миру" наиболее успешно.
Почему о Чили, с её либеральными экономическими порядками, когда «невидимая рука рынка» всё расставит по местам и вознесёт экономику ввысь, взлететь не получилось? А у Южной Кореи получилось стать новым «азиатским тигром»?
Потому, что южные корейцы не слушали либеральных экспертов, не соблюдали «рецептов» от МВФ, а копировали опыт Советского Союза, с его плановой экономикой и индустриализацией.
Чили не повезло. Возможно, что продолжи Альенде свои социальные реформы, не приди Пиночет и его либеральные экономисты к власти - и Чили была бы сегодня чем-то вроде современного Китая в Латинской Америке.
Может, в этом и была задумка тех сил, что привели Пиночета к власти – не дать появиться в Латинской Америке экономическому ягуару. Ведь не конкуренты нужны мировому капиталистическому хозяйству, а страны, отдающие свои ресурсы за долги. Причем долги, которые были взяты на построение «либеральной экономики» в этих же странах.


И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть ХII

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Кульминационными моментами добровольческой погромной волны на Украине являются август-сентябрь 1919 г., — момент победоносного продвижения Добрармии, и декабрь 1919 - январь 1920 г. — момент ее панического отступления. В промежутке между ними залегает двухмесячный период относительного «спокойствия»… «Местная власть стала налаживаться (после 1-го октября), — пишет в докладной записке Начальнику Каневского уезда и. о. общественного раввина г. Богуслава Д. В. Лучинский, — …евреи, наконец, вздохнули свободно и по ночам шали сравнительно спокойно. Правда, это им, т. е. евреям, обошлось не совсем дешево: приходилось все время содержать на свой счет всем необходимым охранявшую порядок местную офицерскую роту, на что была израсходована солидная сумма в несколько сот тысяч рублей…». Но это «благополучие» было лишь весьма относительным и поверхностным. Оно было благополучием лишь в сравнении с предшествовавшей резней. Сами по себе именно эти «мирные» месяцы нагляднее всего показали истинный облик добровольческой власти по отношению к еврейскому населению, ее полное нежелание и неумение наладить нормальную гражданскую жизнь и обеспечить спокойствие и безопасность своих еврейских граждан.
Появившиеся добровольческие гражданские власти по своему личному составу и по методам управления представляли собою второе издание дореволюционной царской администрации. «Восстановлен был режим царских времен, только еще более прогнивший», — пишет летописец разгрома еврейской провинции о м. Городище (Киевской губ.). «Прибыла долгожданная гражданская власть», — рассказывает наблюдатель из города Черкассы (Киевск. губ.) «начальник уезда и помощник, пристава, надзиратели и пр. — в погонах, с шашками. Словом, воскресали понемножку картинки Николаевского режима; появилась Государственная Стража, среди которой было много григорьевцев и прочих погромщиков... Об этом свидетельствовали знакомые физиономии бывших прямых и косвенных участников погромов и резни мирных еврейских жителей»…
[Читать далее]Измученные анархией, стосковавшиеся по «сильной власти» части населения готовы были первоначально даже приветствовать (возрожденного «пристава», видя в нем символ возврата к «добрым старым временам». «Сначала все обрадовались приставу», — рассказывает бытописатель м. Городища. «Он производил впечатление тихого человека, брал взятки, получал от евреев 10.000 р. в месяц и охранял порядок. Или, как евреи сами говорили: «Пристав хороший человек — мы стараемся для него, он старается для нас». Но вскоре от этой идиллии не осталось и следа. Выяснилось, что «сами стражники были порядочными бандитами. Началась целая серия вымогательств денег у евреев, с одной стороны, Светским (военный комендант), с другой — приставами и стражниками. Евреям приходилось много терпеть и со стороны полиции, и от проезжавших казаков и офицеров, и от Светского с компанией». Ибо штат милиции был набран из тех самых местных бандитов, которые вчера лишь грабили и убивали. Неудивительно поэтому, что между милицией и бандитами тянулись нити своеобразной кооперации. В м. Россаве (Киев. губ.) при всех властях жестоко терроризировал еврейское население молодой бандит Демьян Лазаренко. В августовском добровольческом погроме он тоже принял выдающееся участие. Наконец, стало известно, что уже организована волостная милиция в Козине и районная — в Степанцах. «Скоро в Россаву прибыл сам пристав с милиционерами, арестовал Демьяна и других. Но уже через несколько дней Демьян и компания были освобождены. И вот, в одну из пятниц в Россаву прибыл опять этот самый пристав с милиционерами и в сопровождении того же Демьяна нашли евреев, оставшихся в местечке, и расстреляли». В формы чистой уголовщины вылилась административная практика призванной для охраны порядка Государственной Стражи в м. Степанцах (Киев. губ.), где после августовского погрома во главе ее стал «некий Пампушко, состоявший при большевиках главарем партизанского отряда, под кличкой «Бурлак», и при взыскании в м. Козине контрибуции убивший нескольких евреев». Первым его шагом теперь было издание приказа о сдаче оружия, которое наверное хранится у евреев. Ряд евреев был по неизвестным причинам арестован, избит и по дороге в Канав «при неизвестных обстоятельствах» убит. Пампушко обложил еврейское население контрибуцией в 50.000 руб., из которых успел получить 30.000. Но владычество Пампушко было еще не самым худшим из пережитого Степанцами. Второй его преемник на посту начальника Государствнной Стражи, Борбатенко, превратил Степанцы в разбойничье гнездо. «Каждую ночь он устраивал погромы, грабил, насиловал, убивал и сжигал еврейские дома. Помощником его был один семинарист, сын священника с. Туменцы, Каневского у., по-видимому, дегенерат и садист. Последний в буквальном смысле слова терзал свои жертвы. Сестру часового мастера Ш. он изнасиловал, колол ее вилкой и когда решил, что убил свою жертву, он ее оставил. Точно так же он поступил с дочерью промышленника Л. За неделю приблизительно начальствования Борбатенко убито 10 евреев, а количество разоренных не поддается учету, так как 3/4 местечка эмигрировало в Канев, Черкассы и Екатеринослав».
Печальную для еврейского населения роль играли добровольческие «постоянные» власти и в г. Борзне (Черниг. губ.). Здесь тоже «в течение 3 1/2 месяцев погрома не было». Но с назначением комендантом города сына местного помещика Зарудного, парня 23-24 лет, кутилы и пьяницы, «для Борзненских евреев начинается новая серия моральных издевательств. Излюбленным методом его издевательств было собирание еврейской бедной детворы, которой он дарил конфеты и хлеб, а они за это под его командой целыми часами должны были выкрикивать: «бей жидов, спасай Россию!». Почти всех проходивших мимо комендатуры евреев дежурившие офицеры загоняли во двор комендатуры, где те, подобно голодной детворе, под командой того же коменданта и в присутствии «интеллигентов-офицеров» вынуждены были также выкрикивать «бей жидов, спасай Россию», но они возмездие получали не сластями, а нагайками и шомполами…
Эти «плоды невинного юмора» добровольческой власти были, впрочем, далеко еще не самым худшим моментом еврейской жизни в эти «спокойные» месяцы. Погром прекратился, но только в своей острой, напряженной и, так сказать, сконцентрированной форме. Он принял более систематический, затяжной, ровный характер. Вместо обычных 3-4 дней кошмарного и повального грабежа, убийств, изнасилований, эти же явления были растянуты на несколько месяцев и происходили не в накаленной атмосфере занятия города войсками, а в нормальной, повседневной бытовой обстановке, при полном отсутствии военных действий, при наличии постоянных местных гражданских и военных властей. Вот как рассказывают об одном таком «тихом погроме» лица, пережившие его в Черкассах:
«Затрудняюсь сказать, когда начался погром (декабрьский). Собственно говоря, все время пребывания в Черкассах происходил перманентный погром. «Налеты» не прекращались ни на один день, они стали обычным явлением». «Город почти ежедневно переживал тревогу. Каждый раз проходившие эшелоны «шкуровцев» (частей ген. Шкуро) и «волков» (частей Волчанского отряда), чеченцев и проч. требовали у коменданта город на «3-4 часа», на «2 часа», «погулять». Еврейское население при каждом таком прохождении частей с подобными требованиями буквально трепетало, не знало куда деваться; депутации от еврейского общества бегали к коменданту, комендант выезжал на вокзал для вразумления и предотвращения несчастий, что стоило больших денег и больших усилий ... Все же отдельные бандиты врывались в город и делали «частичные погромчики», наводя панику на мирных жителей». Особенно пострадал Старый базар (Красная ул. и берег), где это продолжалось 6 недель. «Днем жизнь протекала довольно мирно и тихо. Люди торговали, покупали и продавали, вели свою обычную жизнь. Но с наступлением сумерек казаки начинали справлять свои оргии: группы казаков в 30-40 человек оцепляли одну или несколько улиц, ходили из квартиры в квартиру и обирали евреев до последней нитки. При малейшем сопротивлении, — а иногда и без всякого повода, — казаки стреляли и убивали. За этот период насчитывается 15-20 жертв». «Часто перед вечером можно было видеть группы еврейских девушек и женщин, молодых людей и стариков, с котомками и подушками, с узелками в руках, бегущих со Старого базара на ночлег в «центр» города к родным и знакомым... Казаки успевали делать по 60-80 налетов в ночь... В «центре» также были возмутительные грабежи, в которых принимали участие не только нижние чины, но и группы офицеров в форменных погонах или переодетые». В этой обстановке еврейское население жило все эти «мирные» месяцы. Не было никакой гарантии жизни и имущества. Приходилось самим заботиться о создании такой гарантии. И «многие еврейские семьи «приспособлялись» к этим обстоятельствам: сдавали комнаты бесплатно и часто со столом офицерам с целью иметь в доме охрану. Семья пишущего эти воспоминания, живущая в «центре», в большом каменном доме, на верхнем этаже, часто приглашала на ночь либо знакомого стражника, либо офицера из Государственной Стражи с винтовками. Известны многочисленные случаи, когда казачьи офицеры, пользовавшиеся комнатами и прочими даровыми удобствами, сами при уходе грабили своих гостеприимных хозяев»…
Такой перманентный «тихий погром» переживало все еврейское население занятых Добров. армией областей в этот промежуточный, сравнительно спокойный период. Власть либо пособничала этому тихому погрому, либо вовсе отсутствовала, обнаружив свою совершенную неспособность наладить жизнь и обеспечить безопасность.
«Теперь в Переяславе (Полтав. губ.) власть добровольцев», — читаем в материалах Одесской еврейской общины. «Но террор в отношении евреев происходит систематически и неумолимо; евреи не могут ночевать в своих разоренных жилищах, спят в укромных местах, секретных погребах, в лесах, на полях. Еврей не имеет возможности показаться на улице даже днем: в силу сложившихся условий он поставлен вне закона. Каждый может убить его совершенно безнаказанно». В м. Юстинград-Соколовка (Киев. губ.) в течение 3-х месяцев после сентябрьского погрома «господствовала анархия, никакой власти не было. Крестьяне деревни Соколовки (около местечка) каждую ночь входили в местечко, поджигали 2-3 дома, устраивали налеты, искали путей выжить евреев из местечка…». В м. Животове (Киевск. губ.), рассказывает в своем донесении очевидец, «после страшных дней наступило некоторое успокоение. Но и в эти «спокойные дни» в город заходили из ближайшей деревни небольшие группы деникинцев, продолжавшие грабить еврейское население. Так тянулось сплошь до деникинского отступления».
В обстановке этого перманентного погрома евреи естественно были бессильны хотя бы отчасти оправиться экономически от того повального разорения, какое принесли с собой августовские и сентябрьские погромы. Под постоянной угрозой новых грабежей, поставленные «вне закона», еврейские торговцы, посредники, предприниматели не в состоянии были возобновить свою обычную деятельность. В Черкассах уже через 5 недель после погрома «жизнь все еще не вошла в колею: магазины стояли закрытыми (большинство было разграблено) и никакой торговой или общественной жизни не было». Экономическое положение еврейского населения, не смевшего, под страхом смерти, выехать за пределы местечка, начинало становиться угрожающим. Все возможности заработка были отрезаны. «Заработки были сведены на нет», — рассказывает о Городище Е. Слуцкий. «Евреи не смели показаться на вокзале, — не то что ездить по жел. дороге. Это использовали новые спекулянты из христиан и начали привозить целые вагоны товаров в Городище. Евреям доставались только объедки. Кооперативы и украинские купцы наживали миллионные состояния. Торговля почти целиком перешла к неевреям. Евреи существовали только небольшим количеством припрятанного товара и продажей домашних вещей». Этот вынужденный экономический паралич довершал картину того небывалого разгрома и разрушения, вся острота которого должным образом осознана была еврейским населением именно лишь в эти месяцы сравнительного затишья.
Добровольческие погромы, частью пришедшие на смену, частью происходившие вперемежку с погромами повстанческих банд и петлюровских частей, были исключительны по своей всесторонней разрушительности. Неторопливый и многократный грабеж денег, ценностей, вещей, домашней утвари, разрушение домов, частые поджоги, уничтожавшие целые улицы, создавали положение, при котором — уже после прекращения погромов — немногим уцелевшим евреям буквально некуда было возвратиться, негде было переночевать ночь. Полураздетые, они не имели белья, не имели кровати и подушки, не имели на чем сесть или лечь, чем заткнуть дыры в стенах или затопить печь. «Остаток евреев — пишут из Александровки (Киевск. губ.) — ютится в нескольких домах и находится в самом плачевном состоянии: топливо дорого и приобретать его невозможно; у многих нет необходимой одежды, обуви и одеял». И естественно, что в результате добровольческих и всех предшествовавших и сопутствующих им погромов наступили голод, холод, грязь и эпидемические болезни, которые косили после погрома не меньшее количество жертв, чем сам погром. Больных не на что было положить. Не было возможности отделить больных от здоровых. Со вшами немыслимо было бороться. Люди месяцами не имели возможности помыться. Медикаментов не было никаких, так как большинство еврейских аптек (в местечках почти все аптеки — еврейские) были разрушены дотла. Врачебная помощь чаще всего отсутствовала. Если кто-либо из врачей уцелел после погрома, он либо лежал в тифу, либо старался бежать в более крупный и безопасный центр. Смерть в этих условиях косила беспощадно…
Особенно богатую жатву собирал тиф. После второго добровольческого погрома в одной Смеле насчитывалось «8500 сыпно-тифозных больных, из коих 6000 евреев. Имеются сотни домов, где больны целые семьи, от первого до последнего. Бывают дни, когда в этом сравнительно небольшом городке хоронят 40 покойников-евреев и больше. Бывает и так, что «течение 4-5 дней нельзя добиться очереди, чтобы похоронить покойника». В Борзне (Черниговск. губ.) «эпидемия сыпного тифа особенно свирепствовала среди еврейского населения, ибо вследствие разрушения значительной части жилищ деникинскими бандами евреи ютились по несколько семейств в одной комнатушке при самых антисанитарных условиях…
«Смертность среди населения все увеличивается, — читаем в письме Фастовского Комитета помощи погромленным от 25-го октября 1919 г. — умирает ежедневно 10-20 человек. Причины: 1) полное отсутствие врачей, лекарств и перевязочных материалов, 2) голод и 3) сгущенность и нечистоплотность жильцов в общественных и частных квартирах. Свободных квартир, собственно говоря, много, но все они приведены в такое состояние, что пользоваться ими нет сейчас никакой возможности... Трупы валяются в больницах по 10-12 дней и больше, валяются они среди больных же, так что черви переползают с мертвых на живых. Было много трупов, изгрызанных собаками и свиньями».
К болезням присоединяется голод. Ограбленное дочиста еврейское население не имело возможности получить откуда-нибудь продовольствие. Окрестные крестьяне неохотно продавали продукты евреям, да и покупать было не на что. В Кальниболоте (Херсонской губ.) добровольцами был издан даже специальный приказ, чтобы крестьяне не продавали еврейскому населению ничего из съестных припасов, и посланец из Кальниболота в тоже разгромленный Новоархангельск умолял, чтобы собрали хоть по кусочку хлеба и отправили туда, так как кальниболотцы уже третий день не ели ни куска хлеба. Когда же соседние еврейские общины собирали для погромленных хлеб и прочие продукты, погромщики не пропускали их... Были многочисленные случаи смерти от голода и во время самого погрома. Искавшие спасения от убийц в погребах, «секретах», окрестных лесах и т. д. евреи боялись выйти на поиски провизии. Многие заболевали и умирали от истощения. Многие, мучимые голодом, в отчаянии решаясь выйти из своего убежища — и погибали от руки громил. При этих условиях естественно, что добровольческие погромы дали в итоге большее количество жертв, чем погромы различных банд и петлюровских отрядов, не задерживавшихся долго на местах.
Таково было положение еврейского населения, оставшегося на месте, так сказать, оседлого, хотя и разгромленного. Во много раз трагичнее была судьба беженцев, в паническом страхе покидавших родные местечки и опасавшихся в соседние пункты, где они надеялись найти убежище. Нередко целые местечки уходили в такое изгнание. Всякий какой угодно ценой рвался уйти от пережитых страданий и страха смерти, — уйти, куда глаза глядят, во что бы то ни стало. «За подводу в Умань или Монастырище евреи отдавали дом, — сообщают из Сарны-Охримово (Киевск. губ.). До 576 душ блуждали по окрестным местечкам»…
Положение этих беженцев было ужасное... В Смеле — сообщает И. Гальперин, — «беженцы живут в ужасных условиях и понемногу вымирают. Из числа евреев - жителей Ротмистровки умерло не меньше 80%».
...
Период июнь-декабрь 1919 г. был моментом почти непрерывного победоносного продвижения Добровольческой армии... Но именно в этот момент начинаются первые неудачи. Явно намечается перелом.
Причин этому было много. Прежде всего — тыл определенно отставал от фронта. Бездарная администрация, реакционная политика власти и открытая политика реставрации и централизма, борьба с кубанским «самостийничеством», преследования всякой независимой общественности и ко всему безудержный грабеж населения — все это подрывало настроение в тылу и быстро сделало добровольческую власть еще более ненавистной, чем ту, которую она, было, сменила. Особенно роковую роль сыграло растущее недовольство крестьянства, переходившее постепенно в открытые восстания...
Сами же добровольческие части в значительной мере утеряли свою прежнюю боеспособность. «Подошедший к Острогожску Мамонтов с своей конницей устал от набега. Лошади были истощены. Весьма многие из казаков и офицеров имели в сумах огромное количество денег и всякого ценного имущества, награбленного ими во время рейда. Все они стремились, после весьма длительной отлучки, побывать в родных станицах и хуторах, увидеться со своими семьями, завезти домой и отдать казачкам награбленную добычу. Лучший, отборный корпус из 7000 быстро уменьшился до 1000—1500 всадников... Лошади до такой степени устали, что не могли развивать никаких аллюров, кроме шага. У усталых людей, дезорганизованных грабежами и насилиями, исчезла вера в свои силы».
И началось отступление... Все эти последние пути добровольческого отступления оказались роковыми для еврейского населения. Они вели через еврейские местечки Киевщины, Херсонщины и Подолии и ознаменовались еще небывалым даже в добровольческой погромной практике истреблением еврейского населения.
В своем почти паническом отступлении армия потеряла всякое подобие организованной и чьей-то волей управляемой военной силы. «Главное командование, — рассказывает участник этого отступления, — постепенно теряло из своих рук нити управления армиями; связь между высшими штабами и отдельными войсковыми частями становилась с каждым днем слабее, пока совершенно не исчезла. Каждая часть начинала действовать на свой риск и страх, отходя куда и когда угодно, не считаясь с общей обстановкой и игнорируя боевые приказы. Сыпной тиф, «принявший с наступлением холода угрожающие размеры, и массовое дезертирство солдат, потерявших всякое доверие к командному составу, лишили армию боеспособности и превратили ее в какой-то огромный обоз, наполненный семьями офицеров, беженцами из занятых большевиками областей, гражданскими чиновниками, эвакуируемыми вместе с отходом войск, и всяким родом постороннего люда, ничего общего с армией не имеющего и невероятно тормозящего ее движение». Вконец деморализованная, озлобленная неудачами, не знающая, что ждет ее впереди, армия походила на опустошительную орду, которой нечего терять и которая всю свою бессильную злобу вымещала на беззащитном еврейском населении.
Добровольческие погромы периода отступления характеризуются прежде и больше всего именно своей небывалой озлобленностью, ожесточением, кровожадностью. Даже испытавшее все виды погромной свирепости еврейское население содрогнулось от этой лютой, сгущенной злобы, и все материалы с изумительным единодушием констатируют, что добровольческие погромы декабря 1919 г. — марта 1920 г. превзошли по своей жестокости все испытанное до сих пор.
«Все пережитые погромы теряют свою остроту по сравнению с этим погромом», — пишет в своем докладе комитет помощи жертвам погромов в м. Джурин (Под. губ.). «Никогда еще казаки не выказывали такой ненависти к евреям», — сообщают из Городища (Киевск. губ.); «они спокойно не могли смотреть на евреев, кричали, чтобы те не говорили, так как они не могут выносить их голоса». «Мы ненавидим вас, как собак, — скрежетали они зубами». То же пишет в докладе Киевскому Красному Кресту комитет помощи в Томашполе (Под. губ.): «Была буквально пьяная и кровавая оргия... изощрение озверелых людей, которые никак не могли досыта напиться еврейской крови». В Цыбулеве (Под. губ.) добровольцы при отступлении (январь 1920 г.) «убивали каждого еврея, который попадался им под руку». Все обычные элементы добровольческих погромов периода август-сентябрь повторились теперь в удесятеренном — и количественно и качественно — масштабе.
Совершенно необычный и небывалый до сих пор объем и характер приняли убийства. Они утеряли свою, так сказать, вспомогательную роль, перестали служить способом вымогательства денег или терроризирования еврейского населения. Правда, и раньше погромы с массовыми убийствами были не редки (Черкассы, Фастов, Белая Церковь и мн. др.), но теперь они превратились в самоцель. Озлобленные, опьяневшие от крови, добровольческие части врывались по пути своего отступления в еврейские местечки с твердо созревшим намерением вырезать всех евреев. Ничто не могло спасти от смерти: ни выдача всех денег, вещей, драгоценностей, ни какие бы то ни было другие обстоятельства. «Кто из евреев не успел скрыться, — пишут из Томашполя, — тот уже живым домой не пришел... Есть дома, где им отдали все; есть дома, где были т. н. «секреты», и их открыли и выдали все содержимое; они после всего этого убивали, предварительно истерзав пытками свои несчастные жертвы. Они врывались в хижины с криком «коммунист» — и убивали, они врывались в более зажиточные дома с криками «буржуй», «спекулянт» — и убивали. Недобитых одной партией добивала другая, а раненых один раз ранили вторично, и в третий, и в четвертый раз». То же было и в Мястковке (Под. губ.). И здесь, — «кто мог — бежал; из оставшихся в местечке уцелело всего 8 душ, остальные 44 человека были зверски убиты (4 заживо сожжены»). В Смеле (Киевск. губ.) отступавшие осетины и чеченцы, окружив беднейшую часть города, т. н. Ковалевку, «никого не выпускали и подожгли домики. Перепуганные жители в ужасе выбежали на улицу, но палачи тут же их расстреливали или рубили шашками. Двух крошек они разорвали (пополам»). И в то время, как первый августовский погром в Смеле оставил после себя 22 убитых, после этого декабрьского налета, продолжавшегося всего 1 1/2—2 часа, на еврейское кладбище привезено было 107 покойников. В м. Александровке (Киевск. губ.), где отступавшие добровольцы имели 21-22 декабря дневку, они устроили варварскую резню евреев холодным оружием, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей. Над жертвами раньше издевались, а потом их убивали самым зверским образом. Список убитых содержит 48 имен: 24 мужчин и 24 женщины; из убитых 7 малолетних. Жуткую картину рисует корреспондент «Еврейской Мысли» из Богополя — Голты — Ольвиополя (лежат рядом), где отступавшие добровольцы прошли 19 декабря: «Количество жертв в первую же ночь было огромным. Избиениям, насилиям, грабежам, поджогам, убийствам не было предела. Вопль терзаемых жертв днем и ночью оглашал воздух и заглушался лишь свистом пуль, ржанием и топотом лошадей, которые, как бешеные, носились по вымершим улицам. Пощады не было никому, убивали стариков, убеленных сединами, одинаково, как и грудных младенцев. Над доживавшими последние часы больными издевались, сбрасывая их с постелей, а некоторых тут же добивали». Убитых было 55 человек».
От убийц не было никакой возможности скрыться. В Томашполе пытавшихся бежать ловили на аркане. В Замехове (Под. губ.) евреи разбежались по окрестностям, «укрываясь в расселинах скал и в пещерах вокруг местечка», но «конные солдаты разбрелись по полям и разыскивали спрятавшихся евреев». Одного еврея убили в его доме — несмотря на то, что в квартире у него остановился сам ген. Бредов.
При этом убивали не просто. Изобретали наиболее мучительный род смерти. В Замехове Ш. Хосиду, 48 лет, отрубили бороду и язык; в мучениях он еще прожил пол часа после этого. Когда стали хоронить убитых, то «от одних находили голову, от других — отдельные члены, тела были разбросаны и распались на куски». «Некоторые раздавлены были камнями, некоторые были повешены после истязания шомполами». В Мястковке (Под. губ.) «живых евреев бросали в огонь» — и т. д.