July 14th, 2020

Генерал Гоппер о колчаковщине. Часть II

Из книги Карлиса Гоппера "Четыре разгрома"

Кустанайский уезд наполовину заселен переселенцами из Малороссии, враждующими с местными оренбургскими казаками, которые пользуются политическими и экономическими преимуществами. У малороссов в то время производились реквизиции лошадей и повозок, и большая часть всего реквизированного была передана казачьим частям. Это обстоятельство еще более обострило и без того обостренные отношения, и большевистские агенты легко использовали положение, чтобы завербовать себе приверженцев. Два восстания были подавлены карательными экспедициями, причем «каратели» не забыли пополнить свой обоз как лошадьми, так и повозками и иным имуществом, взятым из домов «караемых». Рассказывали, что даже сжигались такие деревни, из которых добровольцы ушли в Красную армию...
О работе отряда капитана Дементьева мы услышали только в июне... Его работа малоинтересна, так как до боев дело не доходило, и о ней не стоило бы и говорить, но в этом деле были замешаны латышские роты...
Характерны все-таки последствия деятельности этого отряда, ибо они показывают в настоящем свете «великих сибирских политиков». В бытность мою на Урале… я получил присланное с нарочным письмо капитана Дардзана, к которому была приложена копия телеграммы ген. Волкова — того самого, который был главным инициатором и руководителем свержения директории. Выяснилось, что тогда же и из Петропавловска был выслан отряд для усмирения Кустанайского уезда, и что руководство этим делом было передано в руки Волкова. Его телеграмма настолько характерна, что я передаю здесь ее буквально.
[Читать далее]«По моим достоверным сведениям, латышский отряд… показал себя с наихудшей стороны по отношению к жителям Петропавловского уезда и особенно в отношении жителей села Всехсвятского. В то время как банда Шиляева находилась 7 мая в селе Всехсвятском, латышский отряд под командой капитана Бресмана находился всего в 30 верстах к западу от Всехсвятского, в деревне Крыловское. Латышский отряд должен был немедленно выступить против красной банды, но он 8-го повернул на восток и только 9 мая, узнавши, что банда Шиляева оставила Всехсвятское, направился в это село, которое и занял 11 мая. В с. Всехсвятском латышский отряд оставался до 16 мая, ограбив за это время церковь, творя насилия над жителями, в особенности женщинами и незаконно требуя непомерно больших налогов. Жители, которых ограбили большевики, ждали помощи от правительственных войск, но теперь они вторично ограблены и поэтому сильно возмущены. После появления во Всехсвятском высланного мною казачьего отряда, латышский отряд упустил всякую возможность поимки шиляевской банды и ушел на юг…»
Я тотчас же ответил кап. Дардзану, что телеграмма Волкова в сильной мере «дутая» и что ее первая цель - найти «козла отпущения», на которого можно было бы свалить все преступления, совершенные в Кустанайском уезде, а вторая цель — национальная травля... Капитан Дардзан обратился к французским представителям в Троицке, по требованию которых была создана комиссия для выяснения кустанайских событий. В состав комиссии вошел также один из французских офицеров ген. штаба майор Ле-Гра. При объезде целого ряда деревень Кустанайского уезда он заставил комиссию подробно обследовать деятельность всех трех карательных отрядов. Обследование дало такие результаты, что ни комиссия, ни ген. Волков не пожелали их предать гласности… было с несомненностью установлено, что телеграмма Волкова представляет сплошную клевету...
Полтора месяца мы провели в непонятных и ненужных путешествиях по горам, с остановками в больших центрах с большевистски настроенным населением…
В начале августа нам прислали на подкрепление части расформированной 11-й дивизии. Начальник штаба этой дивизии рассказывал, что они после 3-дневного утомительного перехода получили приказ немедленно вступить в бой с красными у Верхне-Уральска. Люди были так утомлены, что не могли стоять на ногах. Все командиры полков просили дать хотя бы самый короткий срок для отдыха и для ориентирования с положением и местностью, но в ответ пришел категорический приказ — немедленно вступить в бой, что могло привести только к плачевным результатам...
Жители Южно-Уральского округа в большинстве своем были на стороне большевиков. Объясняется это тем, что на Южной Урале много так называемых фабричных селений, в которых уже давно нет никаких фабрик, но крестьяне, жители этих селений, обрабатывают землю, которую им сдают в аренду частные землевладельцы только на один год, притом такими мелкими кусочками, что арендующие крестьяне не могут прожить и принуждены искать работы у землевладельцев. Крестьяне этих селений дали красным несколько тысяч добровольцев, которые сейчас же выступили против нас. И только этим я объясняю тот героизм, какой не раз выказывали красноармейцы во время наступления. Неопределенные обещания правительства Колчака снабдить землей крестьян были виною поступления этих крестьян в ряды Красной армии...
Крестьяне Оренбургской и Уфимской губерний к западу от реки Ик, где находились вперемежку башкирские, русские, малорусские и казачьи села и деревни, держали себя по отношению к большевикам пассивно, за исключением некоторых русских деревень, жители которых выказывали сочувствие большевикам. Двигаясь к юго-востоку по долине богатой реки Сакмары и в степных районах между p.p. Сакмарой и Уралом, мы большевизма не наблюдали, в то время как еще южнее, на самой границе Киргизских степей, между Орском и Актюбинском, опять попадались села, где жители в большом числе добровольно поступали в Красную армию. Был даже в одном селе священник, открыто высказывавшийся за Красную армию.
Как раз в этой местности протекали наши последние бои, и здесь произошло наше катастрофическое окружение.
…меньшинство солдат было настолько нерешительными, что не пожелало следовать с нами. Мы им отдали часть наших продуктов, и они простились с нами.
Вместе с тем и среди офицерства произошел психический перелом, проявлявшийся в желании «самоопределиться». Однако без особых трудов удалось их убедить, что, странствуя вразброд по степи, мы безусловно пропадем, в то время как оставаясь в одном объединенном отряде, нам не придется бояться отрядов красной кавалерии. Небольшая часть офицеров все-таки ушла, желая добраться до Каспийского моря, но вскоре убедилась, что этот путь отрезан, и в последующие дни присоединилась к нам.
Оставшиеся части 1-го и казачьего полков, узнав о нашем положении, немедленно пошли за нами в степь. Характерно, что хотя эти корпуса были вдвое больше нас, они вывели в степь вдвое меньше людей, чем наш XI корпус. В их составе вовсе не было пленных красноармейцев, а между тем, как мы потом узнали, из этих корпусов целые части перешли на сторону красных…
Киргизы, узнав о нашем походе, немедленно уходили в сторону от нашей дороги и за исключением… селений, где киргизы живут оседло, мы не встречали ни одного живого человека...
Еще будучи в Тургае, мы узнали, что ген. Белов идет за нами, и мы обсуждали вопрос о том, не следует ли его арестовать за его бесспорно преступную деятельность. Само собой понятно, что, получивши его приказ, мы и не подумали его исполнять... На следующий день мы узнали, что ген. Белов обогнал нас, вовсе не заехав в то село, где мы расположились. По дороге мы достали несколько экземпляров приказа, изданного Беловым в Чургае. Приказ с начала и до конца был переполнен суворовскими фразами и выражениями вроде «чудо-богатыри». Приказ оставлял впечатление, что он составлен помешавшимся от мании величия человеком.

В Омске уже была паника, последствием которой был выезд множества жителей, а вместе с тем и очень плохо организованная эвакуация правительственных учреждений. То, что происходило в эти последние дни надвигающейся катастрофы в политических и правительственных кругах Омска, имеет громадное историческое значение.
В Омске я провел только четыре дня, ибо моя семья уже уехала во Владивосток. На второй день после приезда в Омск я отправился к ген. Галкину, который приехал дней за пять до того и уже успел подробнее ориентироваться во всем, что творилось в Омске. Галкин обрисовал мне следующее положение: Колчак совершенно потерял голову. В ставке образовались враждебные партии, которые борются между собой, причем то та, то другая из них перетягивает на свою сторону Колчака. Поэтому было много случаев, когда Колчак неоднократно менял свои распоряжения по одному и тому же вопросу. Обо всем том, что в действительности происходило на фронте и в тылу, он ничего не знает, так как и теперь, как и раньше, он остается недоступным для широких кругов. Рассказывали, что однажды к Колчаку силой ворвался приехавший с фронта врач. Два дня он просил аудиенции, но не получил и, наконец, решил пустить в ход хитрость и силу. Когда он рассказал Колчаку о всех тех ужасах, каким подвергаются больные и раненые, а также о безвыходном положении в больницах и санитарных поездах, Колчак схватился за голову, начал бегать по кабинету, крича, что его все обманывают и что он абсолютно никому не может довериться.
В Омске меня удивило известие, что ген. Виттенкопф-Белов, тот самый, которого мы на фронте хотели арестовать как изменника, назначен начальником эвакуации Омска. Узнав об этом, я тотчас же заметил, что теперь можно ожидать, что интендантские и артиллерийские склады с их богатым содержанием попадут в руки красных. И действительно, так и случилось, но на этот раз был виноват не Белов, а обстоятельства, ибо при всем желании нельзя было ничего эвакуировать.
А слуги омского правительства продолжали свои интриги о назначении на теплые места и высокие посты. И все это происходило в то время, когда враг был только в 150 верстах от Омска и когда каждый нормальный человек мог понять, что Омска удержать нельзя. Об этом ясно говорила паника омских жителей, и все-таки генерал Сахаров взялся убедить и доказать Колчаку, что для Омска ничего страшного нет и что его можно удержать, хотя ген. Дитерихс утверждал, что Омска спасти нельзя и потому его необходимо срочно эвакуировать. На этот раз Сахаров своими интригами победил и немедленно был назначен главнокомандующим фронтом на место ген. Дитерихса.
В те же дни я получил телеграммы из Владивостока о восстании ген. Гайды и о том, что ген. Розанов ликвидировал это восстание. Подробности этого восстания я узнал через два месяца, от одного из очевидцев.
Главным организатором восстания был врач Григорьев, а самое восстание произошло без кровопролития, ибо местные войска и жители сочувствовали низвержению власти Колчака. Для подавления «мятежа» ген. Розанов вызвал инструкторский батальон и гардемаринов, которые вначале действовали нерешительно. Но в решительный момент вмешались японцы, которые стали с миноносцев обстреливать восставших, собравшихся близ вокзала. Разумеется, вмешательство японцев решило дело в пользу Розанова, и тот безжалостно расправился со всеми участниками восстания. В числе других был убит и врач Григорьев.
Все эти факты предвещали крах, который и разразился уже в ближайшие дни.
От Омска до Владивостока я ехал 50 дней. По дороге бросалось в глаза большое количество железнодорожных катастроф. Потерпевшие крушение поезда часто виднелись по обеим сторонам дороги. Власть Колчака признавалась только в районе ж. д. и в городах, где стояли его войска, но в стороне от ж. д. и за городом правительство Омска не было популярным. По дороге я узнал, что приблизительно 150 поездов, высланных из Омска с эвакуированным имуществом и семействами офицеров, еще за Новониколаевском попали в руки красных. Наши беженцы из Сибири, вернувшиеся в Латвию через Советскую Россию, рассказывали, что до весны 1920 г. в Красноярске и Новониколаевске от одного только тифа умерло 75.000 человек. Столько же погибло в Омске, где, кроме того, несколько тысяч человек просто замерзло. Между погибшими в Сибири было много известных общественных деятелей...
За Иркутском, в Забайкальском округе, было «царство» атамана Семенова. Этот атаман играл большую роль во всех сибирских событиях. О нем много писали газеты, но его настоящее лицо до сего времени остается неразгаданным. В то время как власть Колчака признала вся Восточная и Западная Сибирь, а также оренбургские и уральские казаки, атаман Семенов этой власти не признавал, а когда ему в Омске пригрозили, Семенов просто ответил Колчаку грубостями. Кончилось это дело так, что Омск пустился на компромисс, после чего и ожидал помощи от Семенова, но напрасно. Напротив, те офицеры, которые в Омске потерпели неудачу, очень мило принимались Семеновым, агенты которого разъезжали по всей Сибири. Словом, история повторилась, и Семенов по отношению к Омску сыграл такую же роль, какую играл когда-то Омск по отношению к народной армии.


Как англичане и белые испытывали на русских химическое оружие

Из статьи Саймона Джонса "Правильное лекарство для большевиков: британское химическое оружие воздушного десантирования на севере России, 1919 г.".
 
В 1934 году генерал-майор Чарльз Фоулкс, командир газовой службы британских экспедиционных сил во время Первой мировой войны, рассказал о существовании «самого эффективного химического оружия, когда-либо созданного». «Это было все еще секретное британское изобретение, «Устройство М», которое он надеялся использовать в 1919 году для реализации своего «излюбленного плана, сброса газа в колоссальных масштабах непосредственно перед крупной британской атакой. «Устройство М» генерировало токсичный дым в результате нагревания производного мышьяка, неэффективно использованного в немецких снарядах «Блю Кросс» (Голубой крест). Симптомы применения этого оружия были впервые опубликованы в 1925 г. Джоном Бердоном Сандерсоном Холдейном:
Боль в голове описывается как боль, возникающая, когда пресная вода попадает в нос при купании, но несравненно более сильная, сопровождаемая самыми ужасными психическими расстройствами и страданиями. Некоторых солдат, необходимо было удерживать от самоубийства; другие временно сходили с ума и пытались зарыться в землю, чтобы спастись от воображаемых преследователей…
[Читать далее]События на севере России дали возможность опробовать «Устройство М». Британская оккупация Мурманска в марте 1918 года и Архангельска в августе, с целью предотвращения попадания в руки немцев военных складов, к началу 1919 года стала очевидным вмешательством в гражданскую войну в России против большевиков…
Уинстон Черчилль, занявший пост военного министра 10 января 1919 года, был решительным сторонником как применения химического оружия, так и интервенции против большевиков. 2 февраля он сообщил главнокомандующему в Архангельске генерал-майору Айронсайду, что в середине месяца к нему направится корабль с газовыми артиллерийскими снарядами для 18-футовых, 4,5-дюймовых и 60-футовых орудий. В то же день, боясь огласки, Черчилль опубликовал заявление для прессы, в котором утверждал, что на Архангельском фронте большевики использовали газовые снаряды...
Харрингтон рекомендовал его использовать, так как секрет все равно рано или поздно будет раскрыт, а если применение газа не будет успешным, то терять будет нечего. Но если успех все-таки будет, то это означало бы повышение престижа Британии и «триумф наших ученых». Черчилль на это ответил, что «если мы можем себе позволить раскрыть секрет, то очень хотелось бы использовать газ в войне с большевиками»…
Безопасность гражданских не бралась в расчет… поскольку мы никогда не переживали о возможном риске для французского населения, применяя во Франции более смертоносные газы, то почему мы сейчас должны об этом переживать?
Сообщалось, что это тоже было мнением Черчилля…
Первое зафиксированное применение «Бомб М» произошло 27    августа в качестве подготовки к наступлению на позиции русских войск на охраняемом железнодорожном фронте. 53 бомбы были сброшены в 12.30 на станцию Емца, а затем в 19.30 еще 62 снаряда. Последствия бомбардировки были зафиксированы королевскими ВВС. Город накрыло дымом и заставило вражеские войска в панике бежать в сторону леса. Солдат Красной армии, рядовой Кашевников из 3-го Петроградского стрелкового полка, видел, как три самолета сбросили 10 бомб в 40 ярдах от него. От дыма у него слезились глаза, он испытывал сильный кашель, страдал от головных болей и «ходил словно пьяный». Он сдался спустя два дня, испугавшись бомбардировок. Он сказал, что из его роты пострадали 30 человек... Другие бомбы были сброшены на деревню Чуново, восемь снарядов — на безлюдную местность.
На следующий день 62 «Бомбы М» были сброшены на Емцу и 62 — на станцию Плесецкая. Рядовой Лепешкин из Печорского полка пострадал от четырех снарядов, разорвавшихся в 10 ярдах от него. Он испытал головные боли, слезотечение, боли в горле, затрудненное дыхание и обильную рвоту. Лепешкин не мог стоять, упал и лежал на земле полчаса, после чего его отнесли в казармы. Через три дня он сдался, продолжая испытывать слабость от отравления.
Хотя 29 августа, в день наступления, туман остановил дальнейшие бомбардировки Емцы «Бомбами М» до полуночи, русские войска захватили деревню... Вечером бомбардировки станций Емцы и Плесецкой возобновились, всего было сброшено 73 бомбы. Когда лейтенант специальной бригады Дональд Грентхэм посетил Плесецкую, через девять дней после бомбардировки, он обнаружил несколько мирных граждан, отравленных газом. Он также допросил большевистских пленных, которые сообщили, что пострадавшие лежали практически беспомощно на земле, испытывая обычные симптомы кровотечения из носа и рта. Один или двое из тех, кого я видел в лагере, испытывали приступы носового кровотечения и находились в совершенно непригодном для работы состоянии.
14 бомб были сброшены на Чуново 30 августа в 10.00... Пленный заявил, что десять большевиков пострадали. Туман помешал воздушной рекогносцировке, и атака была отложена. Чуново вновь подверглось бомбардировкам 2 сентября, 14 снарядов упали в поле, 16 — в лесу.
4 сентября 183 «Бомбы М» были сброшены на Выхтово и около 15 — на Почу...
Четыре самолета взлетели в 9.30, капитан Оливер Брайсон сбросил фосфорную бомбу на Почу. Когда ветер показался подходящим, он выпустил сигнальную ракету для указания на необходимость начала бомбардировок. Все бомбы упали на ветряной стороне деревни, где располагалась система траншей. Густые клубы дыма DM порой скрывали всю деревню от обзора летчиков. С земли это описывалось как несколько грибовидных облаков, поднимавшихся вверх. Пулеметный и зенитный огонь вскоре затих в районах, над которыми дрейфовало облако, хотя он продолжался за пределами деревни, что привело к уничтожению одного бомбардировщика. На Выхтово было сброшено около 15 бомб, вызвав панику у гарнизона и заставив его бежать в лес. Капитан Роберт Чидлоу Робертс пролетел над деревней Поча, чтобы дать ожидающим войскам оценку последствия бомбардировки. Он не увидел здесь никакого движения, однако наткнулся на интенсивный стрелковый огонь с севера и с юга. В 12.30 три самолета вернулись в Почу с 20-фунтовыми бомбами и, за исключением четырех всадников, не увидели здесь никаких войск. Майор Чарльз Карр приземлился на берегу реки и доложил Грогану, что сопротивления, по-видимому, нет, но ему сказали, что принято решение пока не проводить наступление. Войскам было видно, что дым заставил большевиков покинуть Почу, но на окраине леса виднелась какая-то группа людей, по-видимому не попавших под действие газа. Причиной, по которой успеха не было, было названо недостаточное количество бомбардировщиков, что ограничивало время для выбора стоящей цели. Гроган также отметил, что чем меньше самолетов, тем меньше площадь, которую можно поразить снарядами, а это значит, что большее количество большевиков может избежать облака дыма.
7 сентября Роулингсон, новый главнокомандующий на севере России, осмотрел плененных большевиков, которые подверглись отравлению газом в конце августа. Он заключил, что «Бомбы М» стали главной причиной успеха в операции под Архангельском. По-видимому, они оказали деморализующее воздействие на противника и сделали его временно небоеспособным...
Комри, осмотрев 46 пленных большевиков, докладывал: симптомы, как правило, проявлялись в слезоточивости, кашле, затрудненном дыхании, головной боли, головокружении, рвоте и общей слабости, особенно в ногах. В тяжелых случаях наблюдался кашель с кровью и кровью из носа, иногда были жалобы на помутнения в глазах. Эти симптомы продолжались от получаса до 3-4 часов, большинство из пострадавших не приходили в норму в течение нескольких дней после отравления.
Единственными остаточными симптомами были нечастые расстройства пищеварения, два или три человека страдали от бронхита, у нескольких были легкие воспаления глаз…
Дэвис опросил 46 пленных в период с 16 по 18 сентября и нашел их непригодными для работы и все еще страдающими от последствий отравления DM...

Далее приводится ещё множество примеров применения газов англичанами и белыми против красных.

К 1934 году, когда достоянием общественности стали сведения о первом применении химического оружия с воздуха, DM утратило репутацию средства победы в войне, которую оно имело в 1918. В результате британских испытаний в 1937 году были сделаны выводы, что DM менее эффективен, чем стандартный слезоточивый газ, и его производство в качестве химического оружия было остановлено.