July 17th, 2020

Рассказ Председателя Временного Всероссийского Правительства Н. Д. Авксентьева

Из изданного в Париже эсером Владимиром Михайловичем Зензиновым сборника документов «Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 года». Продолжаем изучать белые дрязги.

РАССКАЗ
Председателя Временного Всероссийского Правительства Н. Д. Авксентьева корреспонденту New-York Herald Герману Бернштейну об обстоятельствах, сопровождавших арест Всероссийского Правительства и государственный переворот в Омске адмирала Колчака
The Japan Advertiser, Tokyo, 28 dec. 1918
Председатель Временного Всероссийского Правительства Авксентьев, арестованный в Омске Колчаком, который сам объявил себя диктатором, и изгнанный затем из пределов России, только что прибыл в Иокогаму вместе с несколькими членами Директории. Он дал… описание ареста правительства, историю фиктивного суда над арестовавшими его офицерами, отчет об их изгнании из России и высказал свое мнение относительно современного положения дел в России…
[Ознакомиться]РАССКАЗ Г. АВКСЕНТЬЕВА
«В воскресенье, 17 ноября, Зензинов и я обедали у товарища министра внутренних дел Роговского. Там мы встретились с только что прибывшей через большевистскую Россию делегацией архангельского правительства, которая рассказала нам о своих испытаниях и о положении дел в Архангельске.
Было около полуночи, когда мы собрались расходиться по домам. Вдруг мы услышали в коридоре ужасный шум и группа пьяных офицеров ворвалась в комнату с направленными на нас револьверами. Они спрашивали: «где здесь Авксентьев?»
Я вышел вперед и спросил, что им надо. Они объявили меня арестованным. Я спросил их, знают ли они, кто я и как смеют они разговаривать так с главой правительства?
Они заявили, что действуют от имени сибирской армии и что, хотя они не имеют приказа о нашем аресте, но возьмут нас силою.
Я хотел протелефонировать начальнику штаба верховного главнокомандующего, но офицеры вырвали из моих рук телефонную трубку. Они вели себя грубо и вызывающе и мы каждую минуту ожидали, что они здесь же нас застрелят.
Затем Зензинов, Роговский и я были выведены на улицу, где нас ждало около 300 вооруженных человек, часть из которых сидели верхами на лошадях. Нас силой посадили на грузовой автомобиль. Затем мы были отвезены в штаб казачьего атамана Красильникова в Омске.
Они продержали нас здесь полчаса, здесь же мы нашли и Аргунова, другого члена правительства, который также был арестован. Нас снова окружили солдаты и повезли за город.
Мы пережили страшные мгновения, переезжая через рощу, где теми же казаками 23 сентября был убит министр Сибирского Правительства Новоселов... Молчаливо мы простились друг с другом, чувствуя, что настал наш конец, но они отвезли нас дальше в сельскохозяйственную школу, в казарму Красильникова; часть этого здания была отведена под госпиталь и передана американскому красному кресту.
Нам отвели комнату, поставив внутри и снаружи ее стражу. Эта стража предупредила нас, что, если мы подойдем к ним близко, она будет стрелять в нас. Поведение офицеров было грубое.
В сельскохозяйственной школе мы находились до вторника, когда к нам явился человек в штатском и сообщил нам первые новости о произведенном государственном перевороте. Он показал нам газетное сообщение о происшедших переменах и мы узнали об измене Вологодского, о назначении диктатором Колчака.
Пришедший к нам человек заявил, что он является представителем правительства и предложил нам на выбор одно из двух: арест со всеми возможными из него последствиями, т. е. возможностью быть убитыми, как Новоселов, или изгнание за границу. Правительство хочет знать, что мы выбираем.
Я ответил, что предложенный нам вопрос является странным. Мы находимся во власти людей, совершивших над нами насилие и имеющих возможность делать с нами все, что пожелают...
Позднее мы узнали, что пришедший к нам человек был капитан Герке, начальник штаба Красильникова.
Через несколько часов министр юстиции Старынкевич сообщил нам, что мы свободны...
Мы полагали, что законное правительство, противозаконно подвергнутое аресту и теперь освобожденное, снова сделается законным правительством, но это было не так. Наши товарищи… подали в отставку, а Совет Министров изменил нам. Министр юстиции Старынкевич сообщил нам, что он только что узнал о нашем местопребывании, иначе мы были бы освобождены гораздо раньше, но это была неправда. От офицеров мы узнали, что министр юстиции вместе с атаманом Красильниковым был в казармах, где мы были помещены, через два часа после нашего ареста. Все было сделано с ведома Вологодского, Старынкевича, Михайлова, Гинса, Тельберга и, конечно, Колчака, который преспокойно вернулся с фронта в день нашего ареста.
Мы заявили министру юстиции Старынкевичу, что, так как мы освобождены от ареста, то желаем вернуться к себе домой, но он предложил нам остаться в казармах под охраной офицеров, так как в противном случае он не ручается за нашу безопасность. Реакционные офицеры, по его словам, могут ворваться к нам домой и убить нас...
Мы настаиваем на том, чтобы вернуться домой, — если же правительство заинтересовано в нашей безопасности, — оно может охранять нас там. В конце концов мы были отвезены ко мне домой, и к нам в виде охраны были прикомандированы три офицера из отряда Красильникова. Мы вернулись домой около 6 часов вечера и, когда стало известно в городе о нашем освобождении, многие приходили повидаться с нами — наши друзья, наши знакомые, кое-кто из чехов.
В 9 часов вечера нам сообщили, что мой дом окружен солдатами. Я протелефонировал министру юстиции, спрашивая его, что это все означает: свободны мы, наконец, или находимся под арестом? Офицеры заявили нам, что все это необходимо в интересах нашей безопасности.
Около часа ночи меня разбудили. Пять или шесть офицеров снова ворвались в мой дом под предводительством капитана Герке с направленными на меня револьверами. Они подвергли меня допросу, спрашивая, кто приходил вечером видеться со мной и с какой целью? Я выразил желание протелефонировать министру юстиции, но Герке сначала не хотел мне этого позволить. Затем я все-таки добился Старынкевича по телефону и спросил его: «Что все это значит? Если мы свободны, какое право имеют эти офицеры врываться в мой дом и нарушать мой покой и что предполагает в связи с этим делать министр юстиции?»
Старынкевич был несколько сконфужен. Узнав о ночном визите офицеров, он начал оправдывать последних, объясняя их поведение результатом нервной атмосферы, царящей среди офицеров. После этого офицеры ушли.
На следующий день, в 11 часов утра, явился в сопровождении офицеров Старынкевич и заявил нам, что мы снова арестованы по распоряжению Колчака и, если мы не желаем оставаться в тюрьме со всеми вытекающими из этого последствиями, то мы должны быть высланы за границу. При этом он заявил, что мы должны быть готовы к отъезду немедленно.
Наш дом был снова окружен солдатами. Никому не было позволено посещать нас, а нам было запрещено разговаривать по телефону. Около 5 часов вечера явился товарищ военного министра Хорошхин и управляющий министерством иностранных дел Ключников. В большом смущении генерал Хорошхин заявил нам, что он явился по приказанию Колчака, который требует от нас подписать следующие обязательства:
1) будучи высланы за границу, мы обязуемся не возвращаться в Россию, пока не будет образовано Всероссийское Правительство и пока Россия не будет очищена от большевизма;
2) что мы обязуемся не заниматься никакой политической деятельностью, и
3) что мы обязуемся не вести за границей никакой агитации против правительства Колчака.
Ген. Хорошхин заявил, что, пока мы не подпишем этих обязательств, мы будем находиться в тюрьме...
Нас посадили в автомобиль, окружили отрядом конных, отвезли на жел.-дор. вокзал и поместили в поезд.
Нашу охрану составляли пятнадцать офицеров отряда Красильникова, около 30 солдат, отряд пулеметной команды и 12 английских солдат с офицером... Когда поезд тронулся, офицер — начальник конвоя — показал нам инструкцию Колчака, в которой говорилось, что мы должны содержаться под строжайшим арестом и не иметь никаких сношений с внешним миром. В случае попытки к побегу или при попытке освободить нас извне мы должны быть расстреляны на месте.
Через шесть дней мы достигли китайской границы и были выпущены на свободу.
Правительство выпустило нам вслед целый ряд ложных извещений. Во-первых, оно объявило, что не знало, кто арестовал нас; затем, оно объявило, что мы просили разрешения покинуть Россию, что также было ложно. Правительство также заявило, что мы по собственному почину дали обязательство не вести агитации против Колчака, что было третьей ложью... Они злостно нас оклеветали. Наконец, они заявили, что охрана была приставлена к нам, чтобы оградить нас от народного гнева — новая ложь, так как гнев народа был направлен против узурпаторов.
Газетам не было разрешено опубликовать подробности о происшедшем, введена была строжайшая цензура, некоторые редактора были арестованы...
Что касается суда, то это был не суд, а трагикомедия. Мы были высланы в ночь на 21 ноября. Перед отъездом мы вызвали к себе министра юстиции, который сообщил нам, что Красильников, Волков и Катанаев будут преданы суду. Тогда мы заявили, что желаем присутствовать на суде и выступить на нем в качестве свидетелей. Но это право у нас было отнято. Мы были высланы, а суд состоялся в тот же день и здесь же в один день закончился. Мы ждали оправдания офицеров, так как правительство Колчака не могло осудить тех, кто установил диктатуру этого правительства, но мы никоим образом не предполагали, что даже эти люди могут пасть до такой низкой клеветы и клятвопреступления. Суд установил, что эти офицеры арестовали нас, руководствуясь высоким чувством патриотизма, он установил также следующие наши преступления:
мы действовали исключительно согласно инструкциям Центрального Комитета партии социалистов-революционеров, мы пытались дезорганизовать и разложить молодую русскую армию,
мы составили заговор для свержения Болдырева, Виноградова и Вологодского,
я лично получил от большевиков 200 миллионов рублей для большевистской пропаганды в армии,
товарищ министра внутренних дел Роговский организовывал убийство Болдырева и Вологодского, мы организовывали партийную армию.
Мы заявляем, что все эти сообщения ложь с начала до конца. Мы были лишены всякой возможности защищать себя в России, но уверены, что ни один честный человек в России не поверит ни единому слову этой клеветы.
Мы официально заявляем незаконному правительству Колчака, что мы готовы предстать пред любым международным или русским судом, если нам будут обеспечены следующие условия: публичное и беспристрастное следствие. И на суде мы докажем клевету и измену Колчака.
Мы заявляем, что дело Дрейфуса по сравнению с омским делом является образцом справедливого и беспристрастного суда.
Но уже сейчас мы можем указать европейскому и американскому общественному мнению на обстоятельства, которые не оставляют сомнений относительно характера суда Колчака н справедливости судебного приговора. Прежде всего необходимо отметить, что судьями были офицеры, друзья офицеров, подвергнутых суду. Свидетелями были также офицеры, их друзья по службе.
Если бы Красильников действовал из патриотизма, желая наказать преступников, а не задаваясь целью свергнуть правительство, он должен был бы заявить, что Авксентьев и Зензинов составляют заговор против трех остальных членов правительства, т. е. против большинства. Тогда мы были бы арестованы, преданы суду и подверглись бы каре, но само правительство не было бы свергнуто. Вместо этого они арестовывают нас и терроризируют других членов правительства, тогда как пятый член правительства нам изменяет.
Суд закончился в тот же день, когда мы высланы были из Омска. Он признал, что мы совершили ужасное преступление и потому мне кажется, что виновные в приписываемых им преступлениях члены правительства должны быть преданы суду и казнены. Мы находились в распоряжении Колчака до 27 ноября. Почему же они не вернули нас с пути обратно в Омск и не судили нас за приписываемые нам преступления? Мы сами требовали суда, но вместо этого они спешно выслали нас из пределов России, не дав нам даже возможности протестовать против той клеветы, которая была пущена против нас в самой России.
Что касается настоящего положения России, то русская демократия горячо и открыто призвала союзные вооруженные силы на помощь в ее борьбе с большевиками. В Уфе единогласно всеми политическими партиями было избрано Временное Всероссийское Правительство, которое выражало единение всех живых сил в России и давало надежду на возрождение демократической России. В течение своего краткого 2-х месячного существования ему удалось увеличить свой авторитет, удалось завоевать довериe как со стороны населения и армии, так и со стороны местных судебных установлений. Архангельское, Уральское, Закавказское и Закаспийское правительства по собственной инициативе признали власть Временного Всероссийского Правительства. Ему подчинились также такие авантюристы, как атаманы Семенов и Калмыков.
Правительство имело все шансы быть признанным союзниками в качестве законного Всероссийского демократического Правительства... И в тот час, когда решалась судьба всей нации, после года страшнейших испытаний Россия, как равная, вступила бы в семью свободных народов. Это признание было уже отчасти совершившимся фактом со стороны наших союзников и братьев в лице чешской армии...
Но в ночь на 18 ноября все это было разрушено нелепым и преступным государственным переворотом в Омске, совершенным авантюристами, ренегатами и реакционерами. Переворот этот произвела группа монархически настроенных офицеров, спекулировавшая на невежестве населения, сама политически незрелая. Эти люди претендуют на то, что они действовали как патриоты, поставив на место законного правительства Колчака, который является в их руках куклой и которого они мечтают заменить настоящим монархом. Я утверждаю, что они являются худшими изменниками и злейшими врагами России.
Своим бессмысленным преступлением они разрушили единство России. Армия в настоящее время взволнована. Чехо-словаки не признают нового правительства. Уфимское правительство… выступило против него. Семенов объявил открытую войну против Колчака и препятствует перевозке войск и подвозу военных припасов на фронт. Сибирь снова находится в состоянии брожения и вопрос о признании Российского правительства союзниками снова отсрочен.
Участники государственного переворота поставили себя на один уровень с большевиками, т. к. и те и другие совершают насилие над волей истинной демократии. Своим переворотом они разрушили веру демократии в возрождение свободной России, т. к. они создали правительство из реакционных элементов, находящихся в борьбе с демократией.
Тем самым они подготовили новую почву для большевистской агитации и дали большевикам полное право утверждать, что правительство, с которым большевики борются, есть контрреволюционное правительство. Они лишили армию и демократию энтузиазма в их борьбе за единую Россию, т. к. они отняли у них веру в свободную Россию.
В настоящее время Россия может возродиться лишь механически, при помощи вооруженных сил союзников, т. к. теперь мы не можем рассчитывать на нашу собственную армию, которую Временное Правительство создало с таким трудом и такой любовью.
Таково в настоящее время положение дел в России с демократической точки зрения. Я убежден, что демократия будет снова, как прежде, бороться с ее основным врагом — большевизмом, но она будет вынуждена бороться также и против правительства авантюристов и большевиков справа, какими является в действительности правительство Колчака.
Как должны действовать союзные демократии, чтобы помочь России? Я снова утверждаю, что для дела возрождения России помощь союзных демократий чрезвычайно существенна и в высшей степени желательна. Россия ждет этой помощи с доверием, но союзные демократии должны дать себе отчет в том, что одна техническая помощь, т. е. посылка одних войск, припасов и военного снаряжения Колчаку будет при настоящих условиях помощью русской политической реакции. Поэтому я не думаю, что будет вмешательством во внутренние дела России, если союзники, в особенности Америка и ее благородный президент Вильсон, определят условия, при которых помощь может быть оказана: такими условиями является восстановление в России порядка, порядка права и справедливости вместо режима притеснений, порядка демократии, а не реакции...




Белогвардеец Александров о Гражданской войне. Часть I

Из книги Я. Александрова "Белые дни". Некоторые пассажи, не несущие особо ценной информации, оставил специально для ознакомления с психологией автора и белодельцев вообще.

В ноябре 1917-го года, в то самое время, когда в Могилеве вор и проходимец Крыленко с толпой всякой мрази и продавшимся ему Генералом Бонч-Бруевичем убил последнего Верховного Главнокомандующего Генерала Н. Н. Духонина и, сделавшись сам «главковерхом», торопился доканчивать развал российских войск, на далеком Дону честный русский патриот, Генерал-Адъютант М. В. Алексеев старческой, но еще твердой рукой поднял русский трехцветный стяг и положил основание Добровольческой Армии...
Но Армии на Дону не суждено было даже устроиться.
[Читать далее]Как часто бывает, что заразная болезнь в силу каких-то причин особенно сильно поражает наиболее, казалось бы, здоровые организмы, — так и Дон, с его в корне здоровым казачеством, заразился в острой степени большевизмом. Через сравнительно короткое время этот богатый, привольный и своеобразный по своему жизненному, крепко-хозяйственному укладу край сделался ареной кровавого бунтарства, воскресившего в памяти недобрые и позабытые времена Разина, Пугачева и прочих прообразов большевизма...
Добровольческая Армии не могла оставаться в пределах взбаламученного «тихого» Дона, грозившего захлестнуть ее своими закрасневшимися волнами. Пришлось покинуть Новочеркасск, а вскоре и Ростов, где отбросы Земли Войска Донского, не имевшие к настоящему казачеству никакого отношения, с пылом углубляли «завоевания революции», расчищая дорогу идущему с севера красному хаму...
Нередко приходится слышать, что в Армии все же чувствовалось двоевластие и даже разделение добровольцев на Корниловцев и Алексеевцев...
Если же что и происходило на этой почве, то делалось не Алексеевым и не Корниловым, а теми, кто ставил ставку своей карьеры на главенство того или другого генерала...
Армия, выходя из Ростова, не имела перед собой никакой цели, кроме самой ближайшей, то есть оставления Ростова, где ей уже нельзя было оставаться...
Из Ростова добровольцы двинулись на Аксай, казачье население которого их встретило крайне враждебно...
Большевики, занявши Ростов… принялись со всем пылом за «гражданские дела», потроша «буржуев», которые ругательски ругали Корнилова за то, что он «их бросил»...

«Конница» Глазенапа, уменьшенная оторвавшимся «авангардом»… обнаружила значительные силы спешенной большевистской конницы с двумя-тремя орудиями.
Как оказалось, это была перешедшая на сторону большевиков бригада 4-ой кавалерийской дивизии, в то время — цвет их военной силы, так как являлась не случайным сбродом, а организованной воинской частью...
39-я пех. дивизия, некогда доблестно сражавшаяся на Кавказском фронте, перебив и разогнав офицеров, примкнула к большевикам и составила их главнейшую, наиболее прочную силу на северном Кавказе...
Двигаться на север считалось невозможным, так как на пути стояли Дон и нижнее Поволжье, охваченные большевизмом...
В общем плохо было всюду...
И Корнилов решился — идти на Кубань.
Добровольцы слепо шли за своим вождем, вверив ему свою судьбу и не спрашивая, куда он их поведет.
Фактически Армия, уйдя от большевиков с Дона, шла на большевиков, засевших на Кубани.
От похода на Кубань донцы Генерала Попова отказались и остались в Задонье, оторвавшись навсегда от Корнилова...
В то время главным врагом Армии были железные дороги, находившиеся во власти большевиков...
Это вынуждало Армию сторониться железных дорог, а, в случае необходимости перехода через них делать такие переходы скрытно, по большей части ночью, обезопасив себя еще перерывом пути по обе стороны перехода...
/От себя: то есть воевать с красными гордо именуемая с большой буквы Армия не собиралась?/
Кубанская область встретила добровольцев, если и не враждебно, то во всяком случае только нейтрально.
Волны революции еще не уходились, и на их поверхности носилась всякая поднятая со дна нечисть, мутившая казаков. Некоторые казаки, особенно из стариков, не прочь были посочувствовать добровольцам, оказать им радушие, но не больше. К Армии присоединялись единичные люди, да и то с большой опаской.
О поднятии «войска» нечего было и думать.

…большевики… повели наступление...
Пока происходила эта боевая трагедия, Кубанская Армия сидела по хатам в станице Калужской и очень неохотно уступала часть своих квартир для пришедшего туда обоза с ранеными добровольцами.
Как выяснилось, кубанцы выступили согласно приказа Корнилова из Калужской, подошли к какой-то разлившейся реке и даже попробовали перейти ее вброд. Но видя, что их кони не желают идти в ледяную воду, сочли лошадиную волю достаточным поводом к избавлению себя от дальнейших искушений судьбы и вернулись обратно...
Вся эта полоса хуторов кишмя кишела красной нечистью, появлявшейся отовсюду, как черти из болота...
…при отходе от Екатеринодара пришлось оставить часть раненых, преимущественно с тяжелыми ранениями...
И в Армии, и впоследствии в печати часто слышались жестокие нападки на Деникина...
При этом очень часто, сравнивая Деникина с Корниловым, заявляли, что Корнилов никогда бы не бросил своих раненых. …почем знать, что бы в данном случае сделала бы железная рука Корнилова, не останавливавшаяся вообще ни перед чем.
А тот же неумолимый рок заставил Корнилова при выходе в феврале из Ростова оставить многих раненых на Дону.
Единственно, можно было еще упрекнуть Деникина в том, что он не отнял для вывоза хотя бы части раненых перевозочных средств у некоторых «общественных деятелей» вроде Рябовола, братьев Макаренко, Быча и им подобных.
Эти господа… смело могли быть тогда же оставлены у большевиков, в родственные объятия которых они впоследствии и бросились, погубив за короткий период своей деятельности и Русское дело, и казаков «вольной» Кубани.
На это у Деникина не хватило духу...
С оставленными ранеными остались и некоторые самоотверженные люди из медицинского персонала. В обеспечение их безопасности были взяты в качестве заложников какие-то большевики...
Двигаясь с возможной быстротой, огрызаясь то здесь, то там от наседающих большевиков, Армия кружными, сбивающими расчеты красных, путями вырвалась наконец из района железных дорог и достигла станицы Ильинской.
Быстро пройденный ею путь через Гнабчау, Медведовскую, Дядьковскую и Журавскую вписал еще несколько блестящих страниц в ее славную историю...
Как у каждого человека есть своя «синяя птица», так и у добровольцев «синей птицей» была Кубань, теперь ею стал Дон...
Добровольцам грезился скорый отдых...
Как охотник после бесплодной охоты измученный и усталый, найдя зверя, забывает и про утомление, и про прежние неудачи и охватывается новой энергией, так и добровольцы, выйдя из смертельной опасности и тем самым одержав победу над врагом, забыли ужас минувших переживаний и набирались снова боевой силы...
Наслаждаясь временным покоем, никто особенно не задумывался о завтрашнем дне...

…ясный ум Алексеева, умевшего, как никто другой, разбираться в запутанном лабиринте политических комбинаций, правильно оценил обстановку и прозорливо уловил в ее волнующихся далях едва заметные очертания грядущих событий, несущих военный крах Германии. Он принял свое решение и остался на стороне союзников...
/От себя: то есть Алексеев остался на стороне союзников исключительно из-за того, что предвидел военный крах Германии./
А вслед за этим решением требовалось и второе, уже чисто военное...
Армия не могла оставаться на месте, она не могла также найти приемлемую для нее поддержку на Дону, оккупированном немцами... …вся совокупность создавшихся условий указывала путь на Кубань и к берегам Черного моря.
/От себя: то есть и со своими врагами немцами патриотическая Армия воевать также не собиралась./
Начинался второй Кубанский поход.
Вопросы внутренней политики тогда еще не поднимались. Отдельные лозунги порхали, как однодневные мотыльки, не оставляя следов.
Единственным несколько взволновавшим событием было выпущенное объявление о том, что Армия борется за Учредительное Собрание...
После того крылатое слово об Учредительном Собрании не срывалось с уст ни Деникина, ни Алексеева, и только единственный раз, в печальные дни 1920-го года, оно было вырвано почти силой у Деникина, готового принести в жертву все, лишь бы образумить и очеловечить неподдающихся к несчастью такому излечению злобных кубанских самостийников.
Левые круги и их пресса всегда называла добровольцев и, главным образом, старших чинов армии черносотенцами.
Этот хлесткий ярлык, одинаково приклеиваемый разрушителями России и к действительно, быть может, темным личностям, и к величайшим русским патриотам... весьма туманен. Если же левые «черносотенство» отожествляли с ненавидимой ими государственностью, державшейся исторически сложившихся и незаменимых русских путей, — они были, конечно, правы. Такой государственностью были проникнуты все более значительные начальники в Армии, понимавшие и воочию увидевшие в кровавую эпопею «бескровной» мартовской резни и последующей смуты всю действительную жуть «великих потрясений», нужных тем, кому была не нужна или ненавистна «Великая Россия».
/От себя: то есть еврейские погромы совершались величайшими патриотами во имя государственности и Великой России./
Те, кто привык витать в области отвлеченных теорий… могут быть захвачены и теорией об Учредительном Собрании. Но всякий, знакомый с суровой практикой жизни, ясно понимает ту простую вещь, что создавать в трясущейся от непрерывных бунтовщических толчков России сложнейшее по конструкции учреждение так же безнадежно, как строить дом во время землетрясения.
Предусмотренная теорией система о выборах в Учредительное Собрание на основах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, то есть на принципах, наиболее отвечающих свободе избрания, на самом деле была грубо нарушена. Предшествовавшая избранию агитация уже сама по себе (чего упорно не желают признать многие политиканы) умаляла провозглашенные принципы, вводя элементы духовного, а очень часто и физического воздействия на свободу избирателя.
Избрание по «спискам», являясь одной из неизбежных уступок нежизненной теории, обесцвечивало ее многовещательные заголовки и окутывало «свободного» гражданина сетями навязываемой ему партийности. Сама же партийность и подготовлявшая ее «свободная» печать находились под беспощадной цензурой мартовских бунтовщиков...
Сквозь атмосферу лжи и наглого обмана в Учредительное Собрание пролезли преимущественно жадные до власти проходимцы, избранные одуревшей чернью, отдавшей свои звериные голоса в обмен на право безнаказанного разбоя, предоставленного ей ее избранниками.
Хотя в него и попали порядочные люди, но это было жалкое и бессильное по числу голосов меньшинство. Их слабость не могла противостоять избранию в председатели… ничтожнейшего человека и гнуснейшего предателя Родины, Виктора Чернова. Главный же состав собрания представляли большевики и родственные им «товарищи», всю свою жизнь толкавшие Россию с ее исторического пути в придорожную канаву, наполненную зловонной жижей, стекающей из революционного подполья.
Учредительное Собрание было разогнано большевиками, т. е. рухнуло от одного из очередных бунтовщических толчков. Но если бы даже такого (как тогда представлялось — внешнего) толчка и не было, то Учредительное Собрание, состоявшее в большинстве из охваченных безумием революции людей, было обречено на неизбежное самоубийство...
Учредительное Собрание, разменявшись на мелочи и рекламируясь мелочами, само еще в своем зародыше измельчало и опошлилось. Отказавшись от поставленных целей и от задач того государственная установления, которое преднамечалось, оно было заранее сведено на незавидную степень очередной митинговой говорильни.
Могли ли идти за ними те, кто шел за Россию?!
/От себя: выходит, ничего хорошего в Учредительном собрании не было, и состояло оно сплошь из большевиков, так почему же большевикам ставят в упрёк его разгон?/
И потому напоминание о нем среди добровольческих начальников было встречено с болью в сердце и с боязнью за будущее.
Остатки Учредительного Собрания из его членов небольшевистского толка всегда указывают на свои заслуги в борьбе против большевиков на созданном ими заволжском фронте.
История организации Армии Учредительного Собрания довольно любопытна и когда-нибудь дождется своего юмориста, сумеющего развлечь читателя забавными сценками из быта развоевавшихся общественных деятелей. Правда, и в этой Армии были геройские подвиги, но совершались-то они людьми, шедшими на смерть не за Учредительное Собрание...

Екатеринодар был взят...
Но в торжестве светлого дня уже чудился зловещий лик будущих поражений! В Екатеринодар вступил неограниченный, могущий повелевать диктатор, а оцелованный Иудиным лобзанием кубанских парламентариев, тотчас же стал «белым» генералом, потерявшим в объятиях кубанской самостийности свою независимость и силу.

Ставропольская губерния… была еще недавно совершенным захолустьем...
Население губернии было в общем русское...
И вот, в первых числах марта 1917 года в такую почти первобытную глушь телеграф, а за ним и вездесущие газетчики принесли весть о свержении «кровавого царизма»…
…от гнуснейшего и противоестественного сожительства свободы с социализмом родился хам-большевик...
А по городу шмыгали юркие и нервные брюнеты и тянули воздух крючковатыми носами, как гончие, учуявшие свежий след.
Словом, все было в Ставрополе, как в самых первых городах...
Страдало преимущественно городское население и в первую голову та злосчастная интеллигенция, которая всю жизнь, не зная народа, подстрекала его к бунту и, разметав перед ним в мартовские дни бисер гуманитарных и социалистических утопий, теперь удивленно ежилась под ударами копыт своего меньшого брата.