July 18th, 2020

Белогвардеец Александров о Гражданской войне. Часть II

Из книги Я. Александрова "Белые дни".

7 или 8 июля в Ставрополь въехал… Генерал-Майор М. А. Уваров...
В тот же день Уваров… написал приказ о своем вступлении во вр. исп. должности военного губернатора...
Прибытие представителя Добровольческой Армии, т. е. единственной, казалось бы, законной русской власти, было встречено неодинаково.
Офицерство, чиновничество и рядовой обыватель, конечно, ликовали, но часть местных общественных деятелей из неисправимых социалистов, недорезанных во время большевистского правления, не только не обрадовалась, но, забыв мгновенно пережитые кровавые дни, впала в словоблудие и составила оппозицию...
Части отряда Шкуро начали уже прибывать, но эти части имели тогда далеко не совершенное устройство; многие казаки как-то неохотно надевали погоны, вообще ко многому еще присматривались. В отряде, было весьма странное учреждение, подозрительно смахивавшее на революционный комитет, о котором сам Шкуро уклончиво замалчивал, называя его «малым кругом». Вообще от всего его отряда слегка припахивало «керенщиной»...
[Читать далее]Не лишен был отряд и известной порции политиканов.
Некоторые из числа последних заявились к Уварову и дали ему понять, чтобы он на отряд не особенно рассчитывал, так как отряд не намерен действовать с ним заодно. …эти полупочтенные господа… заявили: «мы требуем передачи всей власти нам». — Уваров на это ответил: — «если Командующий Армией мне прикажет, я все сделаю, но... караула от винного склада не сниму».
Шкуринцы были люди не гордые и не конфузливые и начали бормотать какую-то дрянь о бедственном положении казаков. Узнав от Уварова, что он уже выдал отряду аванс в пятьдесят тысяч рублей, они просветлели и при свидетелях заявили о своей будущей верности...
К вечеру большевики подошли совсем к городу... Сам Шкуро носился по фронту и подбадривал нагайкой тянувшихся к кухням пластунов.
А в тот же день в городе послышалась словесная стрельба, и обозначилось наступление городского самоуправления, решившего взять Уварова внезапным штурмом.
…ставропольская оппозиция пришла к Уварову и предъявила сему воеводе пункты.
Оппозиция вопросила: какова политическая платформа Армии, гарантирует ли Армия неприкосновенность достигнутых революцией свобод и признает ли учредительное собрание, равноправие евреев и передачу земли трудящимся.
Уваров невозмутимо выдержал нагловатый взгляд пришедшего «народа», который сильно сократился, когда в ту же комнату вошли кое-какие военные чины, а также М. М. Старосельский, бывший Ставропольский полицмейстер, и П. Н. Сычев, не менее значительный начальник сыскной полиции, оба уже восстановленные в своих должностях.
В коротких, как всегда, словах Уваров заявил, что он неясно понимает, почему это так сильно интересует гг. отцов города. Затем Уваров разъяснил городским демократам, что, насколько ему известно, их многополезная деятельность должна развиваться в области, указанной законом, то есть в починке мостовых, в установке фонарей и прочих благонамеренных занятиях, которым он сам всячески будет содействовать.
Только что витии, весьма недовольные таким приемом, вышли за дверь, как Сычев, заглушая из почтения к начальству свой бас, спросил: «прикажете посадить Ваше Превосходительство?» — «Кого?» — удивился Уваров. «А вот тех, что сейчас были. Превредные, Ваше Превосходительство, люди; лучше бы их попридержать; сами увидите, что за смутьяны?» — «Ну, что их сажать», — отмахнулся Уваров». — «Как прикажете, Ваше Превосходительство», — неодобрительно сказал Сычев, — «но только люди самые вредные, особенно который в клетчатых брюках».
Через несколько времени проскользнул к Уварову какой-то вертлявый человек, довольно хорошо говорящий по-русски, и заявил, что он журналист и иностранный поданный.
Какой он был подданный, ни он не сказал, ни потом не дознались, но все обличье и юркие ухватки пришедшего намекали на принадлежность его к тому племени, которому еще при Императрице Елизавете Петровне было указом «воспрещено жить в Империи Нашей»...
На следующее утро Уваров получил свежеотпечатанный листок обещанной газетки. В передовой статье газета призывала демократию всего миpa и в частности Ставрополя помогать всячески Добровольческой Армии постольку, поскольку она будет «стоять на страже завоеваний февральской революции».
—   «Если же», — восклицал патетически автор передовицы, — «Армия посмеет посягнуть на завоевания великой, бескровной, — то пусть она знает, что мы ей крикнем мощным голосом: руки прочь!»
Узрев столь замечательную словесность, Уваров немедленно отправил в редакцию энергичного офицера, подкрепив его на всякий случай двумя пожарными. Но посланный никого не нашел, так как редактор (он же автор передовой и прочих статей), опасаясь генеральского гнева, заранее куда-то запропастился.
Лишь через долгое время он был обнаружен в Екатеринодаре...

Шкуро в начинающейся «государственности» был не у места. Молодость ли, экспансивность ли натуры или, наконец, его врожденное партизанство совершенно не уживались с размеренно-правильным и видимо скучным для него укладом жизни.
Всякая система была ему совершенно чужда. Не ограничиваясь ролью строевого начальника, он занимался еще и «случайной политикой», если так можно было бы определить его побочные занятия. По всяким подходящим случаям устраивал обеды и ужины, произносил самые разнообразные речи, брал широкой рукой пожертвования на Армию и затем из этих сумм всемилостивейше сам жертвовал на школы, раздавал пособия и поил жертвователей. Нередко им налагались самостоятельные контрибуции, шедшие также на покрытие самых удивительных расходов.
Не лишен был экзотических оттенков и его штаб, в котором сановная важность несоответственно высоких должностей (придуманных честолюбивыми, но не очень знакомыми с военной администрацией лицами) перемешивалась со станичными нравами.
В общем Шкуро был гуляка-партизан, типичный герой «малой войны»...

Жалобы же населения были неизбежны. Добровольческие части, недостаточно устроенные, без определенной еще базы, без обозов, с невозможностью регулярного подвоза, обрекались на жизнь за счет местного населения и прибегали к постоянным реквизициям и поборам.
Оборудование каждым начальником своего собственного тыла, с устройством постоянно меняющихся этапных линий и комендатур, а также наложение контрибуций — все это естественно затрагивало интересы населения.

Ни Алексеев, ни Деникин не предрешали открыто будущего устройства России и ее территории и, как казалось со стороны, не брали на себя твердого проведения определенной программы, даже в ее ближайших стадиях.
Армия шла под знаменем трехцветного национального флага, который был для нее необычен и бледен. Три его, разные по значению цвета полосы, лишенные объединяющей эмблемы, дразнили каждого различными надеждами, не обещая никому ничего. Начертанные на знамени слова «Единая, неделимая Россия» понимались различно.
Практическое же их приложение к жизни, с постоянными и часто вынужденными уступками перед силой и нахальством политических сепаратистов, и слабая борьба с последними, подорвали очень скоро значение этого лозунга, превратившегося в мертвую вывеску.

В литературе, появившейся в возникших после Мировой войны государствах (Польше, Финляндии, Литве, Латвии и Эстонии), очень часто подчеркивается их отрицательное отношение к русскому добровольческому движению по той причине, что добровольцы, идя за «Единую, неделимую Россию», тем самым покушались на самостоятельность этих государств. При этом чаще всего указываюсь на Деникина, как на главного носителя и выполнителя этой идеи.
«Период Деникина» продолжался с 31-го марта 1918 года по 21-ое марта 1920-го. В его время самостоятельным государством была Финляндия, получившая еще в первый день революции, при помощи своего неизменного ходатая Ф. Родичева, значительные политические права... Что же касается Польши, то ее самостоятельность была предрешена еще в 1914 году, и на что указывал ряд актов Императорского Российского Правительства, объявленных в пределах допустимой гласности. Восстановление Польши преднамечалось Высочайшей волей Государя Императора Николая II, о чем Его Величество еще осенью 1914 года высказался французскому послу М. Палеологу, подтвердившему это в своих изданных уже мемуарах. Следовательно, добровольческие вожди, считавшие себя законными преемниками Российской Власти, тем самым являлись и преемниками главнейших предначертаний Императора. Это было тем более для них легко, так как совпадало с политикой союзников, которых неуклонно держалась Армия. Кроме того, и Деникин, и его преемники тесно связались с Польшей общностью военных интересов в борьбе против большевиков, и, если есть справедливость, история не сможет обойти молчанием тот факт, что добровольческое движение помогло полякам в их борьбе с большевиками, оттягивая на себя значительные большевистские силы с польского фронта.
Поэтому нет никаких оснований говорить, что Алексеев или Деникин… были бы противниками самостоятельности Польши и Финляндии. Вопрос был лишь в определении государственных границ и будущих отношений, вероятно более приемлемых и, во всяком случае, более учтивых, чем отношения правительства Совдепии и ее пахнущих чесноком дипломатов.
Вновь же созданных Литвы, Латвии и Эстонии во времена Деникина не было и в помине; их территория занималась, где немцами, где большевиками, причем Латвия и Эстония обязаны своим спасением от красных поработителей тем же добровольцам, Северо-Западной Армии Юденича...
/От себя: белые были за независимость республик и даже помогали им бороться за оную с большевиками, но развалили империю всё равно последние./

Если мужики тащили из барских усадьб всякое добро, бессмысленно разрушая при этом культуру ряда поколений, то гг. интеллигентные деятели не менее усердно тащили министерские портфели и сановные места, разрушая культуру русской государственности. Когда же государственность стала дышать на ладан, то те же господа принялись растаскивать державу Российскую по кускам, со всеми живущими на них животами. Но так как они были люди с более развитыми чувствами, то и чувство собственности и жадность у них носили более утонченный характер.
Ум простолюдина, направленный к непосредственному обогащению, ограничивался преимущественно захватом ясно видимых вещей, особенно тех, что были вблизи него и служили предметом его долгой зависти. Ум же интеллигента, привыкший к отвлеченности, естественно устремлялся к захвату отвлеченных и также соблазнявших его богатств, из которых самым заманчивым была власть.
В то время, когда честное казачество Дона, Кубани, Терека и Астрахани лило потоки своей крови в действительно героической борьбе за жизнь своей родины, — тыловые политиканы, не подвергавшие свою драгоценную жизнь опасности, всячески укреплялись на отхваченных ими кусках России.
На Кубани самостийники вели двусмысленную игру, посылали делегации в Европу, заключали враждебные договоры, хулили своих спасителей Алексеева и Деникина и требовали неприемлемой для России самостоятельности, нужной самозваным Кубанским министрам и не нужной обманутому ими коренному казачеству.
Дон шел отдельно, не признавая союзников, ведя свою иностранную политику и опираясь на поддержку Германии. В таких же почти условиях создалась Украина. В этом государстве был даже изгнан русский язык, на котором говорили веками и Киев, и Чернигов, и Полтава, и большинство малорусского населения, и заменен галицийской «мовой», далеко не схожей с малороссийским говором и лишь внесшей комический элемент в трагедию Малороссии.
Крым, после очищения его немцами, жил также независимой жизнью, услаждаясь политическими мелодиями еврейско-татарских композиторов, исполнявших бравурные мотивы под режиссерством «кадетского» главаря Винавера и демократического Г. С. Крыма, богатейшего таврического землевладельца.
Толкавшие Россию в пропасть думские депутаты Чхеидзе и Церетели, с компанией ишакоподобных «кинто» правили «независимой» Грузией.
Далее шли Азербайджан, горские народы, южная армия и отдельный саратовский корпус, с походным губернаторством в двух уездах. В безлюдных Задонских степях… кочевало астраханское правительство с атаманом, министрами и прочими атрибутами заправского государства... В калмыцких кочевьях Ротмистр Кн. Тундутов объявил себя калмыцким владыкой и хлопотал о покорении под нозе своя Атамана Астраханского.
Все это шумело, галдело, заводило свои парламенты и конституции, формировало армии, производило в чины, печатало деньги и требовало все большей и большей независимости.
Единственно еще государственную физиономию носил Дон...
При такой обстановке понятно, что принцип «единой и неделимой России» был нужен не как отправная данная для будущих территориальных споров с соседними государствами, а именно в отношении к уездному сепаратизму, пышно всходившему на добровольческом юге России.
/От себя: так вот что на самом деле подразумевалось под единой и неделимой!/
К сожалению этот принцип не проводился в жизнь: Командование Армии всегда слишком скромно оценивало свои силы, а бессовестную наглость безответственных самостийников принимало за их силу...
Алексеев и Деникин иногда ходили, как в тенетах, в шумливой неразберихе междурусских отношений.
Но если в этих отношениях не удавалось взять прямого и решительного курса, то еще сложнее были вопросы внутренней политики, разрешавшиеся к тому же в каждом «уделе» по-своему...
В одном из первых же приказов Ставропольского Военного Губернатора был между прочим помещен пункт следующего содержания: «Ставропольская губерния управляется на основании законов Российской Империи, со всеми дополнениями и продолжениями по 26 февраля 1917 года, и на основании приказов Командующего Добровольческой Армией».
Такой приказ отдавался не случайно, а именно для того, чтобы дать известную отправную данную для губернской жизни...
Власть же Командующего по своей природе была неограниченная, или даже диктаторская...
В своих стремлениях Армия была правая...

В последних числах августа в Ставрополь приехал Деникин. Население устроило весьма торжественную встречу...
Два же главных застрельщика оппозиции, приготовившиеся наговорить какой-то революционной дряни, были еще с утра посажены начальником штаба Глазенапа на гауптвахту, где благополучно и митинговали вдвоем до отъезда Командующего.
/От себя: это у большевиков демократии не было. А у белых – полная свобода слова./

Вспыхнувшая среди красных эпидемия сыпного тифа в несколько дней свалила до двенадцати тысяч вечно грязных красноармейцев.
/От себя: как известно, у вечно чистых белогвардейцев тифа не было./

Городское самоуправление, считавшее Глазенапа виновником сдачи Ставрополя и невывоза при эвакуации городского ломбарда… подсчитывало свои личные убытки и занялось немедленно новыми кляузами.
Главнокомандующему был послан ряд жалоб. Первая жалоба… заключалась в том, что военный губернатор никогда не считается с общественным мнением и городской думой, являющейся его выразителем. Жалоба была наивная...
Вторая жалоба от тех же гласных изливала на Уварова обвинение в том, что он своим некорректным поведением с представителями думы возбуждает против Армии справедливое негодование населения. Нелюбимый в штабе Командующего Уваров получил назначение в резерв чинов, т. е. попросту его уволили от должности в угоду нахальным демагогам.
Следующая жалоба была на Глазенапа за действия Корнета Левина...
Этот Корнет… проявил несколько излишнюю жестокость. Окружив в одном из кварталов Ставрополя роту большевиков, он перебил всех красных, за исключением одного, который, будучи ранен, дополз до какого-то общественного деятеля и нарассказал нечто невероятное о зверствах «кадет».
С военной точки зрения, конечно, в поступке Левина не заключалось ничего противозаконного.
В это время в штабе Армии издавалось весьма любопытное печатное слово, под названием «Изнанка», где писались особые сводки, предназначаемые лишь для сведения старших начальников.
Такая литература, видимо, имела целью ознакамливать Главное Командование с неприкрашенной действительностью и той закулисной стороной дела, которая всегда так трудноуловима для верхов власти...
И вот, в этой-то интимной газете… появилась заметка с обвинением Глазенапа в сдаче Ставрополя. Кто, кто, а уж писатели «Изнанки» должны были бы знать, что Глазенап задолго до эвакуации Ставрополя ничем не командовал, а следовательно, и не мог быть причастным в октябре месяце к его оставлению.
В той же «Изнанке» была еще статейка о том, что в ночь оставления Ставрополя Глазенап находился в каком-то кабаре, устроенном одним из благотворительных учреждений...

Командующий приказал отслужить во всех войсковых частях панихиды об убиенном Императоре...
Но в русском Ставрополе нашлись русские люди, которые пожаловались Верховной Власти на то, что Военный Губернатор приказал им быть в соборе на панихиде по русском Царе...
…нельзя было и представить, что в части освобожденной от большевиков России найдется хоть один русский, не пожелавший отдать последний долг своему Государю...

Обозначившийся военный, а затем и политический крах Германии… разрешил последние сомнения в «ориентации»...
С поддержкой иностранного снабжения и сравнительно небольшой военной силы Главное Командование могло рассчитывать в кратчайший срок справиться с большевиками...
Но в этом вопросе русский юг ожидало сильнейшее разочарование.
…«союзные» правительства совершенно и не собирались считать юг России, как «политическую державу». А явившиеся в Екатеринодар иностранцы смотрели на добровольческое дело тем особым взглядом, который выработался у «культурных» европейцев по отношению к африканским и другим колониям.
Великая трагедия русского народа была им чужда и непонятна и вызывала в лучшем случае простое любопытство. Действия «союзников», начиная от гнусных и наглых предложений, сделанных французским капитаном Фуке Донскому Атаману и кончая Одесской эпопеей, ясно показали, что юг России одинок.
Если французы и англичане сплавили в Новороссийск немного военных запасов, ненужных самим, то это была, конечно, не помощь, а лишь коммерческое предприятие, диктуемое финансовыми соображениями.




Генерал Денисов о Гражданской войне

Из "Записок" генерал-лейтенанта Святослава Варламовича Денисова.

Как только загорелся огонек света в Новочеркасске, измученное офицерство потянулось нескончаемой и тайной вереницей со всех городов и мест России, охваченной уже большевизмом.
Дон действительно в те дни являлся единственным местом на святой Руси, где еще был порядок, и где власть была в руках русского человека… — атамана генерала Каледина...
Всем этим русским людям широко открыли двери и гостеприимно встретили их вожди и представители добровольческой армии.
Сам Корнилов не скрывал, что в рядах этой организации имеются и «обломки политического хлама»…
Приводимое ниже… воззвание атамана ген. Каледина к казакам с исчерпывающей полнотой рисует ту безотрадную картину, которая раскрылась и перед властью и перед обывателем в средних числах января месяца.
«...Наши казачьи полки, расположенные в Донецком округе, подняли мятеж и, в союзе с вторгнувшимися в Донецкий округ бандами красной гвардии и солдатами, сделали нападение на отряд полковника Чернецова, направленный против красноармейцев, и частью его уничтожили, после чего большинство полков, участников этого гнусного и подлого дела, рассеялись по хуторам, бросив свою артиллерию и разграбив полковые денежные суммы, лошадей и имущество.
[Читать далее]
В Усть-Медведицком округе вернувшиеся с фронта полки, в союзе с бандой красноармейцев из Царицына, произвели полный разгром на линии железной дороги Царицын-Себряково, прекратив всякую возможность снабжения хлебом и продовольствием Хоперского и Усть-Медведицкого округов.
В слободе Михайловке при станции Себряково произвели избиение офицеров и администрации, при чем погибло, по слухам, до 80 одних офицеров. Развал строевых частей достиг последнего предела, и, например, в. некоторых полках Донецкого округа удостоверены факты продажи казаками своих офицеров большевикам за денежное вознаграждение. Большинство из остатков уцелевших полевых частей отказываются выполнять боевые приказы по защите Донского края…»
Донская власть… с грустью убедилась, что дать добровольческой армии обещанную помощь она действительно не может, так как казаки на все воззвания атамана остаются спокойными и не спешат брать оружие на защиту родного края...
Нескончаемая болтовня безответственных членов донского правительства подсказывала атаману безысходность положения и надвигающийся позор на донское казачество...
Чтобы по достоинству оценить донское правительство того времени, достаточно указать факты:
Конструкция правительства была изумительная: выборный атаман царствовал, но не управлял; выборный помощник его и не царствовал и не управлял; четырнадцать выборных правителей разбирали портфели после того, когда были уже выбраны, не зная, для какой именно роли и работы они выбирались. Правители выбирались от округов, независимо от того, имел ли округ достойного человека, и конечно, с подобающими случайностями. В этакой компании атаман только председательствовал. Помощник его блистал красноречием. Дела должны были решаться миром, а, значит, стояли без движения. Личной ответственности ни у кого не было. Органов исполнительной власти не существовало. Жизнь в области шла независимо от разговоров и резолюций правительства, направляясь на местах случайными деятелями.
…после бегства правительства, не оформленного даже письменным актом, аппарата власти и каких бы то ни было исполнительных органов не существовало. Атаман был одинок. Обстановка складывалась жутко, а в особенности, когда последняя надежда атамана рухнула — это когда и 6-й Донской казачий полк, только что прибывший с фронта (8 февраля) походом, в полном порядке и с оружием, разошелся по домам.
Обстановка подсказывала скорую сдачу Новочеркасска, ибо фронта уже не существовало, и старшие начальники прибыли, чтобы доложить о тревожных, печальных днях на фронте. Добровольческая армия покинула Ростов 9 февраля. 12 февраля Новочеркасск был оставлен донскими казаками...
Последующее двухмесячное скитание именуется «Степным походом»...
Факты постепенного затем распыления отряда походного атамана, а затем и приказ о распылении 1 апреля уже показывают, в какую обстановку завели отряд руководители, и что могли принести сохранившиеся участники, возвратившись на Дон.
Напрасно статьями по заказу в журнале специального лагеря «Донская Волна» в свое время воспевали этот, быть может, и тяжкий поход, но во всяком случае не «героический поход группы донских патриотов», как его именуют в очерке политической истории всевеликого войска Донского.
Весьма знаменательно то, что оставление Новочеркасска 12 февраля произошло настолько внезапно, что видные штабные работники войскового штаба и штаба походного только утром 13-го, придя на очередные занятия в штабы, увидели пустые комнаты, груды сожженного мусора и вороха бумаг, которые нм же пришлось дожигать.
Между тем, еще 12 февраля отряд партизан под Персияновкой делал свое святое дело, защищая столицу, и узнал об оставлении Новочеркасска лишь тогда, когда ему пришлось боем пробивать себе дорогу в столицу, занятую уже противником...
Около 3.000 честных генералов, офицеров, узнавших о предстоящем выходе партизан из Новочеркасска, ожидали приказа об этом, но такового не получили и брошены были в столице на произвол судьбы, на поругание и смерть.
Золотой денежный запас, в силу довольно темных обстоятельств, считался оставленным в Новочеркасске, очевидно, для обогащения врага.
Наконец, если бы совершался обдуманный и организованный поход, а не бегство, то, быть может, и войсковой атаман признал бы возможным тоже выступить, а не оставаться в Новочеркасске без вооруженной силы, среди врагов, на явную и скорую гибель.
…печальный факт совершился: столица края брошена, не имея для защиты оставшейся власти вооруженной силы. Войсковой атаман в «Степной поход» пойти не пожелал.
…начальство в «Стенном походе» чувствовало себя прекрасно: переезды на отличных очередных тройках, ночлег у гостеприимных поневоле коннозаводчиков или их управляющих с полными удобствами, даже комфортом, с сытными ужинами, обедами и завтраками, с напитками и музыкой совсем напоминали бы маневры доброго старого времени в хороших условиях, если бы не боевая обстановка…
Власть большевиков на территории Дона в эти дни носила характер определенной незаконченности и даже робости.
…даже в крупных пунктах (ст. Константиновская, Раздорская) и в пунктах, близко отстоящих от Новочеркасска (ст. Богаевская, Манычская), находились, правда, весьма скромно проживая, известные казакам генералы (ген. Краснов, Черячукин, Попов и др.).
Об этом знали казаки и знала станичная власть, но репрессий над ними не производила. Вообще же массовые убийства офицеров по станицам Дона (за редким исключением) места не имели.
Казачья власть на местах в это время почти не подверглась изменению по своему существу.
Выборные станичные атаманы (за немногими исключениями) остались на своих местах. Прибавился станичный комитет (Совет), в составе которого можно было видеть даже и офицеров.
Советы обороны были главным образом в руках у офицеров.
Такой аппарат власти на местах пока, по-видимому, удовлетворял Советские круги, но он, конечно, еще более удовлетворял тех будущих руководителей, которые подготовляли восстания казаков...
Уже 21 марта поднялась Суворовская станица…
…вспыхнул, как зарница, и погас подвиг прапорщика Дудакова, который с горстью храбрецов учащейся молодежи 1 апреля дерзким налетом захватил окружную станицу Урюпинскую. Не будучи поддержаны казаками, они принуждены были оставить ее.
В эти же дни и на западной границе Донской земли, а именно в Луганском районе, казаки при помощи немцев свергли комиссаров. Установив с немцами меновую торговлю донского хлеба на немецкое оружие, казаки упрочили свое положение...
Снова из своих нор выползли бывшие при атамане Каледине члены правительства, их близкая и дальняя родня и прочие деятели, сгубившие однажды и Дон и его двух атаманов.
Совет обороны, сформировавшийся из этих, казалось, вполне «конченных» уже людей, метался в панике и смятении. Правильно организованной военной власти не существовало. Никто и ничего не знал: где войска, какие, где фронт, где средства для борьбы, кто начальство и т. д. Доверчивого обывателя и послушного воина-казака мазали по губам старыми сказками о том, что походный атаман не за горами, а с ним и сильные партизанские отряды Семилетова.
Обывателя обманывали слухами, что Ростов якобы занят добровольческой армией, которая в это время на самом деле была в районе гор. Екатеринодара.
В таком положении долго оставаться было невозможно, и вот через три дня, наконец, Временное Правительство Дона назначило командующего донской армией (на самом деле еще несуществующей), поручив ему полную военную власть.
В этот же день, утром 4 апреля, был назначен и начальник штаба донской армии.
Но враг не дремал. Его верные агенты донесли ему о том хаосе в столице Дона, какой имел место 1, 2 и 3 апреля.
С утра 4-го город Новочеркасск вновь увидел цепи противника и услышал гул его орудий...
С 10 час. утра окраины города начали уже обстреливаться артиллерией противника, и в городе начиналась неописуемая паника.
При таких обстоятельствах новый начальник штаба в 10 часов утра впервые принимал бразды правления несуществующих уже средств обороны.
Он получил от неизвестных ему офицеров портфель, оказавшийся пустым, и затрепанную карту ближайших окрестностей Новочеркасска. Красивым и понятным жестом ему указали на пылающую печь, где жглись все приказы и боевые документы этих трех дней.
На вопрос — «где же старый штаб и старое начальство»? — был ответ: — «уехали»! — «но куда»?.. Ответа не последовало.
Начальник штаба вышел из дворца на площадь и увидел поезд автомобилей, нагруженных, как оказалось, чинами прежнего штаба.
Из автомобилей были извлечены несколько офицеров и с ними-то начальник штаба, считавший своим долгом уйти последним из Новочеркасска, ободряя публику и восстанавливая порядок среди бегущих защитников, медленно, в пешем порядке, направился к вокзалу...
Большое мужество было проявлено чинами полицейской стражи, во главе с их шефом генерал майором Смирновым. Только эти чины отстреливались, а не убегали и только они являлись исполнителями всякого рода поручений и распоряжений, отдаваемых начальником штаба в столь кошмарной обстановке.
Тревога и безобразие в городе росли. Арестованные в тюрьмах и на городской гауптвахте взламывали двери, добывая себе свободу, зная, что все караулы уже самовольно покинули свои посты.
Около трех часов дня начальник штаба прибыл на ж. д. станцию и нашел здесь около 200-250 офицеров и казаков, метавшихся в полном неведении.
…угрозами расстрела начальник штаба поднял на ноги весь станционный персонал, который начал уже разбегаться...
Все было расхлябано, все было загажено, опошлено, исковеркано и если не совершенно, то все же достаточно основательно и глубоко.
Генерал забыл свое старшинство и право своего авторитета. Офицеры не отказывались от службы, но начальниками быть не хотели, а многие и не могли. Они охотно шли в цепь рядовыми стрелками. Урядники, в лучшем случае вахмистры, являлись на ролях начальников...
О чинопочитании надо было временно забыть. Слова «приказываю», «наказываю», «ваше благородие», «ваше превосходительство» надлежало временно исключить из обихода военной жизни.
Вот в каких необычайных условиях новой донской военной власти пришлось начинать дело.
Предстояло избрать район для сбора отходящих по всем направлениям казаков и партизан; надо было придумать приманку и меры к задержанию казаков, отходящих на широком фронте...
Незаметно, деликатно для казака через три дня многое уже изменилось...
Волей старшего начальника были назначены начальствующие лица.
Отброшено было в сторону выборное начало. Слово «приказываю» вошло в обиход военной жизни. Привились меры наказания. Стали слышны слова «ваше благородие» и пр. термины военного лексикона.
Враг попробовал воевать языком и 9-го снаряжает агитационный поезд на автомобилях.
По оплошности казаки пропустили главу делегации через позицию и доставили по начальству.
Разговор был короток. «Бесчестному донскому казаку, изменнику, служителю сатаны — собачья смерть», — говорили казаки.
Выспросив у этого Иуды, казака Лагутина (фельдшера), кое-что, заведующий политическим делом, преданный долгу службы генерал поступил по закону, не пытаясь в своей, хотя и доброй, но стойкой душе искать ему оправдания. Лагутина командующий армией приказал повесить... Живо встает перед глазами ужасная бытовая картина, но обыкновенная картина войны — это когда у приказной избы, у станичного дома Заплавской станицы, казачки своими руками, не допуская своих мужей, расправляются с пленными, доставленными с позиции, терзают и разрывают их живьем на части.
Сопротивление этому и противодействие со стороны власти были бы совершенно излишними и даже вредными.
Приходилось за пределами станицы производить обычные допросы, ибо в станице пленному красноармейцу, а тем более казаку, пощады от самосуда уже не было.
Прибыл в Заплавскую станицу… именующий себя полковником Чернушенко оказавшийся мелкого чина офицер, глупый и пустой тип украинского агитатора-самостийника. Чернушенко был арестован, несмотря на вороха оградительных грамот и даже удостоверений штаба Походного Атамана.
Освобожден он был только по прибытии Походного Атамана и его распоряжением.
Оказалось, что он действительно участник Степного Похода. Целый месяц он был в особой милости у начальства, имел достаточный удельный вес и даже настолько, что за неласковые к нему отношения офицеры жестоко поплатились (например, подъесаул Каклюгин был арестован и то лишь из милости, как ему заявило начальство, вместо расстрела).
Таким образом в сознании многих казаков слагается ряд новых доказательств и доводов о бесцельности дальнейшей борьбы, о нашем еще долгом и печальном одиночестве. Замутились души казачьи, а в особенности, когда богаевцы и мелиховцы, т. е. казаки тыловых станиц, отказались помогать хлебом, а затем отказались выполнить и боевой приказ.
С упреком и укором приходили к начальству казаки и заявляли, что ждать больше некого и нечего, пора расходиться по квартирам, а начальство — отправить в Александровск-Грушевский для заключения мира и как выкуп казачьей свободы.
10 апреля навстречу приближающемуся Походному Атаману была отправлена депутация, состоящая из председателя и одного члена Временного Правительства и представителя штаба, для приветствия и для доклада политической и военной обстановки.
Сухо, с нескрываемой усмешкой, встретила эту делегацию прибывшая в ст. Константиновскую новая власть.
Выслушав и хорошие вести, надежды и чаяния казаков и прегрешения отдельных лиц, частей и станиц за эти дни тяжелого заплавского сидения, когда казаки были «одиноки», походный атаман видимо был разочарован неустойчивостью положения «на местах»…
Говорил Атаман. Казаки слушали. Многое нравилось, но кой-что было тяжело и обидно слушать казакам. Речь шла об офицерах, вновь ставших дорогими для казаков. Атаманом было ясно подчеркнуто, что все офицеры должны быть подразделены примерно на три группы, на три категории: те, кто выступил в поход с Походным Атаманом — совершили свой долг перед родиной, кто остался в Новочеркасске — творят перед краем преступление и достойны только кары. Среднее положение выпало на долю защитников Заплав и ушедших 4-го апреля из Новочеркасска с ген. Поляковым.
Точно забыл Походный Атаман, в каких именно условиях и по чьей вине, остались в Новочеркасске Войсковой Атаман и 2000—3000 честных офицеров в штабах, в офицерском собрании, в госпиталях и по квартирам. Но если это можно забыть, то как же может забыть Походный Атаман о тех честных партизанах у Персияновки, 12-го числа отбивающихся от большевиков и ничего не знающих об уходе из Новочеркасска Походного Атамана, вынужденных с боем проходить свой город, а затем распыляться...
Казаки были обижены за тех офицеров...
Оскорблены были казаки, а в особенности офицеры, увидав в числе приближенных лиц к Атаману полк. Гущина...
Речи кончились...
Атаман уехал, но легче ни у кого на душе не стало. Все сознавали, что произошла только ломка по внешности.
Казаки, так долго ждавшие Походного Атамана, разочаровались в своих ожиданиях. И причин к тому было очень много.
Первой причиной служило то обстоятельство, что, во исполнение новых планов Штаба Походного, потребовали из состава войск Южной группы два полка и два орудия на усиление Северной группы…
Это распоряжение ясно показывало казакам, кто сильнее: Заплавцы или отряд Походного Атамана?
Второй причиной было равнодушие и даже невнимание, явно проявленное Штабом Походного и даже им самим к зародившейся в Заплавах Донской Армии и неуважение к руководителям и защитникам, ясно высказанное 13-го апреля.
Третьей причиной являлось насмешливое, недоверчивое отношение прибывшей власти к Вр. Правительству, которое, по свидетельству военного начальства, с первого дня Заплавского сиденья вело себя достойно и не только не мешало делу войны, но помогало борьбе с лютым врагом, перенося все боевые невзгоды
Эта обида казаков была понятная, ибо у войск существовала духовная связь с Правительством, где временно пока находились и делегаты от частей.
Четвертой причиной служило расхождение в планах операции «Походного Штаба» с планами Командования Южной группы. Планы последнего были более «любезны» и понятны казакам и заключались прежде всего в отобрании у большевиков столицы Дона. Казаки недоумевали, почему штаб Походного Атамана решил атаку Александровск-Грушевского болee важной, нежели захват Новочеркасска? Казаки не понимали также, какие данные давали право думать штабу Походного Атамана, что захват и разгром этого большевистского гнезда - дело для казаков легкое?
Казаки стали подозревать, что это есть просто капризы и легкомыслие старшего штаба. Настроение в Раздорской станице, у пристани коей на пароходе продолжал находиться Штаб Походного Атамана, позволяло казакам думать о желании новой власти резко и преждевременно повернуть к «генеральскому произволу»…
Скоро повторные, печальные по жертвам и безрезультатные бои под Александровск-Грушевском создали высокую стену между Южной группой и Штабом Походного Атамана.
Ропот и неудовольствие стали доноситься до начальства и частям дали повод к неповиновению.
После одной из неудачных атак части из состава Южной группы, начавши удачный бой под Александровск-Грушевском и не поддержанные, вопреки диспозиции, войсками Северной группы, прекратили бой и отошли на Заплавы без разрешения.
Части Раздорского полка дрогнули и отошли на Заплавы, а не в свой район… Мелиховцы бросили позиции и не только отошли сами, но привели в свою станицу большевиков-фуражиров.
Командующий группой вынужден был послать нарочным свой довольно неприятный и невеселый рапорт, где все называл своими именами и предупреждал о могущей иметь место катастрофе, если не будут выполнены немедленно кой-какие просьбы…
«Докладываю, что вверенная мне группа стала совершенно небоеспособна... Богаевский полк самовольно покинул район боевых действий и направился в свою станицу. За полным отсутствием свободной вооруженной силы (ввиду того, что отряд сегодня ведет бой) остановить Богаевский полк от побега нет возможности… Кривянский полк утомлен бессменной службой в течение трех суток. Бессергеневский и Заплавский полки в периоде начала разложения. Конница (оставшаяся) совершенно неспособна по своей трусости к боевой службе. Никаких героических мер принять нельзя, так как надежной войсковой части не имею. Должность моя сводится к должности комиссара. Докладываю, что в таком состоянии отряд неспособен защитить даже собственные хаты. Недоверие к начальству всех степеней вновь налицо. Картина вполне безотрадная и требуются новые части, которые и могли бы послужить примером повиновения и долга»...
Тем временем повторные неудачи на фронте Северной группы у Александровск-Грушевского нервили штаб походного атамана, и, конечно, он не желал оставлять парохода и переходить на сушу, а тем более переезжать в район Заплав.
Пароход держали действительно под парами, и эта нервозность передавалась сперва шутя, а затем и серьезно в войска и даже в далекий авангард армии—в Заплавы.
Когда же 16-го числа мелиховцы-изменники передали свою станицу большевикам, то определенно и утвердительно были отданы распоряжения о подготовке парохода, на котором жил штаб походного атамана, к перемещению, и только непорядки в ст. Семикаракорской… и в непосредственном тылу доказали бесполезность этой затеи, ибо все равно единственный путь пароходу был бунтовщиками прегражден. Все чины штаба, живущие на суше, уложили свои чемоданы и перебрались в каюты парохода.
Для усмирения непокорных станиц в тылу штаба походного атамана были снаряжены карательные экспедиции. Нужны были крепкие люди, и опять призвали известного читателю генерала (Смирнова), который безропотно, толково, быстро и умело усмирял непокорных...
Мелиховская станица была 16-го числа занята большевиками, не с боя, а при любезном содействии изменников-казаков, которые бросили фронт и привели с собой, в знак полной покорности и дружбы, отряд большевиков в 100 человек за провиантом и фуражом... Карательный отряд из заплавской группы настиг хвост большевистского обоза, уходящего из станицы Мелиховской к себе, в Ал.-Грушевский, отбил часть повозок с добычей, которые вместе с двенадцатью казаками-хлебосолами, мелиховцами, были 17-го доставлены в Заплавы.
Желанное свершилось!.. Столица Дона избавлена от комиссаров и очищена от красногвардейских банд.
Тяжелая работа выпала на долю военного начальства...
Трудно было власти... Миловать не приходилось... Лиц, уличенных в сотрудничестве большевикам, надо было без всякого милосердия истреблять.
Временно надо было исповедовать правило: «лучше наказать десять невиновных, нежели оправдать одного виновного».
Только твердость и жестокость могли дать необходимые и скорые результаты...
…стоять у власти при таких условиях мог лишь тот, кто привык не задумываться над могущими быть последствиями, и тот, кто твердо верил в казачью победу и кто мог быть «жестоким»…
Другой полк, не менее доблестный, Кривянский, с мужественным командиром полковником Зубовым, все еще продолжал истреблять местных большевиков (привокзальной части) за то, что они 18 дней (с 4-го по 22 апреля) громили, жгли и разоряли их родную станицу.
Кривянцы, кроме того, желали отплатить жителям этого района за тот «пулеметный дождь», которым они осыпали последних защитников города, отходивших 4 апреля от вокзала. Такая месть со стороны казаков являлась понятной.