July 21st, 2020

Никанор Савич о жизни при большевиках

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича. С трудом удержался от комментирования каждого предложения.

Более семи месяцев прожил я в Петрограде под властью большевиков. Хотя мне лично не пришлось испытать от них особых неприятностей, но состояние духа было подавленное... Между прочим, однажды большевистские газеты напечатали, что в Пскове члены Государственной Думы Савич и Алексеев ведут переговоры с немцами о заключении сепаратного мира, образовании контрреволюционного правительства и т. д...
Близкие считали, что мне следует бежать из Петрограда или скрыться в подполье. Но я ограничился опровержением в «Биржевых» и еще какой-то буржуазной газете, указывая, что все время живу безвыездно на своей квартире... Было еще одно обстоятельство, внушавшее известную тревогу. Как только началось это немецкое наступление, возобновило работу быв[шее] Особое Совещание по обороне. …мне стали присылать повестки на заседания Совещания. Я, конечно, ни на одно из них не пошел, а на большевистском жаргоне это называлось саботажем, за который тогда по головке не гладили. Словом, было неуютно...
[Читать далее]
Только когда началось продвижение немецких армий на Украину, зашевелились наши германофильские круги. Люди решили, что раз германцы идут освобождать южную Россию, то нет основания сомневаться в том, что, выгнав большевиков из Малороссии, они не остановятся на полпути, что они начнут поход на далекую Москву, чтобы ради прекрасных глаз наших германофилов освободить от красной нечисти всю Великороссию, в особенности же спасти манатки и потроха этих русских патриотов.
Однажды я получил приглашение прибыть к В. Ф. Трепову для участия в обсуждении важных вопросов, связанных с обозначившимся наступлением немцев на Юг России. До той поры я В. Ф. Трепова не знал, ни разу с ним не встречался, но на это приглашение решил отозваться. У него я застал довольно много народу, чрезвычайно пестрое собрание. Тут было несколько человек членов Государственного Совета и Государственной Думы, дипломаты и сановники, общественные деятели и военные. Среди них были ярые германофилы, равно как убежденные поклонники политики верности Антанте, большинство же не знало, на что решиться, что предпочесть. Началось довольно несвязное обсуждение событий на Юге, тех шагов, которые нужно предпринять здесь, чтобы убедить немцев помочь нам свергнуть большевиков. Сразу же выявилось разномыслие собравшихся. Одни говорили, что союзники намереваются организовать новый Восточный фронт с помощью японских войск, что нам нужно помочь этому начинанию. Другие отстаивали немецкую ориентацию, указывали, что союзникам не до Восточного фронта, они не могут даже сдержать наступление немцев во Фландрии, что, следовательно, только немцы могут оказать нам реальную помощь, если мы сумеем доказать им, что восстановленная с их помощью Россия будет им глубоко благодарна, явится их постоянным союзником и другом. Последняя точка зрения, видимо, разделялась большинством присутствующих...
Когда газеты сообщили, что немцы помогли хлеборобам свергнуть Петлюру и создать правительство гетмана Скоропадского, я стал подумывать о том, как бы пробраться на Украину, в родной мой Сумской уезд. Об этом я написал туда, сам стал узнавать, как бы организовать переезд. Для этой цели прежде всего нужно было запастись свидетельством о принадлежности к украинскому гражданству. Эту формальность удалось выполнить весьма просто. В Петрограде организовалось самовольным образом какое-то подобие консульства самостийной Украины, где за сходную плату мне немедленно выдали нужную бумагу.
В мае ко мне однажды явился незнакомый господин в штатском, но все его манеры доказывали, что это военный человек старого доброго царского времени. Он отрекомендовался полковником гетманской службы Николаевым, прибывшим в Петроград в качестве коменданта специального поезда, только что пришедшего из Киева. Поезд этот послан для вывоза на юг тех украинских граждан, застрявших на севере, в которых новое правительство нуждается для организации административного аппарата украинского государства.
С большевиками предварительно было достигнуто соглашение о беспрепятственном выпуске этих лиц, в числе коих значилось и мое имя...
Через несколько дней после того я выехал из Петрограда...
В Москве последовала формальная проверка права на выезд, причем удостоверение петроградского самочинного украинского консула считалось достаточным… Часто попадались эшелоны с нашими военнопленными, возвращавшимися из Германии. Одетые в рубище, в опорках, изможденные, часто с одутловатыми от голода лицами, они производили жалкое впечатление, просили у нас милостыни. Но их приниженное, заискивающее отношение разом менялось, как только они узнавали, что наш поезд идет в Киев. Лица делались озлобленными, они начинали кричать: «К германцу едете, изменники!» Слышались угрозы, ругательства...
Наконец поезд подошел к Орше, мы увидели первых часовых в фельдграу. Стыдно признаться, но тогда мы вздохнули свободнее.

Как красные «Окна РОСТА» победили белый «ОСВАГ»

Взято отсюда.

Гражданская война в России 1917-1922 гг. отличалась крайне высокой степенью идеологического противостояния, во многом превратившись именно в борьбу идей красных и белых, в столкновение двух вариантов перспективного общественно-политического развития страны в ХХ в. — советской социалистической модели и республиканского строя, основанного на идеях Февральской революции.
Единой программы Белого движения, в которой были бы четко сформулированы цели, задачи, конечные устремления, не существовало. Вместо нее в информационном и идеологическом пространстве охваченной Гражданской войной России присутствовал комплекс противоречивых разрозненных идей о политическом будущем России, в основном просто отражавших личные взгляды высшего военного командования белых армий. Принцип «непредрешенчества» вообще вызывал недоумение у большей части населения, желавшего получить ясный ответ на вопрос о том, какую форму государственного управления предполагают установить белые в случае успеха их борьбы и взятия Москвы: республику? монархию? Неспособность белых четко ответить на это вопрос резко сужала их электоральную базу, лишая широкой поддержки населения. В итоге электоральная база Белого движения последовательно сокращалась в процессе Гражданской войны, что стало одной из причин поражения белых армий [2].
[Читать далее]
Для значительной части сторонников Белого движения вооруженное сопротивление большевикам было единственной возможностью попытаться сохранить свои социальные позиции и удержать власть. При этом у определенной части лиц, вовлеченных в Белое движение, прежде всего у офицерства ускоренного выпуска военного времени, присутствовало стремление даже повысить свой социальный статус и в случае победы над большевиками продолжить свою карьеру уже в качестве кадровых офицеров восстановленной Российской армии.
Если идеология контрреволюции была обращена в прошлое, имела ярко выраженный ретроспективный характер, то идеологический концепт большевиков был перспективным, ориентированным на строительство «светлого будущего». Белые в целом анонсировали реставрацию прежнего государственно-политического строя России (с небольшими элементами модернизации в духе Февральской революции), красные рисовали картину нового мира, который предстояло построить на основе принципов справедливости, равенства и братства. Соответственно, идеология большевиков обладала мощным зарядом эмоциональной привлекательности, активно влияла на массовое сознание. При этом она охватывала более широкие социальные слои населения, чем белая идеология, ориентированная на конкретные, достаточно узкие социальные группы — офицерство, чиновничество, деловые круги, духовенство, техническую интеллигенцию, деятелей искусства и культуры [22], значительная часть которых также находилась под обаянием революционных идеалов.
Внешние формы (имидж) и символика Белого движения с пропагандистской точки зрения также были не продуманы: золотые погоны, черная (у корниловцев, каппелевцев) форма, Адамова голова на кокардах — были далеки от привычных народных символов и тяготели к «аристократическому стилю», что лишь обостряло по отношению к белым проявление классовой ненависти со стороны широких народных масс. Данная символика отражала личные вкусы белого офицерства, но как идеологический и нравственный индикатор была деструктивна, вызывая эффект отторжения, в том числе среди населения национальных регионов — на Северном Кавказе, в Поволжье, Центральной Азии и др.
Большинство белых генералов, имея неплохое военное образование, в то же время не обладали подготовкой в области государственно-политической деятельности [20], не понимали значения идеологии в условиях гражданской войны, фактически сведя свое участие в Белом движении к чисто военным действиям без серьезной пропагандистской и идеологической поддержки. Идеология вооруженной борьбы с большевизмом вырабатывалась фактически уже в процессе ведения боевых действий Добровольческой армии против красных войск на Юге России в 1917-1918 гг., причем решающее слово в утверждении ее основных концептов оставалось за военным командованием белых [17].
Главное пропагандистское подразделение белой Добровольческой армии — ОСВАГ (Осведомительное агентство) было создано летом 1918 г. Среди его основных задач были следующие: информирование населения о Добровольческом движении и его целях, предоставление оперативной информации о ходе боевых действий и внутреннем положении на занятых белыми войсками территориях, распространение информации о действиях большевиков, сохранение памяти о героях Белого движения и др. По замыслу военного командования Добровольческой армии ОСВАГ должен был стать идеологическим рупором Белого движения и составить конкуренцию структурам большевистской пропаганды, в том числе «Окнам РОСТА», привлекая на свою сторону представителей различных слоев населения.
ОСВАГ был создан как орган информационно-пропагандистской работы при Добровольческой армии, а в дальнейшем при Вооруженных силах Юга России (ВСЮР). Фактически ОСВАГ обладал монополией в сфере информационно-пропагандистской деятельности в регионе Юга России, находящемся под контролем антибольшевистских белых армий. ОСВАГ предоставлял официальную информацию о действиях военных властей и правительства ВСЮР.
Первоначально ОСВАГ имел статус Осведомительного агентства при Добровольческой армии, подчиняясь генералу М. В. Алексееву, а в дальнейшем был преобразован в пропагандистский отдел при Особом совещании (правительство ВСЮР). ОСВАГ включал в себя структурные подразделения, которые выполняли информационно-пропагандистские задачи: проводили агитационную работу, выпускали листовки и брошюры, издавали литературно-публицистические произведения, художественные агитационные материалы (плакаты, лубки). Сотрудники лекторского бюро выступали перед населением на собраниях и митингах, проводили семинары, на которых обсуждалась сложившаяся в стране военно-политическая ситуация, устраивали агитационные концерты и спектакли [13].
Руководителями ОСВАГ являлись известные деятели кадетской партии: ученый-физиолог С. С. Чахотин, предприниматель и общественный деятель Н. Парамонов, профессор Петроградского университета К. Н. Соколов [21]. В период наиболее интенсивной деятельности ОСВАГ в 1919 г. общая численность его сотрудников составляла около 10 тыс. человек, в центральном аппарате работало 255 человек. Штаб-квартира ОСВАГ находилась в Ростове-на-Дону, где были сосредоточены все нити его управления [5]. В системе ОСВАГ работали некоторые известные деятели культуры, представители творческих профессий [9]. В условиях Гражданской войны это давало им возможность избежать голода и мобилизации в белые армии. Среди них были писатели И. А. Бунин и Е. Н. Чириков, поэт-символист С. А. Соколов (Сергей Кречетов), художники И. Я. Билибин и Е. Н. Лансере, профессор права Э. Д. Гримм, также ученый-правовед и религиозный мыслитель князь Е. Н. Трубецкой. Впоследствии, уже в эмиграции они оставили воспоминания о своем участии в создании системы белой пропаганды в годы Гражданской войны в России [7].
Идеологи Белого движения для пропаганды своих политических взглядов активно использовали средства периодической печати [3].
ОСВАГ контролировал деятельность ряда газет, журналов и театров, от которых требовалось регулярно включать в свои информационные блоки агитационно-пропагандистские материалы: тексты выступлений лидеров Белого движения, обращения к населению, военные оперативные сводки и др. Под редакцией С. А. Соколова-Кречетова выходил в свет литературно-художественный журнал «Орфей».
Наряду с изданием листовок и плакатов, в работе ОСВАГ использовались новейшие для того времени информационнопропагандистские технологии: в целях более полного освещения происходивших событий на фронте и в тылу регулярно осуществлялись фото- и киносъемка. В целях интенсификации информационного обмена в системе ОСВАГ, помимо обычного телеграфа, применялись радиостанции мощностью до 35 кВт, размещенные в Таганроге, Новороссийске, Николаеве и Севастополе. В подконтрольных ВСЮР районах ОСВАГ располагал разветвленной сетью территориальных подразделений, включавших 232 информационно-аналитических пункта и подпункта. Наиболее активно действовало на пропагандистском фронте Харьковское отделение ОСВАГ, которое в агитационных целях широко использовало печатные органы белой военной администрации региона — газеты «Новая Россия», «Полдень», «Южный край».
Руководство Добровольческой армии возлагало на ОСВАГ большие надежды, ставя перед ним задачу привлечь симпатии гражданского населения к Белому движению и его идеологии. Для этой цели из военных фондов ОСВАГ выделялись значительные финансовые средства. Например, только в январе 1919 г. на ведение пропаганды было отпущено 25 млн рублей.
Командование требовало от ОСВАГ в своей пропагандистской деятельности акцентировать внимание именно на военной составляющей Белого движения. Предпринимались попытки создания культа белых офицеров как борцов с большевизмом, прежде всего генералов Л. Г. Корнилова, М. В. Алексеева, С. Л. Маркова, именами которых были названы улицы, бронепоезда, воинские подразделения. Под контролем ОСВАГ тиражировались парадные портреты деятелей Добровольческого движения, которые затем вывешивались в официальных помещениях (штабах белых армий, канцеляриях, приемных), выставлялись в витринах магазинов и т. п. ОСВАГ издал также жизнеописания лидеров Белого движения в форме отдельных брошюр, которые можно было приобрести в книжных магазинах, газетных киосках и др. Героика Белого движения пропагандировалась средствами театрального и музыкального искусства, в частности, белогвардейские песни исполняла на концертах популярная певица Надежда Плевицкая.
В 1919 г. под эгидой ОСВАГ была предпринята попытка съемок в прифронтовой полосе кинофильма, рассказывающего о драме Гражданской войны и имевшего идеологическую составляющую, которая должна была оказывать соответствующее воздействие на зрителей. Серии фильма имели политически выраженные названия «Добровольцы» и «Большевики». Однако съемки не были завершены, и картина так и не вышла на передвижные экраны. Еще один пропагандистский фильм ОСВАГ под названием «Жизнь Родине, честь — никому», снятый в Ялте и Ростове-на-Дону режиссером М. Г. Хажаевым, имел яркую антибольшевистскую направленность. В его создании приняли участие известные в то время актеры: Южакова, Спонс, Стрижевский. Интересно, что этот фильм имел и футурологический аспект — в его финале был показан воображаемый парад белых войск после взятия Добровольческой армией Москвы. Демонстрация подобных фильмов осуществлялась подразделениями Харьковского ОСВАГ, которые использовали киноустановки, размещенные на агитационных поездах.
Оригинальная пропагандистская акция, направленная на подрыв советской финансовой системы, была проведена подразделениями Харьковского ОСВАГ в июне 1919 г.: с аэропланов сбрасывались советские бумажные деньги, испорченные специальными надпечатками антибольшевистского содержания [1]. Подобные акции были также проведены во время боев за Киев, что привело к реальному падению доверия населения к советским денежным знакам [15]. В августе 1919 г. пропагандистами ОСВАГ были выпущены листовки «Наказ корниловцу» и «Поучение воину-корниловцу перед боем», в которых декларировались основные идеи Белого движения.
Подразделения ОСВАГ во многих случаях принимали участие в работе различных структур военной администрации ВСЮР. Так, Харьковское отделение ОСВАГ распоряжением военного командования Добровольческой армии было подключено к деятельности Особой следственной комиссии, осуществлявшей сбор материала о политике «красного террора», проводившейся большевиками на Юге России в 1918 г. Данную комиссию возглавлял Г. А. Мейнгвардт; материалы о действиях Харьковской ЧК в этот период, собранные Особой следственной комиссией, были обнародованы в итоговом докладе и в дальнейшем использовались в пропагандистских целях подотчетными ОСВАГ агитационными подразделениями. Идеологическую борьбу, проводившуюся ОСВАГ в период Гражданской войны, пропагандисты Белого движения пытались продолжать и в условиях эмиграции, скорректировав некоторые элементы политической концепции Белого дела [8].
На ОСВАГ военным командованием ВСЮР возлагались также функции, не свойственные агитационным структурам, но входящие в компетенцию контрразведки: сбор информации о настроениях населения на территориях, подконтрольных белым армиям, агентурная работа, попытки проникновения в «красное подполье» и др. Подобное расширение задач ОСВАГ затрудняло его работу как идеологического ведомства, втягивая его в непосредственную военно-политическую борьбу с большевиками. При этом в организационном отношении деятельность ОСВАГ была поставлена слабо: агитационная и пропагандистская работа велась бессистемно, электоральная сегментация вообще не была выражена, его руководители не могли найти общий язык с другими государственными институтами Юга России, в частности, у ОСВАГ постоянно возникали трения и разногласия с Донским отделом осведомления, который также занимался идеологической пропагандистской работой [18]. В ряде случаев идеологические концепты, выдвигавшиеся различными пропагандистскими структурами белых армий, противоречили друг другу, вызывали раздражение и чувство классовой ненависти у населения.
Сотрудники ОСВАГ не видели и не понимали своей целевой аудитории и выдвигали собственные лозунги, надеясь таким образом расширить социальные границы антибольшевистского движения. При этом предпринимались попытки повлиять на население (в том числе на рабочих и крестьян) с помощью политического лубка.
ОСВАГ подвергался жесткой критике даже среди сторонников Белого движения: многие упрекали его в том, что своей деятельностью он лишь разжигает социальную рознь и так обостренную в условиях Гражданской войны, а также обвиняли в идейной подготовке белой военной диктатуры — «восшествия на престол Деникина и Колчака».
Начальник Разведывательного отдела Штаба главнокомандующего ВСЮР в секретной сводке в октябре 1919 г. крайне негативно оценивал общий результат деятельности ОСВАГ: «Результаты этого получаются поистине ужасные. «Осваг» с каждым днем все больше и больше отходит от населения, наша пропаганда виснет в воздухе. Наш Отдел пропаганды, копируя в постановке дела пропаганды большевиков, не перенял в них самого главного и самого важного: большевики своей пропагандой сумели подойти к населению вплотную. Значение этого обстоятельства — невероятно большое: только благодаря ему большевики теперь сводят наши стратегические усилия насмарку» [10].
В отличие от плохо организованного и совершившего много идеологических ошибок ОСВАГ, система политической пропаганды большевиков была налажена очень хорошо и реально стала значимым фактором успеха в борьбе идей эпохи Гражданской войны 1917-1922 гг. Бывшие профессиональные революционеры прекрасно понимали огромную роль агитации и пропаганды в борьбе за идеологическую и военную победу, понимали, что Гражданская война в России (как и всякая другая) является, в первую очередь, конфликтом идеологическим, столкновением мировоззрений, и лишь во вторую -военным противоборством двух сторон (красных и белых). Пройдя в дореволюционный период школу подпольной, а после 1907 г. и широкой легальной агитации, большевики как красные пропагандисты обладали очень высокими качественными характеристиками, хорошо знали методику и специфику своей работы, умели влиять на аудиторию, намного превосходя белых пропагандистов-«кустарей». Некоторые агитационные материалы советских пропагандистских органов, осуществлявших идеологическую борьбу с Белым движением, были опубликованы в 1920-1930-е гг. в специализированных изданиях документов «Пролетарская революция», «Красный архив», «Война и революция» и др. [6; 14; 16; 19]. Политические материалы, направленные против идеологии Белого движения, публиковались большевистским правительством на страницах военной печати [12].
Большевистская пропаганда прославляла героев-красноармейцев, матросов, комиссаров и содержала призывы к конкретным действиям: «Вступай в Красную армию!», «Уничтожь белогвардейскую гадину!» и т. д. Агитационные плакаты ОСВАГ во многих случаях, напротив, содержали упреки в адрес своих потенциальных сторонников: «Ты -дезертир! Ты не вступаешь в Добровольческую армию!» и др.
«Окна РОСТА» («Окна сатиры РОСТА») — серия агитационных плакатов, созданная в 1919-1921 гг. группой советских художников и поэтов, работавших под эгидой Российского телеграфного агентства -РОСТА, современного (ИТАР-ТАСС) стала одним из самых ярких образцов революционной пропаганды и сыграла большую роль в победе большевиков в идеологической войне.
Многие плакаты «Окон РОСТА» создавались вручную с использованием трафаретов (по 200-300 экземпляров) и распространялись в прифронтовой полосе, размещались на агитпоездах, выставлялись в витринах учреждений и магазинов, откуда и произошло их наименование «Окна». Их выразительность и яркость, запоминающиеся негативные образы белогвардейцев и буржуазии оказывали сильное эмоциональное воздействие на зрителя. К тому же, в отличие от плакатов ОСВАГ, они были четко классово ориентированы, их сюжеты четко разделяли общественные группы на своих и чужих, на отрицательных персонажей (белогвардейцы, купцы, кулаки) и положительных (рабочие, красноармейцы, большевики) [11].
Таким образом, можно сделать следующие выводы:
— руководство и сотрудники ОСВАГ не смогли решить поставленную перед ними задачу: сформировать и ввести в информационное пространство идеологию Белого движения, сделав ее фактором своего политического успеха;
— система красной пропаганды значительно превосходила белую по своим качественным (организационным и идеологическим) характеристикам, что в итоге обусловило ее победу в «борьбе идей» эпохи Гражданской войны в России 1917-1922 гг.;
— в отличие от военного командования ВСЮР, отводившего политической пропаганде второстепенную роль и делавшего ставку на чисто военное противоборство с противником, лидеры большевиков, наоборот, считали хорошую постановку идеологической борьбы одним из важнейших факторов своего успеха, уделяя большое внимание «красной пропаганде» и вкладывая в деятельность пропагандистских структур значительные материальные средства.
Выстраивание большевистской системой средств наглядной агитации и пропаганды («Окна РОСТА» и др.) на основе классового подхода оказалось в условиях Гражданской войны более эффективным методом, чем попытки белого ОСВАГА апеллировать ко всему населению страны без социальной сегрегации.
Литература и источники
1. Авчухов А. Надпечатки ОСВАГа // Антиквариат: Предметы искусства и коллекционирования. 2008. № 6 (58). С. 130-135.
2. Аранс Д. Как мы проиграли Гражданскую войну: Библиография мемуаров русской эмиграции о Русской революции 1917-1921 гг. Newtonville, Mass., 1988. 200 с.
3. Белов В. Белая печать, ее идеология, роль, значение и деятельность (Материалы для будущего историка). Пг.: ГИЗ, 1922. 128 с.
4. Белое движение. Начало и конец. Сборник воспоминаний. М.: Московский рабочий, 1990. 527 с.
5. Белый архив. Сборник материалов по истории и литературе войны, революции, большевизма, белого движения. Париж: Музей современных событий в России, 1926. Т. 1. 580 с.
6. Война и революция. 1921-1928. № 1-24.
7. Гуковский И. В белом стане. Обзор белой эмигрантской литературы по Гражданской войне за 1928 год // Историк-марксист. 1929. Т. 11. С. 265.
8. Десницкий В. Печать русской эмиграции // Книга и революция. 1922. № 1 (15). С. 46-50.
9. Дроздов А. М. Интеллигенция на Дону // Архив русской революции. Берлин, 1921. Т. 2. С. 45-51.
10. Жирков Г. В. История советской цензуры: период диктата государственного издательства (1919-1921) // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. Сер. 2: История, языкознание, литературоведение. Вып. 3. 1995. С. 78-86.
11. Иньшакова Е. Ю. Коллекция «Окон РОСТа и ГПП» в собрании Государственного музея В. В. Маяковского // Творчество В. В. Маяковского. Вып. 3: Текст и биография. Слово и изображение. М.: Изд-во Ин-та мировой литературы (ИМЛИ) РАН, 2015. С. 379-386.
12. Карамышев В. А. Советская военная печать в годы иностранной военной интервенции и гражданской войны 1918-1920 гг. М., 1955. 24 с.
13. Кнорринг Н. Н. На внутреннем фронте (Из воспоминаний об Отделе пропаганды) // Дни. 1927. 4 ноября. № 1227. С. 2-3; 23 ноября. № 1246. С. 2.
14. Красный архив. 1919-1935. № 1-50.
15. Лазарев А. В. Краткая история донской валюты. URL: http://biblio-klad.ru/publ/stati/dengi_finansy/kratkaja_istorija_donskoj_valjuty/42-1-0-1054 (дата обращения: 20.09.2018).
16. Летопись революции. 1919-1931. № 1-34.
17. Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 19171920 гг. Т. 1-2. Париж. 1962-1964.
18. Молчанов Л. А. Опыт пропаганды идеологии Белого движения: успехи и просчеты (1918-1920) // Белая Россия. Опыт исторической ретроспекции: Материалы международной научной конференции в Севастополе, октябрь 2000 г. / под ред. Терещук А. В. СПб., 2000. С. 44-51.
19. Пролетарская революция. 1920-1927. № 1-19.
20. Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России (Материалы к истории Белого движения). М.: Regnum, 1997. 295 с.
21. Соколов К. Н. Правление генерала Деникина. Из воспоминаний. София: Российско-болгарское книжное издательство, 1921. 291 с.
22. Штыка Л. П. К вопросу о классовой сущности идеологии «белого дела». Сумы, 1983.
Источник: Гражданская война в российской истории: взгляд через столетие: материалы Всероссийской научной конференции, г. Москва, МПГУ, 20 апреля 2018 г. / под общ. ред. Г. В. Талиной. – Москва : МПГУ, 2018.



Никанор Савич о белых. Часть I

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича.

Прежде чем встретиться официально с дипломатами Антанты, мы решили утрясти ряд вопросов в своей среде, чтобы не было между нами разнобоя в разговорах с иностранцами...
Оказалось, что организации, приславшие делегатов в Яссы, не установили по всем важнейшим вопросам единства мысли в своей среде, их представители начали спор в Яссах о том, кому быть Главнокомандующим и диктатором. Выдвинуты были две кандидатуры на этот пост, были названы Великий князь Николай Николаевич и генерал Деникин...
Наконец состоялось Совещание с дипломатами Антанты...
Англичанин был в курсе того, что я высказался за кандидатуру Великого Князя, поэтому он спросил, почему я против генерала Деникина. Я ответил, что я не против Деникина, коего совершенно не знаю, но я был за Великого Князя потому, что, зная русские нравы и амбиции русских генералов, боюсь, что назначение любого генерала из русских непременно вызовет соперничество, зависть, недоброжелательство других конкурентов… Англичанин внимательно выслушал и сказал мне фразу, которую я тогда не понял: «Обойдемся и без того, и без Деникина». Мне пришла в голову мысль, что они хотят поставить во главе власть в лице союзного генерала...
Только много времени спустя после возвращения из Ясс я узнал о перевороте в Сибири, о провозглашении Колчака диктатором при содействии и попустительстве англичан. Невольно я связал это обстоятельство с намеком английского атташе; мне приходило в голову, что он был уже в курсе намерений своего правительства.
[Читать далее]
Ялта была переполнена до отказа, тут можно было встретить петербургский «монд», общественных и политических деятелей недавнего прошлого, все то общество, которое можно было видеть минувшим летом в Киеве, поздней осенью в Одессе и которое ныне среди зимы собралось на теплом берегу Крыма, считавшегося ныне самостоятельным государством. Во главе этого эфемерного государственного новообразования стояло правительство, возглавляемое б[ывшим] чл[еном] Г[осударственного] Совета С. Крымом. Странное это было правительство, удивительная власть. Все в Ялте знали, что правительство возглавляет Крым, что министром иностранных сношений является Винавер, что министром юстиции был Набоков, но на этом познание обывателя и кончалось. На мой вопрос, кто у них министр военный, последовал недоуменный вопрос: «А вы думаете, что у нас есть военный министр, мы об этом не слыхали». Равным образом никто не мог мне ответить, есть ли у них армия. Правда, в городе было много военных, частью признававших себя подчиненными Деникина, частью просто проживавших на положении беженцев, но об организованной военной силе, подчиненной местному правительству, никто ничего не знал.
Тем не менее жизнь шла почти спокойно, если не считать редких случаев самоуправства отдельных групп военной молодежи.
По приезде в Симферополь бросилась в глаза сравнительная запущенность города...
Город был переполнен, найти номер в гостиницах было невозможно. Поэтому меня поместили в реквизированном помещении на квартире Налбандова. Когда-то богатый крымский помещик и симферопольский домовладелец, Налбандов играл в свое время большую роль в местной земской и общественной жизни, был министром Крымского правительства правого толка, предшествовавшего нынешней власти С. Крыма и К°...
Утром я отправился в бывший губернаторский дом, где теперь ютилось «самостийное» Крымское правительство. Там я встретился с Крымом...
Его очень обескураживало, что с уходом немцев все его самостийное государство, лишенное военной силы, повисло в воздухе. Он понимал, что задача создания армии, военной организации Крымского государства стала первоочередной и неотложной. Он хотел знать мое мнение о создании армии, но всякое серьезное обсуждение этого вопроса было невозможно потому, что он был уверен в том, что Лукомский должен привезти от Деникина конкретные предложения о совместной борьбе против большевиков под водительством и руководством главного командования Добрармии. Крымское правительство при этом хотело во всяком случае сохранить свою самостоятельность как суверенное государственное образование. Поэтому всякое решение по вопросу о создании самостоятельной крымской армии и о назначении военного министра было отложено до выяснения результата переговоров с Лукомским...
Приходилось не раз беседовать с Набоковым и Винавером. Меня при этом поражало то, что эти безусловно умные, прошедшие большую общественную школу люди смотрели на свое положение министров крымской эфемериды как на что-то серьезное, могущее иметь какое-то длительное и государственное значение. Особенно в этом отношении был забавен Винавер, который себя держал как заправский министр иностранных дел Российской державы.
Когда наконец приехал генерал Лукомский, его встретили с большим почетом. Он имел с правительством несколько продолжительных разговоров, которые, видимо, не привели к удовлетворительному разрешению вопроса, т. к. проводы носили отпечаток разочарования, отличались явным холодком.
Екатеринодар показался мне грязным губернским городом средней руки, он был переполнен, найти помещение частному лицу было невозможно. Я прямо проехал к Кривошеину, от которого узнал невеселые новости. Кадетское окружение Деникина работало вовсю, чтобы не допустить возможности Кривошеину играть какую-то роль, проявить какую-либо деятельность. Он пробыл уже много больше месяца здесь, но кроме мимолетного свидания с Деникиным ничего не мог добиться, его бойкотировали. Самый его приезд сюда был окрашен званием «общественного бедствия». Кривошеин был избран главою местного представительства Государственного объединения, т. е. той общественной группировки, которая объединила вокруг себя все правое и умеренное течение цензовой общественности. Нанося удары по Кривошеину, отстраняя его от всякой возможности иметь влияние на правительственную политику, кадетское окружение Главкома имело целью сохранить свое господствующее положение, политическое влияние, отстранить «правых» от участия в деле освобождения России от большевистского ига. В то время успехи Белого движения были бесспорны, цель, поставленная себе Добрармией, казалось, была близка к осуществлению, у «окружения» кружилась голова от успехов белого оружия, вся их политическая мудрость сводилась к одному — быть полными и единственными хозяевами в политической области в момент, когда белые полки торжественно войдут в Москву.
Я мирно жил в Екатеринодаре... Там было тогда два политических центра. Лидером правого течения был Кривошеин, председатель отдела Государственного объединения; кадетские круги объединялись вокруг Политического центра, виднейшими и наиболее влиятельными представителями коего были Астров и Федоров. Представители бюро обеих организаций кое-когда встречались, беседовали по злободневным вопросам. На одном из таких заседаний я присутствовал вскоре после моего прибытия в Екатеринодар.
Открывая заседание, Астров сообщил, что возникла идея просить Главкома издать манифест об аграрной политике правительства Юга России, причем как материал для дальнейших прений он огласил проект такого манифеста. Во время чтения документа Кривошеин проявил признаки большого нетерпения и нервности. Едва Астров кончил чтение, как Кривошеин разразился резкой филиппикой и против идеи издания манифеста, и особенно против предложенного проекта. Он по пунктам разгромил этот проект, доказывал безграмотность его творца в аграрном вопросе, незнание им действительного положения сельскохозяйственного промысла в России и особенно условий снабжения сельскохозяйственными продуктами городов и промышленности. Он говорил, что автор имеет целью лишь достичь призрачных успехов в политической области путем грубой демагогии. Но и эта цель им не достигается, ибо большевики могут обещать и уже обещали распропагандированной крестьянской массе гораздо больше, чем то делает автор проекта. Это даст агитаторам большевиков возможность лишь нападать на проект, указывая, что «генералы-паны хотят отнять у мужика то, что ему дала Советская власть». Поэтому Кривошеин считал самую идею издания манифеста о земле преждевременной, а форму ее воплощения крайне неудачной.
Во время этой реплики Астров побагровел, а когда Кривошеин кончил, то он тотчас ответил, что считает минуту для издания акта наступившей, что же касается текста проекта, то он написан лично им и ни от одного из изложенных в нем положений он отказаться не может. После этого произошел довольно оживленный обмен мнениями, причем стороны остались каждая на своей точке зрения, как всегда, не договорились. Для меня стало ясно, что отныне между Кривошеиным и Астровым не только политическое расхождение, не только борьба мнений, но чисто личная неприязнь, чтобы не сказать больше.
Прошло несколько дней. Вдруг, к всеобщему изумлению, в газетах появилось сообщение правительства генерала Деникина о земельной программе власти в форме не то рескрипта, не то манифеста, подписанного Главкомом. С большим недоумением увидел я в этом документе почти дословное повторение того, что мы слышали на указанном выше заседании как проект, составленный Астровым.
Для чего было нужно издавать этот документ — до сих пор не понимаю. Вскоре после этого выяснилось, что бывший тогда во главе Министерства земледелия Колокольцев никакого отношения к составлению и редакции документа не имел, да по существу ему и не сочувствовал. Политически этот документ ничего нам не давал, демагогии его большевики давно противопоставили свою, гораздо более радикальную программу, которую к тому же уже провели в жизнь. Круги, на которые до сих пор опиралось Белое движение, этот документ мог только охладить, оттолкнуть. Когда вскоре была назначена Земельная комиссия под председательством Колокольцева, она начала свою работу с обсуждения по существу принципов, положенных в основу этого манифеста, пересматривала их в корне. В конце концов, когда ее работа была кончена, Деникин уволил Колокольцева в отставку. Это было явным доказательством, что основы манифеста Деникина о решении земельного вопроса управляющим Министерством земледелия не разделялись. Очевидно, что вся авантюра с изданием манифеста была делом рук той кучки, которая тесным кольцом окружила генерала Деникина.
...
Атмосфера в Новороссийске была крайне тягостная. Уже три дня, как в город вошли марковцы, крепкая часть, как говорил генерал Романовский. Но, Боже мой, какая это была распущенная часть! Немедленно начались грубые проявления произвола и насилия по отношению к гражданскому населению. На улицах появились пикеты, и солдаты обыскивали проходивших штатских под предлогом ловли дезертиров, отбирая при этом документы и деньги. Ко мне за эти дни обращалось несколько чиновников Управления продовольствия за помощью и с жалобой на солдат. Но ведь я уже был не у дел; у власти было демократическое правительство, место пребывания коего мы, впрочем, хорошенько не знали. А военные на нас, штатских, не обращали ни малейшего внимания. Ясно, что прибытие такого гарнизона только усилило всеобщее стремление к эвакуации.
Днем мы начали посадку и погрузку на «Св. Николай», который должен был уйти на другой день утром. Однако, как только стемнело, на берегу около пристани начался грабеж складов, перекинувшийся вскоре и на самую пристань, где какие-то лица в солдатских шинелях расхищали товары, предназначенные к погрузке. Капитан немедленно велел отдать концы, снять трап и дал ход машине. Так мы и вышли в море среди черной ночи в непроглядную темь.
Медлить больше было нельзя. На берегу продолжали выдавать билеты на пароход, не считаясь с тем, сколько народа он может принять, ибо все сознавали, что надежды попасть на следующий очень мало. Поведение войск показало, что если даже придут новые пароходы, солдаты возьмут их штурмом и не допустят гражданский элемент до посадки.
…тяжело было уходить от негостеприимных, но все же родных берегов Новороссийска, порывать связи с Родиной, пускаться в неизвестную даль без средств, без знания языков, не имея ремесла... Было ясно, что борьба с красными окончилась их полною победою... Цвет русского молодого поколения погибал в безнадежных боях, где открытый враг — большевик — работал рука об руку со скрытым врагом — эсерством,— разлагавшим армию, распропагандировавшим Кубань, изменившую Белому движению в самый решительней момент. Злобный враг и беспощадный, ничем не лучше большевиков, он был особенно опасен тем, что вел свою борьбу скрытно, внутри белого лагеря. Он был всюду среди нас, истинный волк в овечьей шкуре.
...
Положение наше было не из блестящих: Екатеринослав все еще в руках Махно, красная конница прорвалась в стык между Добрармией и донцами, Харьков окружен с трех сторон и спешно эвакуируется, Май-Маевский пьянствует, и разложение армии усиливается. Но в Ставке все веселы и бодры, о возможной катастрофе еще не думают, еще уверены, что удастся спасти кампанию, сделать надлежащие переброски войск и разбить противника по частям. Очевидно, что общая картина положения на фронте и в тылу им еще не ясна. Там думают демократическими уступками спасти полупроигранную кампанию, надеются привлечь на свою сторону солдата, мужика, рабочего. При обсуждении курса внутренней политики это сказалось чрезвычайно ярко. Романовский говорил, что он монархист, но о монархии надо молчать хотя бы ради укрепления идеи. Для того чтобы приобрести симпатии солдата, надо твердо держаться демократического курса. Деникин ему поддакивал, Астров горячо поддерживал. Я высказал с полной откровенностью, что спасение вижу лишь в призвании Великого Князя Николая Николаевича, который должен начать с обращения к командному составу Красной Армии, с приказа об амнистии. Если такой акт будет сделан в момент наших хотя бы кратковременных успехов, громадное большинство офицеров, измученных междоусобицей и гражданской войной, воспользуется случаем спасти свои головы, свое благополучие, обеспечить свое будущее, перейдя на сторону Великого Князя, что сразу восстановит гражданский мир на Руси. Конечно, такой эффект возможен лишь в момент упадка духа красного командования, в результате хотя бы частичного поражения, а также в расчете на то, что большевистский режим в достаточной мере всем надоел, что настроение большинства подготовлено к восстановлению монархии. На мои доводы Деникин ответил, что за власть он отнюдь не держится, но со мной совершенно не согласен. Это была бы авантюра, заранее обреченная на неудачу вследствие несочувствия казаков монархической идее, а призвание Великого Князя в их глазах равносильно восстановлению монархии. Затем, подумав немного, он сказал: «Ведь за Романовыми опять потянутся все эти негодяи и опять все начнется сначала». В последней фразе — вся сущность его отрицательного отношения к этому вопросу. Он, очевидно, в душе не монархист, во всяком случае, отрицательно относится к семье Романовых; это главное, а все остальное — аргументы для обоснования своего настроения. Тут убедить нельзя, это дело веры. В свое время выдвижение адмирала Колчака было противовесом идее призвания Великого Князя, о чем мечтала значительная часть офицерства. Я лично был убежден, что и хозяйственный мужик перешел бы на сторону власти, во главе которой стоит Великий Князь Николай Николаевич. Ибо и Колчак, и Деникин, и всякий другой генерал в глазах крестьянства — прежде всего барин, пан, а власть, ими возглавляемая, есть власть панская, барская, то есть власть классовая, враждебная. Имя же Николая Николаевича в деревне стоит выше классов. Но кадеты, да и Деникин, не могут этого понять, они не чувствуют души народной. Умом они осознали, что мужик ненавидит барина-пана и желает отобрать панскую землю. Но выводов из этого они сделать не могут, не хотят понять, что они сами в глазах деревни такие же паны и баре, как любой предводитель дворянства. Недаром же большевики назвали себя «крестьянско-рабочая власть».
Романовский вполне поддерживал точку зрения Деникина, и вопрос был исчерпан. Затем Астров прочел по пунктам выработанную им программу. Серьезно ее не обсуждали, даже Деникин сказал: «Все это лирика»...
При нас в Ставке получали донесения Май-Маевского, в которых он уверял, что будет защищать Харьков до последней крайности. Но, как всегда, это были слова и ложь. Через несколько дней и он сам, и его штаб так поспешно оставили Харьков, что когда прибыл Врангель в армию, он долго не мог узнать место пребывания штаба, который рассеялся по разным направлениям, и отдельные его части потеряли между собою связь. О деятельности Май-Маевского и его штаба ходили легенды, говорили, что он напивается с утра. Вот что я слышал о приезде этого генерала в Сумы. Когда поезд его прибыл на станцию, там ожидала уже вся знать города. Духовенство вышло встречать освободителя с крестами, дамы и дети с букетами цветов. Долго никто не показывался из вагона, около которого стояла публика, наконец в открытое окно вылетела пустая бутылка, вслед за которой показалась красная физиономия генерала, отчеканившего: «Здорово, корниловцы»,— затем он опять скрылся. Нечего говорить, что никаких корниловцев тут не было.
Когда на заседании у Деникина шло обсуждение будущего курса внутренней политики, я стал доказывать, что главное зло у нас в неудачном подборе административного персонала, что пора подбирать людей не по политическому направлению, а по признаку опыта и знания дела, притом надо искать людей с волей, а не говорунов только. Нельзя сажать на пост губернатора адвокатов, как то было сделано в Полтаве. На это Романовский возразил, что как раз этим губернатором очень доволен Май-Маевский. Тогда Деникин заметил, что «Май-Маевский ведь и Щетининым был доволен». Эта реплика показала, какого невысокого мнения был Деникин об этом генерале, но он все же, по-видимому, не знал о той репутации, которой пользовался Май-Маевский, или, по крайней мере, не верил этим слухам. Должен оговориться, что и у нас не было доказательств, которые мы могли бы представить Деникину. Между Центром и армией всегда была непроходимая стена, и мы узнавали о том, что происходило на фронте, много времени спустя.
Между тем события пошли ускоренным темпом. Сам Деникин приезжал еще раза два на заседания Особого Совещания, причем обсуждалась внешняя политика, особенно вопрос о перемене ориентации. Англичане вызывали сильнейшее раздражение, вели явно подозрительную игру. Для всех стало ясно, что их задача — оторвать от России Кавказ. Мало того, с помощью Румынии и Польши они стремились отобрать у нас даже области с чисто русским населением, чтобы ослабить Россию и создать ей врагов из этих соседей...
Прибыв на фронт, Врангель застал полный хаос и разложение. Дисциплина пала, царил разгул, солдаты распустились и массами дезертировали. Население, видя развал и терпя от грабежей, переменило отношение к Добрармии и начало проявлять враждебность. Как велик был размах грабежа, видно из того, что на полк, в составе которого числилось около 200 бойцов, в то время имелось имущества на 200 вагонов. Естественно, его надо было беречь и возить, для чего требовалось гораздо больше людей, чем имелось в строю. Поезда стояли, заполненные имуществом, а составов для переброски подкрепления и угля не хватало. Никто никого не слушал, железнодорожники сплошь и рядом саботировали. При таком положении вещей Врангель ничего сделать не мог. Как велик был беспорядок, видно из того, что потребовалось 5 дней, чтобы собрать сведения, где находятся отдельные части штаба. Естественно, что и отступление происходило в беспорядке. Какой был хаос в умах солдат, я понял позднее из рассказа члена Государственной Думы Ханенко, который пробрался в Харьков уже на другой день после очищения города, а затем догнал один из запасных батальонов, с которым отступал пешком несколько дней. Он вынес убеждение, что запасные — драться не будут.