July 22nd, 2020

Никанор Савич о белых. Часть II

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича.

Однажды ночью меня разбудил офицер, присланный из штаба генерала Врангеля, и вручил копию нового рапорта Врангеля Деникину. Вторая копия должна была быть передана Лукомскому. Тон документа не оставлял никаких иллюзий. Положение армии признавалось отчаянным, указывалось, что она разрезана пополам, что в Добрармии всего около 8000 бойцов, в то время как в обозах и тылах 90 000 человек, что резервы не дерутся и общий развал заставляет думать об отступлении на какую-либо укрепленную линию. Надо спешно укреплять Крым и подступы к Новороссийску, а также оборонительную линию Таганрог — Новочеркасск, которая должна дать возможность остановиться, собраться с духом, привести армию в порядок. Только после этого в Ставке серьезно обеспокоились. Было приказано составить план эвакуации. Опять в Особом Совещании начались разговоры о подготовке эвакуации. Вместо того, чтобы принимать решения,— бесконечные прения в многоголовой коллегии тогда, когда должен распоряжаться и решать один толковый человек. Это было очередное проявление проклятия русской жизни — говорить там, где надо действовать. А в результате просто потеряли дорогое время, и только Тихменев, начальник передвижения войск, предложил немедленно отправить в безопасное место жен и семейства, что и было принято. Боже, какой гвалт и возмущение вызвало это принятое, но потом не выполненное постановление.
[Читать далее]
Женщины решительно заявили, что без мужей они никуда не поедут, а мужья подняли крик, что не могут отпустить семьи... Факт, характерный как показатель полного падения авторитета власти и разложения административного аппарата. Власть не посмела настоять на своем решении, семьи оставались до последнего момента, затруднив и без того тягостную эвакуацию. Тысячи оставшихся в Ростове больных и раненых — на совести храброго Федорова и наших добродетельных дам, отказавшихся ехать без супругов. Конечно, потом, когда опасность была на носу, об этой добродетели и храбрости забыли и уезжали без мужей. Точно так же и члены Особого Совещания вместе с армией не отступали, не отстреливались, а как-то благополучно попали в поезда, вовремя переправились в безопасное место. Конечно, сильная власть просто составила бы расписание посадок и выезда из Ростова с тем, что всякий, не севший в свой поезд, должен совсем остаться. Это мелкий факт, но характерный для власти. Как бы то ни было, армия стремительно отступала, а мы бесконечно разговаривали об эвакуации. Наконец, в начале декабря началась тревога среди публики. Через Новочеркасск и Ростов потянулись бесконечные вереницы обозов отступавших кубанцев, которые откровенно удирали с фронта. К этому времени Рада, состоявшая на две трети из эсеров, успела достаточно поработать над разложением казачества. В сущности, большинство кубанских депутатов действовало полусознательно или даже совсем бессознательно. Просто это были безграмотные в политическом отношении полуинтеллигенты, натасканные с давних пор на эсеровских брошюрках. Они как попугаи твердили всем и всюду одно и то же: демократия, народоправство, борьба с реакцией и диктатурой и т. д., забывая, что идет жестокая гражданская война. Эта проповедь в умах уставших и темных казаков делала такое же злое дело, каким была агитация первого совдепа во времена Львова и Керенского. Только тогда был лозунг — «без аннексий и контрибуций»,— а теперь — «демократическая власть без диктатуры». Казаки стали говорить, что без полной уверенности, что Деникин на это не пойдет, они воевать не могут. Но если бы он и принял их требования, все равно кубанцы воевать не стали. Ибо раз дисциплина сломлена и собственные их вожди вселили в них мысль, что они вольны воевать или не воевать по своему усмотрению, то, конечно, они воевать не будут: люди устали, награбили, каждый казак считал себя миллионером, что же ему еще рисковать головою? Довольно, навоевались, нажились — и по домам.
День и ночь через город тянулись обозы с разнообразным добром под конвоем кубанцев на сытых прекрасных конях. Люди прекрасно одеты, физиономии от жира лопнуть хотят. Все веселы, довольны, поют песни, и никто не думает о защите своих домов. Ведь враг еще далеко, авось и без нас обойдется, авось как-нибудь с ним столкуются на демократической платформе, хотя бы ценой добровольческой крови.
На ростовцев это зрелище произвело сильное впечатление. Первым побежало именитое купечество. Во время войны, революции и Белого движения эти господа вполне показали свою сущность: гордость, зависть к аристократии, бесконечную жажду власти и еще больший эгоизм. В свое время они финансировали революцию. Однажды (еще до революции) Литвинов-Фалинский, близко стоявший к этим кругам, рассказывал при мне, что купечество Москвы решило дать десятки миллионов на революцию. Я не поверил. Но во время эвакуации на «Св. Николае» генерал Климович описывал мне подготовку революции. По его словам, в 1916 году в Москве был образован революционный штаб из пяти лиц: Коновалова, Челнокова, кн. Львова, Бубликова и Рябушинского. Около них группировалось почти все кадетствующее именитое купечество, деятели земского и городского союзов. Питерские кадеты под влиянием их думской фракции возражали против идеи революции во время войны и, по-видимому, остались вне комбинации. Москвичи приняли горячее участие в деле. Для них революция была борьбой за власть, за влияние на направление политики государства. Они дали средства. Земский и Городской союзы работали в армии и среди буржуазии. Но ни у кого из этой компании не было щупальцев в казармах и на фабриках. Поэтому они связались с левыми Государственной Думы, с Керенским, Чхеидзе, Скобелевым и К°. Последние работали в казармах и среди рабочих. Они образовали из одних специалистов свой революционный комитет, который был в контакте с первым, пользовался его средствами, но вел свою собственную линию. Первые откладывали момент революции, вторые его торопили. Взрыв в феврале 1917 года — дело рук второй организации, которая воспользовалась деньгами первой, чтобы зажечь пожар и вырвать власть не только у старого врага, но и у нового союзника. Когда начался развал, наши миллионеры, чтобы перестраховаться, давали деньги на издание пробольшевистских газет. До большевиков они еще надеялись спасти свою шкуру и капиталы, отдав на разграбление помещика. Потом часть их сразу сбежала за границу, другие перебрались на юг, где своею деятельностью вызывали негодование военного элемента. Так, углепромышленники вели беспрерывную борьбу с начальником путей сообщения из-за цен на уголь, в результате которой в решительный момент, когда потребовалась усиленная работа по перевозке войск, у железных дорог ощущался резкий недостаток угля, десятки миллионов которого потом достались большевикам даром. Для характеристики этой публики, собравшейся в Ростове, достаточно указать, что председателем их Союза был Сироткин, репутация которого на Волге и деятельность в Архангельске во время войны хорошо известны. Теперь он первый решил удирать. Ко мне пришел член Государственной Думы Ростовцев, служивший в Торгово-промышленном союзе, и спросил: «Скажите по совести, вероятно, тикать пора, дела плохи. Вот Сироткин вчера заявил, что надо ехать во Францию и доложить Рябушинскому о нуждах торгово-промышленного класса и что он берет на себя эту миссию. А он всегда бежит первый». Я посоветовал Николаю Александровичу не откладывать отъезда и вовремя перебраться в Новороссийск. Началось со спекулянтов, затем паника распространилась среди служащих гражданских ведомств. Их храбрые жены сразу забыли о своем решении не расставаться с супругами, все и вся думало только об одном: как бы попасть в вагон. Но было уже поздно. В ростовский узел непрерывно вливались бесчисленные поезда (с беженцами и имуществом), направляемые по нескольким путям с севера и запада, они совершенно забивали станцию. В Особом Совещании вновь обсуждался план эвакуации, теперь уже не говорили об обязанности разделить участь армии, быстро распределили, что перевезти в Екатеринодар, что в Новороссийск, а что и в Крым. Чтобы установить скорую связь с последним, решили связать его телеграфным кабелем с Таманью. Раньше об этом как-то не думали. Осуществить это намерение не удалось, так как кабель оказался неисправным и потребовал долгого ремонта. В Екатеринодар и далее поехали квартирьеры. Но уже через два дня пришло известие, что кубанцы не желают пускать к себе ни членов Особого Совещания, ни его органов и учреждений. Во главе Рады стояли люди эсеровского толка, которые постановили принять армию, штабы, военные учреждения, а остальным отказать в гостеприимстве. Впрочем, само Особое Совещание уже агонизировало. Вместе с развалом фронта рухнула слабая организация гражданской власти. Всю вину за поражение военные элементы переносили на тыл. И получалось, что в поражении были виновны не командный состав, не ошибки военных, не моральное состояние армии, но кто-то другой. Искали козла отпущения. И нашли его в Особом Совещании. Конечно, последнее не протестовало, а охотно делало вид, что само верит в приписываемую ему вину. Особенно в этом отношении старались Астров и Федоров. Это была попытка поддержать доверие к высшему командному составу, особенно к штабу и его главе — генералу Романовскому, которого уже давно стали называть злым гением армии. Но пока все же надо было кому-то распоряжаться, надо было иметь административный центр, время слов прошло.
Ставка Врангеля откатилась почти до Ростова, некоторые части его штаба расположились в Кущевке. Падение Ростова было вопросом дней, а не недель. Решено было начать эвакуацию в Новороссийск, причем штаты гражданских учреждений сократились наполовину. За ростовский период эти штаты разрослись до невероятных размеров. Как раз незадолго до катастрофы прошло увеличение содержания военным и гражданским чинам, и, несмотря на то, что процент прибавок для армии и военных был выше, все же общая сумма на прибавки штатским была значительно больше суммы, потребной для удовлетворения военных чинов. Это произошло в результате неправильной постановки бюджетного дела. У нас была Контрольно-финансовая комиссия, которая рассматривала вопросы штатов и ассигнований, но она состояла из представителей ведомств, зависевших от начальников Управления, заинтересованных так же, как и их подчиненные, в том, чтобы штаты росли и содержание увеличивалось. Это давало возможность пристраивать на кормление приятелей и бывших сослуживцев, в большом числе собравшихся на Юге. В результате армия чиновников росла и вместо реального дела занималась мечтами о прибавках и погоней за командировками. Само Особое Совещание, — по своей идее Совет Министров, то есть коллегия прежде всего распорядительная,— превратилось в какую-то Комиссию законодательных предположений, где тщательно шлифовались малейшие детали сложнейших законов, сконструированных по кадетскому катехизису. Конечно, все это вместе взятое объясняет ту бездну нападок, которые сыпались на гражданскую часть. Даже рейд Махно, который в первую очередь показал, как неправильно была поставлена наша военная организация, когда все было брошено на север и ничего ровно не имелось в тыловых гарнизонах, стали приводить как бесспорное доказательство ошибочности постановки гражданского управления!
Теперь, когда план эвакуации был намечен, роль Особого Совещания можно было считать в общем законченной. Его можно было еще раз использовать, вернее, использовать его полную непопулярность, чтобы прикрыть на время главное командование, снять с последнего часть ответственности и затем упразднить. Кадеты и мы, правые, толковали о том, что по переезде в Новороссийск надо в корне переорганизовать орган центральной власти и самое имя Особого Совещания заменить другим названием. Однако кадеты с Астровым во главе поспешили использовать эту мысль и подали Деникину записку, в которой указывали на необходимость упразднить Особое Совещание, заменив его правительством из небольшого числа лиц. Сами они не хотели в нем принимать участия, видя, что корабль уже тонет. Но на всякий случай они придумали себе укромное местечко — комиссию законодательных предположений, которая сохраняла им положение и содержание. В эту комиссию автоматически зачислялись все члены Особого Совещания, не попавшие в правительство, и сама комиссия становилась как бы законодательной палатой по назначению. Как раз перед этим Деникин, видимо, чувствуя, что надо что-либо сделать для поднятия настроения, написал «Наказ» Особому Совещанию. В основу этого «Наказа» было положено лирическое произведение Астрова, поданное около месяца назад, когда мы были у Деникина для обсуждения «курса». Кое-что было, впрочем, прибавлено, и в смысле жизненной правды эти прибавки были наиболее ценными местами этого удивительного документа, доказывавшего, как далек был Деникин от реальной действительности, какой он прямой и честный солдат, но политический младенец. Мы выслушали это произведение с большим удивлением, кто-то, кажется Лодыженский, мне сказал, что оно написано в запальчивости и раздражении, но без заранее обдуманного намерения. Выслушали и перешли к обсуждению деталей эвакуации. В это время публика уже неудержимо хлынула из Ростова на юг, за билеты платили бешеные цены, даже высшие чины ведомств усиленно хлопотали, чтобы обеспечить возможность выезда. На железной дороге уже начался хаос, дисциплина пала, все делалось за взятки. Даже правительственные учреждения прибегали к этому средству, чтобы получить вагоны.
Однажды генерал Лукомский неожиданно получил приказ приехать в Таганрог как раз в день очередного заседания Особого Совещания...
Наконец, во втором часу ночи с вокзала телефонировали, что поезд прибыл. Уже одно это было характерно: экстренный поезд с премьером шел из Таганрога до Ростова почти 8 часов.
Приехав, Лукомский прочитал «рескрипт» или «указ», я не знаю, как назвать это произведение кадетско-генеральского творчества. Это было повеление об упразднении Особого Совещания, о формировании правительства с генералом Лукомским во главе и о создании Комиссии законодательных предположений...
Начались частные разговоры и пересуды. Было ясно, что момент выбран крайне неудачно: перепрягали лошадей в разгар эвакуации. Пока сконструируется новая власть, всякое управление в столь острый момент прекращается. Ибо и без того дисциплины у служилого элемента было мало, а теперь, узнав, что старые начальники стали частными лицами, их и подавно слушать не будут. А между тем эвакуация была в полном ходу. Вся реформа сделана наспех, многое непродуманно, непрактично...
В это время Деникин казался мне уже в значительной мере сломленным человеком, легко поддающимся внушению близких людей...
…в Белом стане вместо дружной работы против общего врага шла невидимая для постороннего глаза борьба двух политических миросозерцаний, двух психологий, двух политических настроений. Она шла и в Особом Совещании, и вне его... Однажды на заседании Особого Совещания было собрано все именитое купечество... На этом заседании под председательством Деникина произошло следующее: Лебедев, начальник Управления торговли, и Юрченко, глава путейского ведомства, начали между собою бесконечный спор, перешедший чуть не в открытую ссору. Мы сидели и слушали. Я видел, как Кривошеин начал нервно барабанить пальцами, потирать руки, проявлять все признаки крайнего раздражения. Затем, добившись слова, он резко сказал, что много раз участвовал в подобных заседаниях, но никогда не видал, чтоб министры в присутствии главы власти и столь многочисленных посторонних свидетелей сводили счеты между собой. Все поняли, что это выпад против Деникина, нравоучение ему как председателю, который так плохо ведет собрание. Понял это, очевидно, и Деникин и насупился. Разрыв совершился.
Перед тем как идти (двадцатого декабря) к Лукомскому, я узнал, что на вокзал прибыл поезд Врангеля и что последний желает меня видеть. Я сказал об этом Лукомскому, который попросил передать Врангелю просьбу — прицепить к поезду командующего, отбывающего в Екатеринодар, вагон с семьей Лукомского. …стало ясно, сколь велик хаос, раз даже глава правительства не знает, как отправить в безопасное место свою семью...
В гостинице я был свидетелем растерянности и паники среди чиновников, все удирали уже по способности, каждый «ловчился», как умел, ибо никакого руководства эвакуацией как будто не было. Так, сенатор Безобразов (начальник Канцелярии правительства) бросил свое управление и забрался в вагон своего знакомого. Его чиновники буквально потеряли голову и обвиняли всех и вся, что их бросили на съедение (позднее я их всех встретил в Новороссийске). На улице встретил я Белимовича, начальника Управления земледелием. Он не знал, как ему выбраться и как вывезти свое Управление. Служащие предложили ему купить нужные вагоны у железнодорожников за два ящика шампанского Абрау-Дюрсо, которое хранилось в Управлении. Он колебался прибегать к таким средствам. Я ему посоветовал согласиться. Все равно он этих ящиков не вывезет, и они даром достанутся большевикам, поэтому лучше их отдать железнодорожникам и тем обеспечить служащим возможность спастись. К таким же приемам прибегали и другие учреждения... Наконец, сами военные вносили своими распоряжениями полную путаницу. Так, один генерал как раз в этот день приказал принять на станцию поезд со штабом. Ему ответили, что пути все заняты и до отправки очередного поезда нового принять не могут. Тогда он поставил условием или принять немедленно поезд, или он повесит начальника станции, его помощника, словом, все станционное начальство. Поезд приняли, так как хорошо понимали, что это не пустая угроза. Но для этого пришлось исковеркать весь график, а начальство станции немедленно подало в отставку, не желая подвергаться риску быть повешенным любым проезжающим генералом. Конечно, хаос от этого только увеличился. Я был очень доволен, что забрался в поезд Врангеля, зная, что доеду в кратчайший срок до Екатеринодара. И действительно, мы ехали всего сутки, тогда как другие поезда делали этот перегон в пять и более дней. Например, поезд, в котором ехал Безобразов, прибыл в Новороссийск на десятый день. Пассажирам приходилось ладить с мелкой железнодорожной сошкой и, где нужно, «смазывать», без чего вагоны «заболевали» и их отцепляли. Какой был хаос, как происходила эвакуация Таганрога, видно из того, что забыли даже об английской миссии. Об англичанах вспомнил Врангель и не хотел уезжать из Ростова, пока англичан не вывезут и их поезд не пройдет последнюю станцию. (Конечно, они хорошо переволновались, что не могло не отразиться на их отношении к Главному командованию.) Была также забыта в поспешном бегстве из Таганрога чудотворная Курская икона Божьей Матери...
Врангель получил звание командующего Кавказской казачьей армией и должен был немедленно ехать на Кубань и Терек мобилизовать казаков и образовать из них новую силу. Врангель согласился, так как принял комбинацию всерьез и не понял, что это маневр для удаления его из армии. По крайней мере, когда мы прибыли в Екатеринодар, то оказалось, что об этом никто и не думал: кубанцы были уже совершенно распропагандированы, недаром они только что бросили фронт. Рада решила иметь своего командующего и свою отдельную армию. Врангель был для самостийников совсем неприемлем. Дня через два по приезде в Екатеринодар Врангель получил предписание расформировать штаб и ехать в Новороссийск, чтобы заняться укреплением подступов к городу. Тихменеву было приказано отобрать у Врангеля поезда, оставив лишь его личный вагон.
В это время я уже знал, что между Романовским и Врангелем существует сильный антагонизм... Мне стало известно, что причиной антагонизма между Романовским и Врангелем был принципиальный спор о плане кампании. …по мнению Врангеля, стратегия была принесена в жертву политике. Долгое время положение было благоприятно и все, казалось, оправдывало стратегию Романовского, все перед ним преклонялись, успех кружил голову, и только Врангель резко критиковал распоряжения Ставки и предсказывал катастрофу. Это портило отношения. Когда красное командование, пользуясь водным сообщением, стало сосредоточивать значительный кулак у Саратова, снимая для этого даже части с Сибирского фронта, Врангель предложил разбить эту группу до ее сосредоточения. Но для этого сил, бывших в его распоряжении, не хватало, к тому же они измотались и выдохлись в беспрерывных боях. Он просил о значительных подкреплениях, указывая, что победа в этом пункте будет иметь громадное значение, так как даст возможность обойти фланг противника и выйти ему в тыл. В просимом подкреплении ему было отказано и приказано наступать с теми силами, которые были в его распоряжении. Это наступление, начатое с недостаточными силами, окончилось неудачей. Врангель написал тогда в Ставку резкое письмо, указывая, что если им там недовольны, пусть его отзовут, но нельзя, отказывая ему во всем, губить войска, находящиеся под его начальством. На это письмо он получил такой же резкий ответ... Между ним и Деникиным произошел полный моральный разрыв. Было ясно, что эти две крупнейшие фигуры на Юге России не только разошлись по основным вопросам борьбы, но и лично не доверяют друг другу. Врангель считал, что ненависть к нему Романовского и недоверие Деникина так велики, что они жертвуют интересами дела, лишь бы его обезвредить. Ставка считала его честолюбцем, на все способным ради личной славы и удовлетворения тщеславия. Прошло несколько времени, и об этом моральном разрыве узнали широкие круги армии. Между тем на главном фронте начались хронические неудачи. Наше наступление оборвалось, враг начал нас теснить... На фронте появились значительные конные регулярные силы красных... Они наводили буквально панику на донцов, боявшихся принять их в атаку. Положение стало грозным. Но в Ставке еще царил оптимизм... Но все же в Таганроге решили вызвать Врангеля и с ним посоветоваться. Врангель приехал... Утром он был полон огня и надежды. Ему только что сделали предложение принять командование на Харьковском фронте, что он и принял, поставив некоторые требования. Он хотел, чтоб ему дали право сменить администрацию, и подобрать ее по своему выбору, а также подчинить ему донцов... Я усомнился в том, что Ставка примет эти условия, но генерал считал положение настолько серьезным, что не сомневался в благоприятном ответе. «Они не могут не принять этих условий»,— говорил он. Вечером он сам заехал ко мне проститься. Он был удручен, убит. Он только что получил приказ немедленно выехать в Царицын. Уезжая, он пророчил: все равно они вынуждены будут призвать меня и принять условия, боюсь только, что будет уже поздно. Так оно и вышло. И вот теперь — двадцатого декабря — мы с ним уезжали из Ростова, который должен был неминуемо пасть не столько вследствие превосходства сил противника, сколько целого ряда наших ошибок, политических и стратегических, а также вследствие разложения нашей армии. Стало ходячим утверждение, что наше поражение есть результат неверной политики и грехов тыла. Это верно, если понимать под словом «тыл» тот орган, который постепенно из стана военного вождя, ведущего подвижную маневренную гражданскую войну, превратился в политический центр, в суррогат маленького двора самодержавного принца.
Первое же соприкосновение с Кубанью показало, что надежды на казаков плохи. Мы встретили на одной станции два эшелона с пополнениями. Когда казаки увидели поезд с георгиевским значком, то заволновались, заявили, что «раз командующий уезжает с фронта, то и нам там делать нечего», и повернули домой. У властей не было авторитета и силы помешать этому. Нижние чины почувствовали, что у них есть власть не слушаться начальство, а у последнего нет сил их принудить. В Екатеринодаре я застал почти мирную обстановку, публика была совершенно спокойна, ни тени тревоги еще не чувствовалось. Сюда еще не проникло сознание надвигающейся опасности. Одна только Рада бушевала и бурлила вовсю. Ее коноводы решили, что теперь, когда Деникин потерпел столь тяжкое поражение, настал праздник на их улице, что они могут свести счеты за недавнее унижение и животный страх, которые их заставил пережить Покровский. Вместе с тем им казалось своевременным упрочить свою независимость, самостийность. Прогрессивная пресса вела яростную пропаганду против Добрармии, против главного командования. Ранее она этого делать не смела, боялась военного следователя и потому направляла свои ядовитые стрелы против Особого Совещания. Теперь этой ширмы не было, да она и не была нужна. Настал момент, когда стало возможным показать свое истинное лицо... Во всяком случае, тут ненависти было больше к добровольцам, чем к большевикам. Систематически, изо дня в день печать расшатывала престиж высшего командного состава, то возводя разные нелепые обвинения, то упрекая в реакционности, в недостатке демократичности. Она называла командование шайкой реставраторов, помещиков и крепостников. Никакой борьбы против этой зловредной пропаганды не велось, эсеровская кубанская власть относилась к ней благосклонно. Нас встретили в Екатеринодаре кисло. С большим трудом мне удалось получить угол в номере вместе с каким-то стареньким генералом, приехавшим из Тифлиса предложить свои услуги армии. Дня через два я опять встретил Врангеля, У него не было больше иллюзий. Казачье начальство оказывало им не содействие, а противодействие, оно стремилось устроить свою армию, создать свою вооруженную силу (хотя для этого не было никакой возможности). Значительная часть казачества — влиятельные круги Рады — явно тяготела к соглашательству с большевиками. Врангель это прекрасно сознавал и прямо говорил, что эти элементы непременно изменят Добрармии, что они воевать не хотят и не будут. Он был очень встревожен и собирался ехать к Деникину в Батайск с подробным докладом. В ответ на это ему предложили укреплять Новороссийск, что он считал издевательством.
Первые дни, проведенные в Екатеринодаре, прошли спокойно, все было тихо и никаких известий не доходило с фронта. Однако люди, более близкие к высшим военным кругам, были очень встревожены. Жена Романовского сказала мне, что все проиграно, что надо быть готовым к эмиграции, что вообще не стоит жить. Ее тетка, «сахарная королева», как ее у нас в Харькове называли, недавно ездившая не иначе как в отдельном салон-вагоне, теперь усиленно хлопотала о теплушке для рокировки на Новороссийск. Ей это удалось, и 26 декабря она со всей семьей уехала. Но таких осведомленных людей было немного. Большинство, и в том числе члены Рады, еще не верило в опасность. Казачьи депутаты занимались тем, что будировали и старались сделать неприятное добровольцам.

Дмитрий Покров и Галина Иванкина об абортах

Взято из ФБ-поста Дмитрия Покрова.

С "интересом" прочел очередное бредовое творение гражданки Г.Иванкиной "«Продвинутый» СССР? в определённый период Москва и Ленинград дали бы фору любому Парижу". Ощущение, что тетенька решила порыться в прессе конца 1980-х-начале 1990-х и выдать это за собственное "исследование". Притом сначала она его тиснула на православном сайте, а позже, немножечко обработав и добавив подробностей, на сайте "Завтра".

В общем тетенька размышляет о половой распущенности, о сексе без любви, о многочисленных половых партнерах и об абортах в 1920-е годы (пока Сталин все не исправил в 1930-е). Ну читали мы это уже... И "причины приведшие к этому", которая она перечисляет, уже тоже читали:

[Ознакомиться]

"Во-первых, Советская Власть «отменила» Бога и все таинства, поэтому зачатый плод перестал восприниматься, как ценность. Во-вторых, на бытийный пьедестал был вознесён даже не человек-разумный, а машина, агрегат. Замятинское «Мы» - злобная карикатура, но ...до обидного похожая на действительность."

Да-да, во всем виноваты большевики. Именно они до революции подталкивали женщин массово изводить "такой ценный зачатый плод" разными изуверскими средствами. Притом большинство изводов (до 80%) фиксировалось в деревнях, а не в более "раскрепощенных городах". Никакая каторга в 12 лет или тюрьма в 6 лет почему-то не останавливала тысячи богобоязненных крестьянок от чадоубийства. Вот такое было коварство большевиков, которые за десятки лет до своей революции "промывали мозги" жительницам сел и деревень.

Недалекая Г.Иванкина занимаясь своими "изысканиями" (обычно дико глупыми и лживыми) вряд ли когда узнает, что в год в Расейской ымперии на каторги да в тюрьмы отправляли по 200-300 женщин, которые "убили свое дитя". Это лишь те, кого довели до суда "бдительные односельчане", но обычно все решали своим кругом - покаялась в церкви и бог с тобой. А если бы все случаи "изобличались" да "наказывались" по закону? Тут солженицынский архипелаг Гулаг просто отдыхал бы.

Когда большевики разрешили аборты, то крестьянки, в силу своей малограмотности, не спешили в абортарии (куда их типа насильно заталкивали с "высоких трибун" всякие коллонтаи), а продолжали делать "криминальные аборты". А вы тут нам Москву и Ленинград с Парижем сравниваете. Нет, надо сравнивать деревню Грязновку с Парижем. Грязновка фору даст еще какую. И при наличии действующего храма и в оном отсутствии. Но виноваты все равно большевики с их "машиной, агрегатом".

И да, известно как Г.Иванкина относится к Александре Михайловне Коллонтай. Плохо относится и вешает на нее всех собак, которые рождаются в ее воспаленном воображении приправленном скудоумием. Именно поэтому она готова цитировать повесть Коллонтай используя это как иллюстрацию к "своей мысли", но постыдится процитировать речи Коллонтай. Например про те же аборты. Ибо тогда концепция поломается.

"Остается еще сказать несколько слов о вопросе, тесно связанном с проблемой материнства, а именно — об отношении Советской России к аборту. Трудовая республика законом 20-го ноября 1920 г. признала ненаказуемость аборта. Чем вызывается такое отношение к данному вопросу? Мы признаем, что Россия страдает не от перепроизводства живой трудовой силы, а, скорее, от ее недостатка. Россия — страна слабо, а негусто, населенная. Трудовые силы у нас на учете. Как же можно было признать ненаказуемость аборта? Пролетариат в своей политике не любит лицемерия и ханжества. Аборт — явление, связанное с проблемой материнства, вытекающее из необеспеченного положения женщин (мы не говорим о буржуазном классе, где аборт имеет другие причины — нежелание „дробить наследство", нежелание у женщин, падких до беззаботной жизни, пережить муки материнства, испортить фигуру, вычеркнуть несколько месяцев из „веселого сезона" и т. д).
Аборт существует и процветает во всех странах и никакими законами и карательными мерами вы его не искорените. Всегда найдется способ обойти закон. Но „тайная помощь" беременным лишь калечит женщину, делает ее надолго обузой для трудового государства, уменьшает количество трудовых сил. Аборт, сделанный при нормальном хирургическом вмешательстве, менее вреден и опасен. Женщина после него скорее встает на работу. И Советская власть, сознавая, что аборт прекратится только тогда, когда с одной стороны Россия будет иметь широко развитую сеть учреждений охраны материнства и социального воспитания, с другой, когда крепко укрепится в женщинах, что рождение ребенка — социальная обязанность женщины — допустила производство аборта в открытую, в здоровой клинической обстановке." (А.Коллонтай. Лекция "Эпоха диктатуры. Революция быта", 1922 год)






Про школьную порку

Взято у maysuryan

22 июля 1971 года в школах Торонто (Канада) запрещена порка учеников.
22 июля 1986 года палата общин британского парламента проголосовала за отмену телесных наказаний в государственных школах. В частных школах телесные наказания запрещены не были.

Для справки. В отсталом, ужасном тоталитарном советском государстве школьные телесные наказания были запрещены аццкими большевиками сразу после Октября 1917 года. Велась систематическая борьба с практикой домашних телесных наказаний детей родителями.



Никанор Савич о белых. Часть III

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича.

Эвакуация Ростова еще не была закончена, для этого нужно было еще три-четыре дня, и их не оказалось. Пришлось бросить много военного имущества, танки, бронепоезда, часть лазаретов. Последнее тяжело во всякой войне, но особенно в борьбе с большевиками. Рассказывали об ужасных сценах при уходе войск из Ростова. Сотни больных и раненых стрелялись, другие убегали из лазаретов, чтобы или идти с войсками, или спрятаться у обывателей. И то, и другое было почти равносильно смерти. Морозы стояли около 10 градусов, а в городе большевики все равно потом выловили всех раненых офицеров. По существу, опасность грозила преимущественно офицерам, а солдаты легко страховались заявлением: «Я был мобилизован». Таких не трогали и даже лечили. Но офицер, попавший в руки красных, был обречен на смерть. Впрочем, и красное офицерство, попадавшее в руки добровольцев, очень часто расстреливалось. Это была самая крупная и роковая политическая ошибка, именно она обрекла все наше дело на провал. Надо было уничтожать комиссаров, а не красных офицеров, которых следовало содержать на положении военнопленных. Прежде всего всех красных офицеров фактически нельзя было перестрелять, их было слишком много. Да если бы и удалось, это означало бы истребить почти всю русскую интеллигентную молодежь... При этом надо было твердо помнить, что спасение Белого движения не в подыгрывании мужику, не в задабривании эсеровской демократии, готовой все равно нам изменить при первой возможности, а в сочувствии к нашему делу красного офицерства, в соглашении с ним. …обе стороны знали превосходно, что участие офицера в операциях той или иной стороны далеко не обозначает его желания участвовать в междоусобной войне вообще, а в данных рядах в частности. Обе армии давно уже начали применять систему принудительной мобилизации не только солдат, но и офицеров.
[Читать далее]
Подъезжая к Новороссийску, можно было видеть, до какой степени пути забиты эвакуированным подвижным составом. Железнодорожное начальство, чтоб хоть как-нибудь поддержать пропускную способность дороги, сбрасывало множество пустых вагонов под откос. Но как ни велико было число вагонов, загромоздивших всю железнодорожную сеть Кубани, все же очень много их, да и всякого добра, досталось большевикам. Самое тягостное обстоятельство заключалось в том, что всякого рода интендантские склады были брошены, а в них — громадные запасы обмундирования и теплой одежды, в которой так нуждалась армия. Совершенно непонятно, почему интенданты берегли все это добро на складах, а не раздали его своевременно войскам, хотя уже и осень прошла, и зима наступила и среди войск было много обмороженных. Конечно, болезни усиливались, и армия таяла не столько от оружия врага, сколько от нераспорядительности военной администрации и малой заботливости о солдатах и офицерах. Вот один из примеров. Сыновья Кривошеина провоевали целое лето и никак не могли получить новое обмундирование, несмотря на вмешательство и просьбы отца. В конце концов, один из них отморозил себе руки и ноги. Что же было с маленькими людьми, за коих некому было заступиться? Зато вся Красная Армия теперь оделась в английское обмундирование, брошенное скупыми интендантами. Вот еще одна наша основная ошибка, гораздо более серьезная, чем редакция какого-то закона о земском самоуправлении или декларация о земле, о которых, вероятно, никто, кроме Особого Совещания и Ставки, никогда ничего не слыхал.
…год закончен, итоги подведены.
Какие убийственные итоги.
Новое правительство, наспех сформированное взамен Особого Совещания в разгар эвакуации, находилось в самом неустойчивом положении, фактически оно никакой власти не имело. Время было особливое, требовало быстрых решений и лихорадочной работы. Между тем все серьезные мероприятия требовали утверждения Деникина, который жил то в Батайске, то в Тихорецкой, то есть за сотни верст от Новороссийска. Лукомский не чувствовал за собой полного доверия Деникина, скорее наоборот, он имел основание считать, что его оставили на посту частью в силу инерции, частью потому, что пока под рукой другого кандидата еще не было. В Ставке возобладали демократические тенденции, а Лукомский был правый, притом бюрократ царского времени. Поэтому он так упорно отказывался и от премьерства, и от должности военного министра. В пути он еще раз по прямому проводу говорил с Деникиным и просил его освободить хотя бы от поста военного министра. Это было логично. Во-первых, все Военное министерство в целом провалилось, и он как военный министр был за это в известной мере ответствен. Во-вторых, Военное министерство оставалось в Екатеринодаре, а правительство переехало в Новороссийск. Оставаясь премьером, он должен был жить в Новороссийске, и тогда Военное ведомство оставалось без главы. Но Деникин его просьбу отклонил. Это дало благодарную пищу екатеринодарским газетчикам, которые буквально захлебывались, вопя и улюлюкая по поводу этого назначения. Особого Совещания не существовало, но его председатель — Лукомский — остается — ату его!
Это была проба, что дозволено; испытание нервов Деникина. На последнего в этот момент уже вели форменную облаву эсерствующие казачьи генералы с Сидориным и Келчевским во главе с целью вызвать его разрыв с прежним окружением и подчинить казачьей политике. Благодаря этому решения правительства не приводились в исполнение, повисали в воздухе и хаос не только не уменьшался, но постепенно возрастал. Он еще больше усилился, когда Деникин под давлением своего нового окружения… вдруг уволил Лукомского от должности председателя правительства с назначением главноначальствующим Новороссийской области. Правда, по старой памяти Лукомский продолжал участвовать в заседаниях правительства и даже председательствовать, но престиж правительства, оставшегося совсем без главы, пал еще ниже, и никто его уже ни в грош не ставил. Да по существу, и подвластной территории, кроме города Новороссийска, уже не имелось. Область была почти отрезана бесчисленными шайками зеленых; Ставропольская губерния отделена враждебной Кубанью, и сноситься с ней не было возможности. Что же касается Одессы и Крыма — то они стали вотчиной генерала Шиллинга, который знать не хотел никакого правительства. Он подпал под влияние демагогов и своего распущенного штаба, очень мало заботился об обороне своей территории, но зато пустился законодательствовать в демократическом духе. Особенно много осложнений причиняли его распоряжения в деле пароходных сообщений на Черном море. В Новороссийске во главе морского транспорта был поставлен Ермаков, человек ловкий и энергичный, непосредственно подчиненный Лукомскому. В его подчинении находился весь транспорт морского ведомства и частные пароходы, обслуживавшие сообщение на Азовском и Черном морях. Это было тем более необходимо, что угля имелось очень мало. Тут сказалось управление бывшего начальника Министерства торговли и промышленности Лебедева, а равно непредусмотрительность морского ведомства. К началу зимы, ко времени замерзания Азовского моря, ни в одном из портов угля не было, а между тем, по нашим сведениям, большевикам досталось от 100 до 120 миллионов пудов. Месячный расход угля для нужд нашего транспортного флота исчислялся в миллион пудов, а ко времени падения Мариуполя наши запасы составляли всего несколько сот тысяч пудов. Ясно, что надо было беречь уголь и назначать рейсы с величайшей осторожностью, так как уголь приходилось покупать за границей на валюту, которой было так мало. Нужно было так комбинировать расписание, чтобы пароходы по возможности скорее совершали рейсы, разгрузку и погрузку, не стояли бы в портах, зря тратя уголь на поддержание паров в котлах, на отопление и освещение. Между тем всякий пароход, зашедший в Одессу, немедленно там задерживался по распоряжению местного штаба и оставался в порту в ожидании эвакуации, на чем было сосредоточено все внимание власти. В результате пароходы постепенно сжигали, стоя на якоре, весь свой запас топлива и делались неспособными выйти в море. Несмотря на самые настойчивые требования правительства прекратить это безобразие, Шиллинг вел свою линию, и в результате целый ряд судов вышел из строя...
Ясно, что генералы относились с полным пренебрежением к правительству, что сам Деникин не доверял ни отдельным своим министрам, ни всему правительству, им назначенному, наконец, что по отношению к подчиненным ему генералам Главком проявлял известную слабость и не хотел или не мог заставить их относиться с уважением к закону и распоряжениям власти. Очевидно, разложение уже коснулось верхов нашей организации. Ненормальность положения правительства была столь очевидной, что все мы, бывшие члены Особого Совещания и члены нового правительства, единогласно решили послать к Деникину депутацию, чтоб выяснить положение и узнать, что он, собственно, хочет.
…свидание с Деникиным произвело на меня гнетущее впечатление. Это был человек сломленный, неврастеник, живущий иллюзиями. Он говорил о возможности самоубийства в случае попытки его арестовать, что показывало его настроение. Приходилось признать, что верхи армии побеждены…
По приезде в Новороссийск мы сделали доклад правительству, и с этого момента вряд ли у кого осталась хоть искра иллюзии. Все осознали неизбежность эвакуации и начали к ней готовиться. Немедленно вступили в сношения с иностранными консулами для обеспечения виз тем, кто решится эвакуироваться за границу. Затем начали подготовлять базу в Крыму, кое-что туда заблаговременно отправлять. Однако генерал Шиллинг обратился к правительству с просьбой прекратить всякие отправки в Крым, так как за последствия он не может поручиться. Тогда правительство начало настаивать на смене генерала, который настолько потерял дух, что не ручается более за Крым, которому никакой серьезный противник не угрожал и который был нашим последним убежищем. До нас дошли сведения, что подчиненные Шиллингу генералы в Крыму ссорятся между собой, а про Слащова рассказывали, что он пьет и притом кокаинист, его приказы порой поражали свой экстравагантностью. И Лукомский дал о нем неважный отзыв. Поэтому перед Деникиным был возбужден вопрос о смене командования в Крыму. Ни на одно из этих представлений ответа не последовало. Еще раньше мы настаивали на назначение в Крым Врангеля, но это не встретило сочувствия... А в это время, действительно, Врангелю была поручена эта эвакуация, и не мудрено, что он будировал. Впоследствии на этой струне старались играть и от ряда генералов к нему засылали послов с предложением взять в свои руки полноту власти. Слухи об этом, видимо, доходили до союзников, по крайней мере англичане дали понять Врангелю, что всякий насильственный переворот может быть опасностью для снабжения армии. Врангель решил разрубить узел одним ударом и написал Деникину письмо, в котором, указывая на существование слухов о перемене высшего командования, решительно заверял, что он против этой авантюры и до конца будет лоялен к тому, кого добровольно признал своим вождем. Этим письмом он себя морально связал, но подозрительности Ставки не уничтожил. Как бы то ни было, никакого назначения Врангель не получил. Его вынужденная праздность, явная опала со стороны Ставки, потерявшей всякую популярность, долго еще смущали строевых военных и моряков. Все видели нарастающий развал, видели неспособность начальников, занимавших ответственные должности, и не хотели мириться с вынужденною праздностью самого популярного начальника.
А положение становилось все более грозным, все понимали, что вопрос шел о голове каждого из участников Белого движения. Особенно прискорбные вести шли из Одессы. Никто там будто бы не думал об обороне, все считали нашу ставку битой и каждый думал только о себе. Задолго до сдачи Одессы английский генерал Киз, прекрасно осведомленный, пришел в Управление продовольствием и заявил при мне Кривошеину, что из Одессы англичане никого не будут эвакуировать, так как они морально обязаны заботиться о тех, кто борется, но не о тех, кто ворует. При этом он рассказал, что согласно донесениям их агентов, Одесса будет скоро брошена без борьбы, поскольку личный состав штаба там так проворовался, что только быстрая сдача города может спасти этих людей от суда. Такое тяжкое обвинение, брошенное официальным представителем союзников, не могло быть оставлено без внимания, и на другой же день я об этом разговоре доложил правительству. На это Лукомский сообщил, что Киз был у него и рассказал то же самое. Этот разговор Лукомский передал по телеграфу в Ставку. Но никакого впечатления все это на Ставку не произвело, там не поверили. К сожалению, события подтвердили, что Киз был прав, Одесса была брошена без боя. Этот случай характеризует глубокое недоверие Деникина к правительству, им назначенному, и пренебрежение к гражданской власти...
Сдача Одессы была явным преступлением... Свидетели эвакуации рассказывали ужасные подробности о том, что происходило в момент очищения города. Поведение властей будто бы было ниже всякой критики, и возмущение офицерства и публики не имело границ. Говорили, что Шиллинг заблаговременно перебрался на пароход, стоящий на рейде вне всякой опасности. Этот пароход ушел с рейда последним, что дало-де генералу возможность донести, что он эвакуировался последним. Учитывая общее возмущение, правительство настаивало перед Деникиным на расследовании этого вопиющего дела и на необходимости временно впредь до окончания следствия отстранить от власти Шиллинга. На это последовала форменная канцелярская отписка, что-де назначена сенаторская ревизия под председательством генерала Макаренко. По существу это была отписка или насмешка. Генерал Макаренко, член военного суда, человек, зависящий от военной власти, да еще в местности, находившейся на военном положении, должен произвести сенаторскую ревизию? Притом обвиняемый является высшей военной властью, которая может по условиям гражданской войны повесить в любой момент следователя без суда и следствия. Наконец, мы хорошо знали, что этот самый Макаренко производил следствие по делу Мясоедова еще до войны, когда он ограничился допросом Сухомлинова и донес, что все обстоит благополучно. Можно было заранее сказать, что из этой ревизии ничего не выйдет.
Наступала агония Добровольческой армии на Северном Кавказе. Вместе с тем началась ликвидация аппарата, обслуживавшего тыл армии. В это время я уже получил согласие Деникина на просьбу об отставке и стал свободным наблюдателем происходившей трагедии... В одном из последних заседаний правительства, в котором участвовал Кривошеин, он выступил и сказал, что… считает себя вправе внести следующее предложение. Очевидно, нынешнему составу правительства и бывшим членам Особого Совещания придется эмигрировать, так как при демократической власти им здесь оставаться нельзя. А раз это так, то им придется бедствовать за границей. Между тем они посвятили много труда делу Добрармии, и было бы справедливо дать им на первое время по тысяче или две фунтов стерлингов. Предложение было принято...
В этот период мысли всех в Новороссийске были сосредоточены на одном: как эвакуировать себя и семьи, чем обеспечить свое существование хоть на первое время. Даже среди лиц, составлявших то, что оставалось от правительства, постоянно шли разговоры на эту тему, тем более была понятна и простительна нервность маленьких людей, которые справедливо считали, что о них никто не позаботится, если они сами себя не устроят. Правда, в порту было много пароходов под всякими флагами, но переезд на них стоил очень дорого, обязательно в иностранной валюте, а заработать ее честным образом было невозможно. Поэтому среди служащих нашлось известное число элементов, которые, видя общую разруху, стремились обеспечить себя всякими средствами. В последнее время, когда я был уже частным человеком, пришлось видеть форменную вакханалию спекуляции и злоупотреблений, которым предавались некоторые служащие.
Больше всего злоупотреблений было с выдачей разрешений на вывоз сырья. Спекулянты вступали в соглашения со служащими и устраивали свои дела с выгодой для себя и в ущерб казне...
В Новороссийске было много военного тылового элемента, людей полубольных-полусимулянтов, разных земгусаров и штабных, отсиживавшихся в канцеляриях Таганрога, Ростова и Екатеринодара, а теперь заполнивших нашу базу. Они знали, что Ставка издала суровые приказы, запрещающие отъезд за границу мужчинам, не достигшим определенного возраста или не получившим надлежащей «категории». И вот вся эта масса бросилась добывать себе «категории». В Новороссийске создалась комиссия доктора Бензелевича, бывшего помощника Шереметева, которая скоро прославилась тем, что легко давала свидетельства на нужную «категорию». Чиновники и военные повалили туда валом.
Незадолго до оставления Екатеринодара… в Крыму разыгрались события, которые привели к отставке Лукомского, Врангеля, командующего флотом адмирала Ненюкова и его начальника штаба Бубнова. Я уже ранее говорил о страшном негодовании, охватившем офицерскую среду при известии об условиях оставления Одессы. В Крыму это настроение вылилось в открытый протест. В то время Врангель переехал в Севастополь и сидел без дела. Генералы Слащов и Смирнов ссорились между собой и постоянно препирались. Среди гарнизона Симферополя, по-видимому, не без ведома близких к Слащову лиц начался открытый протест против Смирнова. Во главе протестантов встал авантюрист капитан Орлов, мало заслуживающий доверия, репутация его была не блестящая. К этому движению присоединились и другие протестанты, число коих ежечасно росло. Из Севастополя была послана офицерская рота с Май-Маевским во главе с приказанием арестовать протестантов. Когда отряд прибыл в Симферополь, офицеры сообщили Орлову, что, если он прикажет, они немедленно расстреляют Май-Маевского. Орлов ограничился тем, что арестовал генерала, а сам со своими соумышленниками пошел в Алушту. Он требовал от властей введения более строгой дисциплины, правильного снабжения армии и ответственности высших чинов.
Все это было несерьезно, наивно и беспочвенно, а потому обречено заранее на провал, но это было первое открытое возмущение офицеров, притом пользовавшееся нескрываемым сочувствием остальных. Это было ярким показателем разложения армии и падения престижа высшего командования... Из Ставки было послано приказание ликвидировать повстанцев во что бы то ни стало. Последние между тем двинулись походным порядком на Ялту. Им навстречу выступил генерал Покровский, незадолго пред тем уволенный от командования по требованию кубанцев. Он собрал в Ялте до 500 человек: государственную стражу, офицерскую команду и местную самооборону из гимназистов и прочей молодежи. На полпути отряды встретились, причем Орлов, взяв под козырек, стал убеждать Покровского не драться, а присоединиться к его справедливым требованиям. Покровский разгорячился, начал кричать, требуя сдачи оружия и угрожая расстрелом. Тогда Орлов сказал: «В таком случае я вынужден вас арестовать, так как ваши в меня стрелять не будут, а мои вас арестуют». После этого он отдал приказ об аресте Покровского, что и было немедленно исполнено, а отряд Покровского присоединился к Орлову и с криками «ура» пошел за ним. Навстречу им вскоре вышел морской десант, прибывший в Ялту на «Колхиде» и состоящий из офицеров и гардемаринов. Орлов свел свой отряд с шоссе, расположил его по обеим сторонам и, когда моряки втянулись в ловушку и оказались окруженными, предложил им вступить в переговоры. Он объяснил цель движения, убеждал не проливать зря кровь, а мирно сесть на «Колхиду» и идти назад в Севастополь. Моряки это предложение приняли с радостью. В Ялте Орлов задержался для печатания прокламаций к севастопольскому гарнизону. Лукомский, бывший в этот момент в Севастополе, говорил мне потом, что если бы Орлов не задержался в Ялте, а прямо пошел бы на Севастополь, он непременно взял бы город, так как все офицерство было на его стороне. Однако Орлов не рискнул на этот шаг и, чувствуя, что у него нет определенной идеологии, решил использовать популярность Врангеля и потребовал смены Шиллинга и назначения Врангеля на его место. В ответ на это Врангель, находившийся в Севастополе, обратился к Орлову с открытым письмом, в котором указывал, что примет командование только по приказу Деникина... В заключение он призывал Орлова и его офицеров… повиноваться начальству и загладить свою вину. Вся идеология восстания была опрокинута этим письмом, и молодежь опомнилась. Орлову пришлось подчиниться и начать переговоры. В результате всех протестантов отправили на фронт, так как власти искали компромисса, будучи перепуганы и не чувствуя за собой физической силы. Дело было замято, но оно показало глубину падения авторитета власти Деникина. Впрочем, это было тыловое офицерство, вконец разболтавшееся, особенно в Крыму. Но и строевые им сочувствовали, особенно моряки.
Орловская история имела свое продолжение в верхах военных сфер. Рассказывали, что высшие чины флота, обсудив положение, посоветовали Шиллингу уйти добровольно и передать власть более энергичному генералу, хотя бы Врангелю. Шиллинг, бывший в этот момент в Феодосии, обиделся, подозвал к прямому проводу Лукомского и передал последнему, что за власть не держится и готов уйти, если Деникин согласится. Эти частного характера разговоры были переданы Деникину не совсем точно, почему Лукомский предложил Шиллингу доложить Деникину, что высшие морские чины посоветовали ему сложить власть. Через несколько часов Шиллинг опять вызвал Лукомского и передал, что Деникин приказал ему остаться на посту и потому он просит его передать Врангелю приказание немедленно выехать из пределов Крыма. Лукомский решительно отказался передавать это приказание. Он заявил, что, будучи по своему положению старшим, он не обязан передавать приказания младшего... Шиллинг что-то донес Деникину, который тотчас уволил от должностей командующего флотом Ненюкова, начальника его штаба Бубнова, генерала Врангеля и самого Лукомского. На место Лукомского главноначальствующим был назначен генерал Макавеев… о котором за время его короткого пребывания у власти сложилось мнение как о неудачном и безвольном администраторе. Шиллинг не удовольствовался своей победой и продолжал настаивать на высылке Врангеля. Деникин его поддержал, и Врангель получил через английского адмирала предложение немедленно покинуть Крым. Эта поддержка ненавидимого всеми начальника вооружила против Деникина офицерскую среду в Крыму. Такое же падение престижа Деникина наблюдалось и у нас в Новороссийске. Мне приходилось слышать, как офицеры грозили, что в случае отхода на Крым они туда Деникина не пустят. Во всяком случае, эта необъяснимая слабость Ставки к Шиллингу создала ей множество врагов. Особенно сильно было негодование на Романовского, влиянию коего приписывали постоянную травлю Врангеля. В этот момент положение наше было почти безнадежно, но катастрофа еще не вполне реализовалась. И Деникин, и особенно Романовский еще могли уйти мирно, с честью, передав власть в руки лиц, менее чем они надломленных морально. Во всяком случае, они избегли бы того, что логически и неизбежно назревало: вынужденный отказ от власти Деникина и насильственная смерть Романовского, павшего от пули какого-то изувера-фанатика.
Последние дни пребывания в Новороссийске оставили по себе какое-то жуткое и сумбурное впечатление.
Дела на фронте шли очень плохо, решительное сражение было проиграно. И демократы, еще недавно добивавшиеся во что бы то ни было власти, теперь стали задумываться ее брать.
Через немного дней я пришел на пароход «Русь» присутствовать на молебне перед отплытием и с удивлением увидел среди уезжающих Львова. Я спросил его: «Как, вы уже уезжаете, а еще три дня назад говорили о необходимости оставаться до конца». У него лицо приняло жалкое выражение, он, видимо, в душе мучился и страдал, стараясь объяснить, по каким высоким мотивам он едет. Но дело было проще. Он человек семейный и без средств, а тут редкий случай перебраться на берега Босфора на казенном пароходе и за казенный счет. Впрочем, через неделю под влиянием известий с фронта и ухудшения положения в Новороссийске стремление к «драпанью», как тогда говорили, стало всеобщим... Новый главноначальствующий никакого авторитета не имел, его просто не слушались. В городе образовалась своя самочинная офицерская власть, своя организация, которую называли «офицерский совдеп». Скоро она дала почувствовать, что она сила в городе и что с ней надо считаться. Нижние чины, зная, что большевики приближаются, уходили в горы, образуя там отряды зеленых. Среди них стали появляться и офицеры, не желавшие больше воевать и рисковать жизнью без надежды на успех. Зеленые жили в горах около самого Новороссийска, вступали в связь, между собою, образуя крупные отряды, которые начали захватывать сперва селения, а потом и города, в которых образовывали мелкие республики и считали себя в войне с добровольцами. Росту зеленого движения сильно способствовали сами власти. Они начали производить мобилизации в момент, когда успехи красных вселили уверенность в проигрыше дела Добрармии. Естественно, только малый процент попадал в наши ряды, большинство уходило в горы. Сознавая трудность борьбы с этим явлением, власти местами вступали в соглашения с зелеными. Так, Туапсе-Армавирская железная дорога долгое время охранялась нанятыми отрядами зеленых, и только перед самым приходом большевиков эта охрана нарушила договор и начала грабить... Посылали против зеленых кубанцев, но эти немедленно переходили на сторону противника, в лучшем случае заключали с ним договор о нейтралитете. Зеленые выставляли своим лозунгом — «долой войну», а казакам и крестьянам война надоела до отвращения. …все стремилось перекраситься в зеленую краску, это стремление захватило и часть тылового офицерства, которое и было тыловым потому, что не желало драться. Переход в зеленые давал возможность в будущем перейти и в Красную Армию, и просто отсидеться, и мирно рассосаться после прекращения военных действий. Но несравненно большая часть стремилась обеспечить себе возможность эвакуироваться. Составлялись группы, которые захватывали то или иное каботажное судно силою, ставили на нем караул и держали его наготове, чтоб при первой вести об эвакуации сесть на него и уйти в море. Так, за два дня до отъезда я слышал от полковника, которого хорошо знал, что он состоит в группе офицеров с генералом во главе, которая захватила моторную шхуну товарищества «Океан», держит ее под караулом и предполагает на ней в нужный момент уйти в Батум... Перед самым моим отъездом Деникин прислал отряд марковцев для защиты Новороссийска. Эти люди внесли новую панику. Их пикеты начали останавливать прохожих на улицах, отбирать паспорта, бумажники, документы, говоря: придите завтра в такой-то взвод, вас там зачислят рядовым. Публика взвыла, но, конечно, никто не шел за своими вещами из страха быть зачисленными в солдаты. Конечно, надо признать, что в Новороссийске всегда, а в это время в особенности, было много тылового элемента, здорового и краснощекого. Видимо, все они получили свои категории очень давно и основательно от них излечились. Теперь в ожидании эвакуации они имели в кармане заграничные паспорта со всеми визами или свидетельства о командировках, которые так щедро друг другу выдавали. Такие не жаловались, ставили крест на пропавших документах и начинали вновь ловчиться. Дня через три некоторых из них я увидел на борту парохода, уходившего в Константинополь.
Последовавшая в Константинополе трагическая кончина Романовского была логическим финалом этой фазы войны. Армия давно глухо волновалась. Офицерство, на которое главным образом опирался Деникин, давно ненавидело Романовского, приписывая его влиянию все беды. Его лично считали честным и умным человеком, но не талантливым военным и крайне властолюбивым. Ему приписывали, что он будто бы отдалял и ссорил Деникина с более талантливыми генералами, в первую очередь с Врангелем. Наконец, ему же приписывали сближение с демократическим казачеством и заигрывание с эсерством, с Верховным кругом, а также передачу командования Сидорину и Келчевскому, которым донская рубашка была ближе к телу, чем общее дело. Увольнение Врангеля в самый критический момент переполнило чашу, так как этот факт приписывали исключительно влиянию Романовского, и мне много раз приходилось слышать, как его называли «несчастием армии»... Отчаяние и возмущение офицерства должно было найти выход, и оно вылилось в ненависть к Романовскому. Такова общая схема решительного поражения, понесенного Добровольческой армией. Общее мнение прессы и политических кругов давно решило, что причиною поражения является ошибочная внутренняя политика. Такого же мнения держался сам Деникин, когда я его видел...
Конечно, нельзя отрицать множества промахов, ошибок и, быть может, преступлений гражданской власти, нельзя не признать, что самая организация нашей власти была ошибочна, быть может, нужны были другие люди, другая система. Все это возможно, но все же главная причина поражения — это слабость нашей военной организации...
Лично у меня с Романовским были хорошие отношения, но сойтись с ним я не мог. Я считал его властолюбивым и слишком самоуверенным человеком, который упрямо проводит свою линию не только в стратегии, но и в политике, в которой он к тому же не был достаточно осведомлен. Общая линия его политического миросозерцания была чужда и враждебна моей психологии, от нее веяло перепевами «Русских Ведомостей», принятыми на веру как новое Евангелие. Он называл себя монархистом... Романовский не был партийным кадетом, к тому же он был солдат и должен был чувствовать пульс армии и сознавать, насколько облегчилась бы победа над большевиками, если бы над армией был поднят всем понятный и популярный флаг. Впрочем, это был период удивительного разброда и шатания мысли даже у самых умных людей. Так, однажды во время спора в ответ на мое утверждение о неизбежности смены большевиков единоличной властью монарха я от двух членов Особого Совещания услышал лишь возражения против возможных кандидатов на престол из представителей династии, после чего один из них полушутя-полусерьезно сказал, что после французской революции монархия пришла в лице Наполеона I, почему бы у нас не быть Антону I. Возможно, что такие мысли роились и в других близких Деникину головах. Среди его окружения были лица левокадетского настроения. Они, конечно, предпочли бы установление республиканского строя, а в случае неизбежности возвращения к монархическому образу правления склонялись в сторону бонапартизма. Уж очень они, воспитанные на левокадетской прессе, привыкли ненавидеть старый строй, так тесно связанный с династией Романовых.