July 25th, 2020

Генерал Махров о белых. Часть III

Из книги Петра Семеновича Махрова «В белой армии генерала Деникина».

На Кавказском театре Донская армия находилась в стадии крайнего разложения и с каждым днем делалась все более и более небоеспособной. Добровольческий корпус, зараженный общей болезнью, стремился в тыл...
Во внутренней жизни обоих театров царила смута, выражавшаяся в интриганстве, политиканстве, стремлении честолюбцев вырвать власть из рук генерала Деникина. Экономически оба театра, в большей степени Кавказский, были в состоянии разрухи. Добровольческих денег население не принимало. В тылу Кавказского театра бесчинствовали разные отряды зеленых и отвлекали с фронта войска, посланные для обеспечения безопасности дорог и поддержания порядка. Правительство Юга находилось в прострации, а Кубанское готово было вступить в соглашение с большевиками. Единственным аппаратом, который был еще способен служить, оставалась Ставка Главнокомандующего, но и ее деятельность вследствие разрухи правительственных учреждений в тылу и прорыва связи на фронте часто была тем, что в механике называется «свободный ход колеса».
[Читать далее]
…в вагон ввалился почтенный генерал, которого я знал еще в мирное время, когда он служил в 34-й пехотной дивизии, Генерального штаба генерал-лейтенант Кортацци. Он обратился ко мне с просьбой дать распоряжение о том, чтобы дежурный генерал Ставки обменял ему несколько сот тысяч добровольческих рублей на донские. Он торопился уехать за границу и обменивал русские денежные знаки на иностранную валюту по курсу 1 фунт за 10 тыс. донских рублей... Другой случай был более неприятный. Ко мне вошел Генерального штаба генерал Языков... Передо мной стоял генерал в солдатской распахнутой шинели, из кармана которой торчала бутылка водки. От него пахло спиртным. И этот, прежде не пивший, в прошлом корректный и элегантный офицер заплетающимся языком просил меня разрешить ему в кресле моего кабинета сидя поспать.
Пароход был переполнен беженцами…
Вскоре на корабле обнаружились тифозные больные. Многие из них подолгу лежали в коридорах и на палубе вповалку вместе со здоровыми. Общество пассажиров было самое разнообразное по своему воспитанию, образованию и мировоззрению. Люди бывшего привилегированного класса никак не могли забыть свои старые привычки и проявляли неудовольствие. У уборных и крана с кипятком с утра и до ночи стояли очереди. Здесь происходили всевозможные недоразумения комического и трагичного характера. «Однажды,— говорила жена, — я стояла у уборной с Лялей… Вдруг предо мной встала высокого роста грузная пожилая дама. Я заметила, что раньше заняла место. Она отошла назад и своей соседке вызывающе громко сказала: «Это безобразие, мне делают замечания, мне — жене генерала Хабалова!»
Генерал Хабалов, которого я лично знал, был последним командующим войсками Петроградского военного округа до революции. Тоже высокий, грузный, почтенных лет, он был очень симпатичным человеком, примирившимся с судьбой. Генерал Хабалов был в полном подчинении у своей жены, выполняя обязанности ее горничной.
Когда на другой день моя жена пошла к буфетчику, чтобы купить суп для дочери, заболевшей желудком, тот ответил, что у него можно покупать еду только за франки. На русском пароходе русские деньги уже не принимались!..
Пароход шел под очень большим креном. Моя жена спросила одного бравого матроса, не опасно ли это. Он ответил: «Конечно, сударыня, это непорядок. Будет буря — все может случиться. Но если и пойдем на дно, некого жалеть. Посмотрите, кого везем — ведь это ненужный сор для России»…
Перед пересадкой пассажиров с корабля на поезд, следовавший в Сербию, греческая администрация приказала всем сойти на берег и отправиться в баню. Там женщины и дети разделись, чтобы помыться, но через полчаса им заявили, что горячей воды нет, чтобы они одевались и отправлялись в поданный поезд, состоявший из товарных вагонов, в которых не было даже соломы на полу.
...
…в Севастополе было много транспортных средств и судов. Тщетно генерал Деникин посылал грозные телеграммы Командующему флотом о подаче всех судов в Новороссийск. Ответ всегда был один: «Суда есть, но нет угля» или «Суда требуют ремонта, выйти в море не могут».
Флотское командование продолжало вести себя в том же духе, как и в печальные дни трех эвакуаций Одессы. Потом стало известно, что уголь был, но морское ведомство его берегло для себя, так как моряки не надеялись, что Слащов удержит Крым...
Несмотря на то, что город был полон народу, для погрузки снарядов и артиллерийского имущества грузчиков не оказалось. Тогда генерал Кирей… оповестил о призыве грузчиков, обещая каждому, кто погрузит 100 пудов снарядов в определенный срок, обеспечить место на пароходе... В ряды грузчиков пошли офицеры, числившиеся больными и подлежащие эвакуации как непригодные для службы в строю.
…только железная рука Кутепова поддерживала порядок, не допуская повального бегства в тыл. Надо заметить, что почти в каждой войсковой части корпуса Кутепова были принадлежавшие ей поезда, загруженные продовольствием, оружием и всякими другими товарами. Не рассчитывая на интендантство, командиры частей при отступлении заботились о своих людях, предусмотрительно подбирая все на брошенных складах и в разгромленных магазинах. Теперь корпус был озабочен тем, как бы быстрее продвинуть эти поезда дальше в тыл за Кубань, а потом на Новороссийск.
3 марта в Екатеринодаре Верховный Kpyг Дона, Кубани и Терека для улучшения военно-политического положения, которое становилось чрезвычайно грозным, не нашел ничего лучшего, как вынести такое постановление:
1. Считать соглашение с генералом Деникиным в деле организации Южно-Русской власти не состоявшимся.
2. Освободить атаманов и правительство от всех обязательств, связанных с указанным соглашением.
3. Изъять немедленно войска Дона, Кубани и Терека из подчинения генералу Деникину в оперативном отношении.
4. Немедленно приступить совместно с атаманами и правительствами к организации обороны наших краев Дона, Кубани и Терека « прилегающих к ним областей.
5. Немедленно приступить к организации союзной власти на основах постановлений Верховного Круга от 12 января 1920 года (т. е. на принципах парламентаризма).
В этот день генерал Сидорин объявил город Екатеринодар на осадном положении и назначил генерала Гандурина начальником гарнизона.
Отношения между Донской армией и Добровольческим корпусом к этому времени настолько обострились, что Главнокомандующий счел необходимым отдать приказ о выведении корпуса Кутепова из оперативного подчинения командующему Донской армией генералу Сидорину.
На фронте ни о каком психологическом переломе не приходилось и думать. Донская армия была в последней стадии разложения. Боевые приказы начальников уже не исполнялись. Кубанцы игнорировали директивы Ставки и были небоеспособны...
Нужно было смирить бездельничающих и политиканствующих дезертиров-офицеров, заставить их встать в строй...
Для установления порядка в Новороссийске, где главную роль в безобразиях, пьянстве и даже грабежах играли дезертиры-офицеры, Главнокомандующий вызвал из Добровольческого корпуса надежные части и отдал приказ, чтобы все офицеры, находившиеся в Новороссийске, немедленно зарегистрировались, чтобы впоследствии поставить их в строй. В своем приказе генерал Деникин заявлял, что только зарегистрировавшиеся офицеры могут рассчитывать на посадку на корабли. Прочие будут предоставлены судьбе. Этим же приказом были установлены военно-полевые суды для привлечения и ответственности всех нарушителей порядка и дисциплины.
После этого приказа был такой случай: числа 9-го или 7-го ко мне в вагон явился высокий, здоровый Кубанского войска подхорунжий Калюжный и доложил: «Ваше Превосходительство, я Вам принес мешок с деньгами. Мы арестовали бандитов, грабивших грузинское консульство, что прикажете с ними делать?» Бандитами оказались два офицера и один студент. Их обезоружил и задержал подхорунжий Калюжный с двумя донскими казаками, случайно проходивший мимо грузинского консульства и услышавший крики о помощи. В мешке с деньгами оказались главным образом денежные знаки царского времени и советские. Я приказал Калюжному отвести арестованных к коменданту главной квартиры. Они в тот же день были переданы комендантом Ставки военно-полевому суду. Арестованные офицеры оказались незарегистрированными дезертирами.
Главнокомандующий издал директиву, на основании которой правый участок реки от верховий до Ворыковской переправы ниже Екатеринодара должен был обороняться Донской армией, а дальше до устья Кубани — Добровольческим корпусом, который был изъят из оперативного подчинения генералу Сидорину и поступил в непосредственное подчинение Главнокомандующему...
Эта мера была вызвана взаимной враждебностью донских казаков и добровольцев и натянутыми отношениями между Сидориным и Кутеповым... Взять что-либо из Донской армии было бессмысленным, так как не было надежды, что донцы будут исполнять приказы. Наконец, это повлекло бы за собой нарекания со стороны Сидорина.
Сидорин требовал, чтобы из Новороссийска первой была эвакуирована Донская дивизия. Это было бы доказательством для донцов, что они не будут брошены на побережье. Далее Келчевский доложил, что от штаба Донской армии в Новороссийск будет прислано особое представительство для наблюдения за эвакуацией и охраны интересов донцов с правом доклада непосредственно Главнокомандующему.
Генерал Деникин нахмурился и сказал:
— Что это, контроль?
— Нет, не контроль. Мы хотим, чтобы Вы были хорошо осведомлены, так как нам известно, что Вам доклады представляются в искаженном виде, — ответил Келчевский. Этот разговор произвел на меня неприятное впечатление.
Простившись с Главнокомандующим, Келчевский вышел из вагона... Провожая его, я сказал:
За что Вы так облаяли наш штаб? Ведь и я делаю доклады Главнокомандующему и никогда их не искажаю.
Келчевский возразил:
— Деникин отлично понял, что это относится к его «княжатам» Кутепову и Достовалову. Сидорин очень озабочен тем, что все корабли будут предоставлены для эвакуации «цветным войскам», а казаки будут брошены на произвол судьбы.
Анапа была занята большевиками, путь на Тамань — отрезан. Генерал Кутепов не исполнил директиву Главнокомандующего от 7 марта, в которой было указано теперь же частью сил занять Таманский полуостров и прикрыть северную дорогу, начиная от Темрюка. Это не было похоже на генерала Кутепова, человека долга, исполнительного и дисциплинированного. В первый раз в своей военной карьере он изменил себе.
Начальник английской военной миссии генерал Хольман был очень озабочен создавшимся положением на фронте и в Новороссийске. Кроме хлопот о скорейшей подаче транспорта для эвакуации, он зорко следил за тем, что происходило в Новороссийске. Еще 8 марта он зашел ко мне и взволнованно сказал: «Генерал, Вы долго думаете оставаться с вашим штабом здесь, у пристани? Вы дождетесь того, что если не сегодня, то завтра всех сбросят в море. Я лично не могу этого сделать, но прошу Вас предупредить генерала Романовского, что его решили убить добровольцы. Я удивляюсь Вашей неосведомленности — ведь готовится переворот».
Офицеры штаба, действительно, мне говорили об этих слухах, и некоторые доверительно называли имя Кутепова, в пользу которого что-то затевалось.
Нужна была боевая сила, которая хоть на несколько дней могла бы задержать наступление противника. Единственные, на кого мог рассчитывать еще генерал Деникин, были добровольцы, но и они были измучены, ведь с 10 февраля на них лежала вся тяжесть боев при отступлении на Кубань, казаки же не хотели сражаться. Теперь к Новороссийску катилась не Донская армия, а толпы вооруженных донских казаков только с одним стремлением — уйти, скорее уйти, куда угодно уйти, лишь бы подальше от большевиков. Положение генерала Сидорина было ужасное. Он и его начальник штаба генерал Келчевский делали невероятные усилия, чтобы восстановить порядок, но были бессильны.
Генерал Деникин, обратившись к Сидорину, сказал приблизительно следующее:
— Обстановка, как Вы знаете, серьезная. Противник уже подходит к Абрау-Дюрсо. Наши арьергарды оказывают слабое сопротивление Судов на рейде мало. Правда, англичане обещали, что вот-вот должны прибыть четыре корабля. Но мы должны рассчитывать на худшее и иметь в виду, что можем вывести только всех боеспособных и тех, кому грозит неминуемая расправа большевиков. Скажите мне, сколько у вас офицеров, которых нужно вывезти.
Сидорин ответил:
— Около пяти тысяч.
— Ну, с этим мы справимся, а вот все части Донской армии, конечно, погрузить будет трудно, особенно, если своевременно не подойдут транспорты.
Сидорин вспыхнул и с горячностью возразил:
— Но почему же пароходы занимаются добровольцами? Следуя к Вам, я лично видел добровольческие караулы у пароходов...
Вскоре в Новороссийск прибыл штаб Донской армии. Сидорин и Келчевский, ознакомленные комиссией Донской армии с генералом Майделем во главе о том, что все суда, стоявшие у пристани, заняты караулами добровольцев, явились к генералу Романовскому и с раздражением стали упрекать его за то, что транспорты в первую голову уже распределены между частями Добровольческого корпуса. Особенно взволнован и неприлично резок был генерал Сидорин… Сидорин, обсуждая вопрос о распределении судов, позволил себе настолько грубо говорить с Главнокомандующим, что Деникин, не закончив завтрака, встал из-за стола и ушел к себе в поезд...
На рассвете 13-го стало известно, что в город хлынула волна донских беженцев с калмыцкими таборами, затопившими цементную пристань. За ними следовали другие, заполняя город. С фронта доносили, что арьергард добровольцев — Алексеевская дивизия и часть корниловцев — изнемогают под натиском противника, а партизанская Донская дивизия уже потеряла всякую способность к сопротивлению. Генерал Деникин приказал Сидорину выдвинуть на фронт бригаду учебной команды донцов, состоявшую из юнкеров, стрелков и пулеметчиков. Эта часть была чем-то вроде «гвардии» Донской армии, на нее можно было надеяться. Однако по неизвестным причинам Сидорин этого не исполнил и возложил задачу на партизанскую дивизию, уже неудержимо катившуюся к Новороссийску.
Утром явился к Главнокомандующему начальник обороны Новороссийска генерал Кутепов и доложил, что моральное состояние его войск таково, что ночью придется покинуть город...
Между тем в Новороссийске находилось около ста тысяч бойцов. Естественные преграды, окружавшие Новороссийск, превращали его как бы в готовую крепость, нужна была только сила духа в войсках и дисциплина. Но, увы! Ни того, ни другого уже не существовало. Все толпились у пристани, в смятении поджидая пароходы. Стоило только на горизонте появиться силуэту корабля, как толпы казаков и добровольцев приходили в волнение и готовились один другого опередить, чтобы захватить транспорт. Генерал Кутепов принял на пристани чрезвычайные меры для поддержания порядка, а генерал Хольман выслал танки и шотландские патрули с пулеметами.
...
Несмотря на то, что Сидорину Главнокомандующий дал накануне вечером все исчерпывающие указания относительно распределения судов и эвакуации, днем 19-го к генералу Деникину явилась контрольная донская миссия во главе с генералом Майделем. Майдель жаловался генералу Деникину на то, что все транспортные суда захвачены добровольцами, а донцы брошены на произвол судьбы. Генерал Деникин ответил: «Господа, разве было бы справедливо, если бы корабли в первую очередь были предоставлены тем, кто не желал сражаться, а добровольцы прикрывали бы их посадку на суда. Тем не менее я делаю все возможное, чтобы вывезти и донцов». Комиссия к этим словам Главнокомандующего отнеслась спокойно, так как Майдель был человеком умным и понимал, что слова Деникина действительно справедливы.
Но не таким был Сидорин. Когда к пристани подошел корабль, предназначенный Кутеповым для погрузки отходивших с боями арьергардов Корниловской и Алексеевской дивизий, он был сразу занят караулами добровольцев. Сидорин пришел в ярость. Около шести часов вечера генерал Деникин шел по пристани вместе с английским генералом Хольманом. К ним подошел Сидорин в сопровождении генерала Дьякова, дивизия которого ждала посадки, но корабль еще не прибыл. Сидорин был просто невменяем. Обращаясь к Главнокомандующему, забыв воинский этикет, он кричал:
— Я требую от Вас прямого и честного ответа, будет ли дивизия Дьякова перевезена?
Главнокомандующий спокойно ответил:
— Я Вам ничего гарантировать не могу. Ваши части не желают сражаться, чтобы выиграть время. При таких условиях обещать ничего нельзя.
— Однако для Добровольческого корпуса у Вас нашлись суда. Добровольцы готовы к отплытию, а моя армия брошена: это предательство и подлость!.. Вы всегда меня обманывали и предавали донцов, — продолжал кричать Сидорин...
Сидорин, обратившись к генералу Дьякову, раздраженно воскликнул:
— Вы слышали, я ничего не могу добиться от этого генерала! Садитесь на коней и пробивайтесь в Геленджик.
Уже с середины февраля, особенно после падения Тихорецкой, между Добровольческим корпусом и Донской армией были натянутые отношения. При отходе к Кубани всю тяжесть боев несли на себе добровольцы. На донских казаков нельзя было надеяться, как я уже говорил, они были дезорганизованы, сражаться не желали и только думали, как скорее уйти в тыл. Правый фланг Добровольческого корпуса они постоянно обнажали, ставя корпус в тяжелое положение. Здесь впервые раздались из уст добровольцев в адрес казаков слова: «Предатели! Предательство!» При переходе через Кубань донские казаки прозевали переправу красных у Варенковской, обнажив правый фланг корпуса Кутепова и поставив его этим в тяжелое положение. Отношения Сидорина и Кутепова стали до такой степени враждебными, что Главнокомандующий вынужден был вывести Добровольческий корпус из подчинения Сидорину.
Отход с левого берега Кубани до Новороссийска в соответствии с планом совершили планомерно только добровольцы. Донская же армия, несмотря на все усилия Кутепова, отходила толпами, то переходя к зеленым, то возвращаясь от них, чтобы вместе с калмыцкими таборами и беженцами скорее уйти в Новороссийск. Наконец, 13 марта Сидорин не исполнил приказ Главнокомандующего о выдвижении на фронт единственной еще боеспособной воинской части — учебной бригады, которой командовал один из лучших генералов Дона, генерал Карпов. Конечно, добровольцы имели основания называть донцов «предателями».
В то время, когда на пристани Сидорин грубо разговаривал с Деникиным, на фронтах уже не было ни одной войсковой Донской части, а корниловцы и алексеевцы в арьергарде продолжали бои на подступах к Новороссийску, прикрывая погрузку донцов.
Я стоял у окна вагона, выходившего на отвесную скалу, у которой возле открытых пакгаузов толпились казаки, солдаты и беженцы. Англичане разрешали им все брать. Мне представилась такая картина: люди раздевались, сбрасывали с себя свое белье, надевали на себя по две-три пары нового белья, с трудом напяливали на себя свое платье и, прихватив с собой еще какие-то пакеты, поспешно уходили к пристани...


Генерал Махров о белых. Часть IV

Из книги Петра Семеновича Махрова «В белой армии генерала Деникина».

Благодаря безумной храбрости Слащов пользовался большой популярностью в своем корпусе. Ему, как считал Герман Иванович, Крым обязан и поддержанием внутреннего порядка, который он достигал, однако, чрезвычайно крутыми мерами — виселицами и расстрелами, часто даже без суда. Севастопольские рабочие пели частушки с припевом: «От расстрелов идет дым, но Слащов спасает Крым».
— В Крыму, в общем, настроение, — говорил Коновалов, — спокойное. Что касается портовых рабочих в Севастополе, то они в массе против большевиков, но недовольны дороговизной жизни...
...
Генерал Деникин сообщил присутствующим общую обстановку на фронте, отметив, что корпус Слащова пока прочно удерживает перекопские позиции и что в продовольственном отношении затруднений не встретится. На это заявление некоторые участники совещания позволили себе некоторые иронические реплики, выражавшие сомнения и недоверие. Среди приглашенных выделялся своей резкостью и настойчивостью командир Добровольческой конной бригады генерал Барбович, крайне раздраженный и озлобленный. Генерал Деникин сделал вид, что не замечает грубости, и обратился к Кутепову с вопросом: «Сколько бойцов вывезено добровольцами?» Кутепов доложил, что высадились в Феодосии около 25 тыс. бойцов, вывезены все пулеметы, несколько пушек и некоторое количество снаряжения. На это в Донской группе последовали возгласы: «Здорово! Заблаговременно было погружено!» Главнокомандующий и к этому отнесся спокойно, словно он не слышал этой злой реплики, и, обратившись к донцам, спросил: «Каковы ваши силы?» Сидорин, на этот раз корректный, но подавленный, доложил, что вывезено около 10 тыс. безлошадных казаков, причем многие не имели даже седел. О состоянии войск он откровенно сказал, что они совершенно дезорганизованы, небоеспособны, и что потребуется много времени, чтобы из них создать боевую часть...
[Читать далее]
Поведение многих из присутствующих генералов на этом собрании на меня произвело грустное впечатление. То, как с Деникиным говорили Барбович и другие, напоминало отношение прислуги в доме разорившегося барина. Между тем три года эти генералы были полностью подчинены воле Главнокомандующего и относились к нему с почетом и уважением. Победителя не судят! А побежденному забывают былые победы, и ослы лягают его своими копытами. Таков неизменный закон психологии «черни», хотя бы и одетой в генеральские мундиры!
Узнав 16-го об официальном упразднении министерств и об образовании при Главнокомандующем «делового учреждения» во главе с Бернацким, Мельников спешно прибыл вечером в Феодосию в сопровождении Чайковского и еще нескольких лиц из своего правительства. Все они были взволнованы и просили свидания с генералом Деникиным. Между прочим Чайковский задал Главнокомандующему такой вопрос:
— Скажите, Антон Иванович, что Вас побудило совершить государственный переворот?
Видимо, Чайковский придавал серьезное значение существованию демократического правительства Мельникова и был огорчен, что роспуск его произошел без всяких обычных в таких случаях формальностей.
— О каком перевороте Вы говорите? — спросил Деникин. — Я вас назначил, и я вас распустил.
Через день или два правительство Мельникова почти в полном составе явилось к генералу Деникину, чтобы выразить Главнокомандующему пожелание успеха, а затем министры уехали в Константинополь с надеждой быть вновь призванными к власти, когда в них появится необходимость.
С первых дней прибытия Ставки в Феодосию генерал Слащов просил разрешения генерала Деникина приехать в штаб, чтобы представиться Главнокомандующему. Генерал Деникин просьбу отклонил. 17 марта около 10 часов вечера мне доложили, что Слащов просит меня подойти к телеграфному аппарату. Выползла телеграфная лента с просьбой Слащова: «Доложите Главнокомандующему, что мне необходимо с ним поговорить по важному и неотложному делу». Я спросил, в чем заключается это дело. Слащов продолжал настаивать, чтобы к аппарату подошел генерал Деникин. Когда я об этом доложил Главнокомандующему, он ответил: «Ни в какие разговоры я с ним вступать не намерен, а если он самовольно попытается приехать в Феодосию, то я прикажу его повесить. Так и скажите ему»…
Уже давно Слащов вел себя двусмысленно в отношении к Главному командованию и держал себя в Крыму как «царек». Он не прочь был захватить власть, но ему до сих пор мешал Врангель. Теперь же Слащов нашел сторонников среди крымской общественности, армянского и татарского населения Крыма и инородческого духовенства. Он решил собрать 23 марта совещание из их представителей, чтобы предложить Деникину отказаться от власти. В этот заговор Слащов пытался вовлечь и Кутепова, но последний уклонился.
Характерно, что Слащов не указывал лицо, которое должно было бы заместить Деникина. Очевидно, что он считал таковым себя...
Нормальные взаимоотношения между генералом Деникиным и генералом Кутеповым были поколеблены телеграммой Кутепова от 28 февраля. В этой телеграмме… Кутепов позволил себе предъявить ряд требований Главнокомандующему в отношении мероприятий при эвакуации добровольцев. Несмотря на то, что генерал Деникин отнесся к этому поступку Кутепова в высшей степени мягко и что Кутепов поспешил принести Главнокомандующему свои извинения, объяснив свой необдуманный шаг «нервной атмосферой» и «искренним желанием» помочь генералу Деникину «расчистить тыл», возврата к искренним взаимоотношениям, существовавшим между Главнокомандующим и Кутеповым до этого инцидента, быть не могло.
Во время новороссийской эвакуации продолжали распространяться слухи о том, что готовится переворот. Генерал Хольман, начальник английской военной миссии, несколько раз мне об этом говорил, советуя принять необходимые меры безопасности в отношении Ставки. Более того, он вполне определенно указывал на корниловцев и на их начальника полковника Скоблина, который хотел совершить переворот в пользу Кутепова. Попытка Слащова в первые дни прибытия Кутепова из Феодосии в Севастополь склонить его к участию 23 марта в совещании представителей крымских общественных деятелей, на котором предъявить Деникину требования покинуть свой пост, успеха не имела. Кутепов не только отказался от этого предложения, но 19 марта прибыл в Феодосию и предупредил Деникина о готовящемся совещании. В свою очередь, Кутепов предлагал Деникину вызвать старших войсковых начальников и выяснить отношение войск к Главнокомандующему. В Добровольческом корпусе, считал Кутепов, только одна дивизия вполне благонадежна — это Дроздовская...
Во главе этой дивизии, которую в армии называли «Деникинская гвардия», стоял молодой, энергичный и храбрый генерал Витковский... Душой ее была группа офицеров во главе с командиром 1-го Дроздовского полка полковником Туркулом. Это был человек железной воли, решительный, не знавший сомнений в достижении поставленной цели... Туркул и его сподвижники открыто говорили, что они самым жестоким образом расправятся со всеми теми, кто до сих пор пытался подрывать власть Главнокомандующего.
Несомненно, что «заговор» Туркула, конечно, касался и Кутепова, напоминая ему о недопустимости повторения подобного тому, что сделал Кутепов телеграммой от 28 февраля, предъявив Главнокомандующему в ультимативной форме ряд требований.
Витковский оставался по-прежнему дисциплинированным в отношениях с Кутеповым, своим командиром корпуса, но держал себя сдержанно-холодно.
Здесь уместно ответить на вопрос, какую позицию по отношению к генералу Деникину занимал Кутепов после эвакуации из Новороссийска в Феодосию. 19 марта поздно вечером к Деникину явился Кутепов. Их беседа была продолжительной и закончилась очень поздно. О чем говорили Главнокомандующий и командир Добровольческого корпуса, никто не знал.
В Феодосии, в гостинице «Астория», где размещался штаб Главнокомандующего, рано утром 20 марта мне доложили, что генерал Деникин просит меня к себе. Я немедленно пошел в кабинет Главнокомандующего и застал генерала Деникина стоящим посреди комнаты. Очевидно, он ждал моего прихода. Лицо его было бледным и утомленным, глаза лихорадочно блестели. Одет он был в серый непромокаемый плащ. Опустив руки в карманы, он ежился от холода.
Я давно знал генерала Деникина еще по нашей совместной службе в 8-й армии генерала Брусилова. Мне доводилось его видеть в самых тяжелых условиях, всегда умеющего владеть собой. Само его присутствие заражало других бодростью и рассеивало всякое уныние. Вот почему вид генерала Деникина меня поразил, и у меня мелькнула мысль, не произошло ли чего-либо серьезного. Поздоровавшись, Главнокомандующий протянул мне клочок бумаги, исписанный карандашом, и сказал:
Прочтете, и прошу немедленно разослать по назначению.
Я начал читать. Это был приказ о созыве Военного совета на 20 марта вечером под председательством генерала Абрама Михайловича Драгомирова для выбора нового Главнокомандующего. Для меня это было настолько неожиданно и казалось столь опасным в данный момент, что невольно вырвалось:
Да это ведь невозможно, Ваше Превосходительство!
Генерал Деникин, обычно приветливый, на этот раз мрачно и категорически возразил:
Никаких разговоров. Мое решение бесповоротно, я все обдумал и взвесил. Я разбит морально и болен физически. Армия потеряла веру в вождя, я потерял веру в армию. Прошу исполнить мое приказание...
Возвратившись в свою рабочую комнату, я пригласил генерал-квартирмейстера полковника Германа Ивановича Коновалова и протянул ему приказ. Он прочел его и, широко открыв глаза, сказал: «Ничего не понимаю. Впрочем, в минувшую ночь у Главнокомандующего долго сидел Кутепов и о чем-то с ним говорил». О чем они говорили, Коновалов не знал, не знал и я, но догадывался, что дело касалось настроения добровольцев и их отношений к генералу Деникину.
…я вспомнил, как в Новороссийске начальник английской военной миссии генерал Хольман предупреждал меня 11 марта о готовящемся перевороте добровольцев в пользу генерала Кутепова и настаивал на немедленном перемещении поезда Главнокомандующего на цементную пристань под охрану английских войск. Я вспомнил, как 12 марта генерал Хольман сообщил мне о попытке добровольцев (корниловцев?) сменить английские караулы своими на цементной пристани.
Члены Военного совета собрались в первом этаже в большом зале дворца...
Генерал А. М. Драгомиров прервал молчание словами:
— Господа, объявляю собрание Военного совета открытым... Главнокомандующий генерал-лейтенант Деникин категорически решил покинуть свой пост. На основании его приказа мы должны избрать нового Главнокомандующего.
Генерал Драгомиров замолчал, как бы ожидая что-либо услышать в ответ на эти слова. Снова наступила полная тишина. Я обернулся направо и посмотрел на Кутепова. Он сделал движение, словно хотел встать, но потом занял прежнее положение и продолжал сидеть, опустив голову. Сидорин нагнулся и что-то тихо сказал рядом сидевшему с ним генералу Келчевскому. Тот, глядя на Кутепова, улыбнулся. Генерал Драгомиров оглядел всех, ожидая ответа, и произнес:
— Господа, прошу высказываться.
Минута всеобщего молчания... Вдруг встал генерал Слащов, одетый в черную черкеску с белым расшитым галунами башлыком и, повернувшись спиной к генералу Драгомирову, размахивая широкими рукавами черкески, стал развязно говорить:
— У нас нет выборного начала. Мы не большевики, это не Совет солдатских депутатов. Пусть генерал Деникин сам назначит, кого он хочет, но нам выбирать непригоже.
— Верно, верно! — стали поддерживать Слащова члены Совета его корпуса. Другие были безразличны. Только среди кубанцев кое-кто перешептывался. Генерал Драгомиров тоном начальника довольно резко заметил, что Военный совет не имеет в виду «выбирать», а должен назвать имя того, кто достоин занять пост Главнокомандующего.
Лицо Слащова исказилось нервной, неприятной гримасой, и он продолжал:
— Назвать имя — значит выбирать. Мы этого не можем сделать. Сегодня будем выбирать мы, а завтра станут смещать нас и выбирать на наше место.
Генерал Драгомиров вновь, как бы отдавая приказ, отчеканивая каждое слово, довольно грубо остановил Слащова и попросил прекратить рассуждения о «выборах» и исполнить приказ Главнокомандующего, то есть назвать имя заместителя.
Слащов повернулся в сторону Драгомирова. Лицо его обезобразилось презрительной улыбкой безусого рта. Он широким взмахом руки закинул далеко за плечо конец башлыка и, повернувшись спиной к председателю Совета, сел на стул. В зале все стихло, но в коридоре были слышны шепот и шум голосов «охраны».
Со стороны правее Кутепова встал молодой небольшого роста генерал, с румяным лицом, одетый строго по форме и с иголочки. Это был начальник Дроздовской дивизии Витковский. Он звонким, приятным голосом заявил:
— Нам не нужно нового Главнокомандующего. Мы хотим, чтобы генерал Деникин продолжал оставаться. Мы хотим, чтобы генерал Деникин продолжал оставаться на своем посту.
— Просить генерала Деникина! Да здравствует генерал Деникин! Ура генералу Деникину! Ура! — раздался всеобщий крик и шум.
— Ура генералу Деникину! — повторяли многочисленные голоса. Лица большинства оживились. Генерал Улагай что-то горячо говорил своему соседу... Другая небольшая группа кубанцев как бы протестовала. Донцы и моряки были безразличны... Кутепов продолжал сидеть мрачно, не меняя позы, не проронив ни одного слова, не сделав ни одного движения. Генерал Драгомиров явно выходил из себя. Лицо его налилось кровью, и он тоном начальника резко стал призывать к порядку.
Когда наступило успокоение, он опять, отчеканивая каждое слово, точно слова команды, повторил: «Генерал Деникин мне сказал, что его решение категорическое и бесповоротное. Я прошу, господа, приступить к делу исполнения приказа Главнокомандующего и назвать имя заместителя генерала Деникина».
В это время в группе Добровольческого корпуса кто-то опять громко крикнул:
— Да здравствует генерал Деникин! Просить генерала Деникина по аппарату изменить свое решение!
— Просить! Просить! — раздавались голоса в разных концах зала. Только моряки казались безучастными, да среди кубанцев было какое-то замешательство.
Лицо генерала Драгомирова побагровело от непривычного для него неповиновения. Он еще раз повторил, что решение, принятое генералом Деникиным, непоколебимо. Однако настойчивые возгласы с требованием просить Главнокомандующего по аппарату изменить свое решение и продолжать оставаться на своем посту вынудили Драгомирова поручить делопроизводителю совета Генерального штаба полковнику Аметистову доложить Главнокомандующему по аппарату через полковника Колтышева пожелание Военного совета.
Полковник Аметистов ушел на телеграф...
Прочтя ленту телеграфного разговора, Драгомиров торжествующим тоном сообщил Военному совету о неизменности решения Главнокомандующего.
В зале наступила тишина...
Вдруг встал сидевший как раз напротив меня начальник штаба флота капитан 1-го ранга Рябинин и спокойно произнес:
— Мы должны назвать имя того, кто мог бы заменить генерала Деникина. Я не сомневаюсь, что это имя теперь у вас на уме. Это генерал Врангель!
Моряки оживились. Раздалось несколько голосов:
— Да, генерал Врангель.
Рябинин сел. Наступило опять молчание. Генерал Драгомиров, казалось, преобразился, точно он только и ждал, чтобы услышать имя Врангеля, и поспешно громко произнес:
— Итак, господа, генерал Врангель?
Общее молчание. Вдруг капитан 1-го ранга Рябинин поддержал Драгомирова, громко крикнув:
— Да здравствует генерал Врангель!
Только несколько нерешительных голосов в зале повторили имя Врангеля, и наступило гробовое молчание. Ощутилась какая-то неловкость. Ясно было, что кандидатура Врангеля не вызывает одобрения. Тем не менее Драгомиров поторопился закрыть заседание без баллотировки имени Врангеля и поручил полковнику Аметистову доложить по телеграфу через полковника Колтышева генералу Деникину о результате решения Военного совета…
Дроздовцы еще раз пытались по аппарату через полковника Колтышева просить Главнокомандующего не покидать свой пост. Они умоляли генерала Деникина об этом, покрыв телеграфную ленту многочисленными подписями, но на подпись Кутепову ленту не предложили.
Рано утром 22 марта в Севастопольскую бухту прибыл на английском военном корабле «Император Индии» генерал Врангель…