July 27th, 2020

А. В. Сушков о Ленинградском деле

Из книги Андрея Валерьевича Сушкова «Ленинградское дело»: генеральная чистка «колыбели революции». Выкладываю только заключение (представляющее собой общие выводы), для конкретики же и деталей нужно читать всю книгу.
К концу 1948 года у И.В. Сталина стало накапливаться недовольство в отношении «ленинградцев». В первые послевоенные годы по линии госбезопасности к нему поступала информация «о непорядках в ленинградском руководстве». Но, судя по отсутствию видимой реакции Сталина, можно предположить, что этих материалов было недостаточно для их рассмотрения Секретариатом ЦК или Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б). Тем более что расследование по масштабному «делу скорпионов» завершилось судебным процессом и уголовным наказанием для уличённых в коррупции представителей ленинградских властных структур.
В середине 1948 года, ещё до смерти А.А. Жданова, работа управления кадров ЦК ВКП(б) под руководством ждановского ставленника А.А. Кузнецова подверглась критике, важное структурное подразделение в ЦК партии было ликвидировано. Кузнецов, тем не менее, сохранил обязанности секретаря и члена Оргбюро ЦК ВКП(б), что свидетельствует об определённом лимите доверия со стороны Сталина.
[Читать далее]
Спусковым механизмом в «деле» послужило поступление анонимного письма о фальсификациях результатов тайного голосования на состоявшейся в декабре 1948 года в Ленинграде областной и городской объединённой партийной конференции. К разбирательствам подключился второй секретарь ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков, содержащиеся в анонимном письме сведения получили подтверждение. Повышенное внимание к этим нарушениям вполне объяснимо: введённые И.В. Сталиным в управленческую практику принципы выборов партийных органов являлись непременным условием функционирования партийно-государственной системы власти. Угроза для сталинской системы власти заключалась в том, что «ленинградцы» продемонстрировали способ свести на нет систему тайного голосования в партийных организациях.
Другим предметом разбирательств стали получившие известность разговоры А.А. Кузнецова и его приближённых, суть которых сводилась к необходимости создания партийного руководства РСФСР во главе с Кузнецовым. Истинный смысл своих желаний - стремление к власти - «ленинградцы» пытались завуалировать, преподнести как желание «облегчить», снизить нагрузку на ЦК ВКП(б), и чтобы у русского народа появились «партийные защитники». Близкий к «ленинградцам» председатель Совмина РСФСР М.И. Родионов ранее обращался к Сталину с предложением создать такой орган в виде структурного подразделения ЦК партии - бюро ЦК ВКП(б) по РСФСР, но поддержки его предложение тогда не получило. Содержание разговоров среди «ленинградцев» о создании российской компартии и её руководящих органов Сталин, оправданно либо неоправданно, воспринял всерьёз и лично разъяснил им негативные последствия подобных действий. Воплощение в жизнь идеи о создании руководящего партийного органа РСФСР, которую вынашивали «ленинградцы», осознавали они того или нет, повлекло бы за собой значительные подвижки в высшем руководстве СССР, перераспределение полномочий в высших органах власти и появление там одной из самых влиятельных фигур.
Вышеперечисленное в совокупности с обвинениями в нарушении государственной и партийной дисциплины (проведение Всесоюзной ярмарки), в «антипартийной групповщине», включая стремление «ленинградских вождей» непременно иметь «шефов» в высшем руководстве страны, и рвачестве, в нарушении принципов подбора кадров и создании атмосферы подхалимства, угодничества и самовосхваления привели к отставкам
А.А. Кузнецова, М.И. Родионова и руководителей Ленинграда и области. Но не к их аресту, что неизбежно бы произошло, будь на то воля Сталина. Такое решение появилось позже, с появлением новых компрометирующих сведений.
После смены ленинградского руководства в Москву стали поступать материалы об «антипартийном поведении» бывшего руководства города и области в годы войны и послевоенное время - коррупции, пьянстве и морально-бытовом разложении, а также дополнительные сведения о проявлениях парадности, самовосхваления, вождизма. Эти явления получили широкое распространение на всех уровнях ленинградского партийно-государственного аппарата, в низах копировали поведение вышестоящих. Ленинградские властные структуры, хозяйственные организации, различные учреждения и ведомства оказались опутаны разветвленной сетью патрон-клиентских связей, где не было места «чужакам». Пытающихся сопротивляться царившим в Ленинграде нравам изгоняли из системы власти, что впоследствии было квалифицировано как «зажим критики и самокритики» - нарушение одного из принципов функционирования сталинской системы власти.
Ленинградские выдвиженцы, судя по всему, аскетизмом не страдали, в «своих» регионах устанавливали «ленинградские порядки», стремились поддерживать связь с А.А. Кузнецовым и руководителями Ленинграда, демонстрировали почтение своему «цековскому шефу» и прочили ему большое будущее. На ближайшем партийном съезде многие кузнецовские выдвиженцы из числа руководителей областей должны были войти в составы членов или кандидатов в члены ЦК ВКП(б). Выдвижение руководящих кадров по принципу знакомства, личной преданности и приятельских отношений не могло не вызвать негативной реакции у Сталина. Расстановка «своих людей» на многих ключевых постах в партийно-государственном аппарате страны была интерпретирована как действия, имеющие своей конечной целью реализацию властных амбиций «ленинградцев».
Важное место среди обвинений заняли факты использования ленинградским начальством служебного положения в личных целях, разбазаривания продовольственных ресурсов. Подобные явления в первые послевоенные годы в различной форме и масштабах проявлялись во многих регионах страны. Как свидетельствуют архивные документы, коррупция приобрела колоссальный размах и высшее руководство позднесталинского СССР предпринимало решительные шаги по борьбе с ней. Разбирательства по «коррупционным делам», где основными фигурантами выступали руководители различных властных структур и хозяйственное начальство, не сходили с повестки дня заседаний Секретариата ЦК ВКП(б) и, в первую очередь, Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Вместе с тем подобные явления в Ленинграде вызывали наиболее резкую негативную реакцию со стороны центральных властных инстанций, ведь они, эти явления, имели место на фоне страшных бедствий, обрушившихся на город и область в военные и первые послевоенные годы. Пресыщенная жизнь высшего ленинградского начальства, материальное обогащение за государственный счёт на фоне ужасающей ленинградской повседневности вполне могли стать дополнительным фактором в принятии решения о жёстком наказании основных фигурантов «ленинградского дела».
Следует отметить отсутствие каких-либо доказательств того, что обвинения в коррупции были лишь поводом для расправы над «ленинградской группой». Длительная скрупулёзная работа сотрудников финансовых органов, партконтроля и госконтроля, партийно-государственного аппарата по выявлению и документированию финансовых нарушений и различных злоупотреблений в Ленинграде теряла всякий смысл, если бы перед верховной властью стояла единственная задача - любыми средствами получить от обвиняемых необходимые, обличающие их показания. С подобной «проблемой» самостоятельно и вполне успешно могли справиться органы госбезопасности путём применения к обвиняемым мер физического воздействия. К тому же следует иметь в виду то обстоятельство, что многие факты и детали «антипартийного поведения» ленинградских чиновников не были преданы огласке даже на партийных форумах. Тщательно задокументированные, они были сокрыты в недрах архивов ЦК ВКП(б) и МГБ СССР. И по сей день там остаются, являясь одной из самых охраняемых архивных тайн в постсоветской России.

Е. Нейман о жизни крестьян в России, которую мы потеряли. Часть I

Из книги Е. Неймана «Как жили крестьяне при помещиках».

Еще и теперь среди крестьян встречаются старики, которые по собственным воспоминаниям могут рассказать кое-что о том, как им жилось при помещиках.
Ведь еще в 1861 г., всего 64 года тому назад, существовало крепостное право, т. е. полная зависимость крестьянина от помещика. Между тем этого помещика крестьянин содержал своим трудом, получая в награду небольшой земельный надел, на обработку которого барин зачастую не оставлял ему времени.
Но память стариков потускнела, к тому же все они были «освобождены» еще в молодые годы.
Правда, эта «свобода» вплоть до Октябрьской революции оставляла крестьян в подчиненном положении, облагая их особыми податями и надолго сохранив для них розги. После так называемой великой реформы жизнь крестьян еще во многом напоминала время до освобождения от крепостной зависимости: барщина и отработки продолжали процветать; крестьянину не хватало своего надела, и он арендовал землю прежнего барина и к нему же обращался в нужде за ссудой, а за это обязывался летом работать на пашне «благодетеля»…
Еще ярче отразилось это мрачное прошлое в челобитных (жалобах), которые можно разыскать в архивах и которые в свое время были поданы крепостными, доведенными до отчаяния злоупотреблениями помещика, в надежде и на него найти управу.
Чаще всего челобитчики сами же и оставались виноватыми. Те редкие случаи, когда жалобы крестьян достигали цели и истязатель-помещик получал заслуженное наказание, не забылись в народе и до сих пор.
[Читать далее]Наверное, многие слыхали о знаменитой Салтычихе, замучившей до смерти 75 своих крепостных. Долго жалобы крестьян на нее оставались без последствий, так как Салтычиха кому надо давала взятки. Она была так уверена в своей силе, что прямо говорила жалобщикам: «Вы мне ничего не сделаете, сколько вам ни доносить, мне все равно ничего не будет, и меня на вас не променяют». Однако дело приняло неожиданный оборот, и на ее зверства обратили внимание...
Но случай с Салтычихой — редкое исключение. Обычно крепостные не имели права ни в каких случаях приносить жалобы на своих господ. По закону крепостной получал 50 ударов розги, если осмеливался подать челобитную на своего владельца. И при разборе дела Салтычихи ее крепостные были по распоряжению сената наказаны плетьми. А дворовый, давший много ценных показаний при ведении следствия против своей госпожи, за то, что ошибся в имени одной из пострадавших, был подвергнут наказанию кнутом.
Так строг был сенат к тем, кто осмеливался бить челом государю на своего барина.
Со временем закон стал еще свирепее, и составители челобитных, как и подающие их, наказывались кнутом, а потом ссылались в Сибирь на бессрочные каторжные работы, а помещику сосланные засчитывались вместо рекрут.
В тех случаях, когда жалобы на притеснения помещика приносились какой-нибудь власти от многих лиц, администрация, даже не рассматривая жалобы, признавала просителей бунтовщиками. Сразу подозревалось восстание против власти, крестьянский бунт, и наряжалось дознание...
Уже на примере челобитчиков видно, как много могут обрисовать в положении помещичьих крестьян законы того времени, относящиеся к крепостным.
Теперь познакомимся с теми условиями жизни, которые, несмотря на полное бесправие перед законом и на жестокую расправу с челобитчиками, все же заставляли крепостных рисковать своей спиной и даже жизнью и обращаться с прошениями к царю-батюшке.
Барщина
В помещичьей России вся земля принадлежала дарю или дворянам. Долгое время и монастыри имели крупную земельную собственность, пока царица Екатерина II не отобрала ее в казну.
Внутри частного владения вся земля делилась на барскую и крестьянскую. Участок, приблизительно в 7—8 десятин, давался крестьянину вместо заработной платы. Помещику это было тем удобнее, что таким образом нужная ему рабочая сила была прикреплена к его владению и всегда была под рукой. Земельный участок давал крестьянину средства для пропитания, но помещик всегда ухитрялся сделать так, что доходов крестьянина хватало лишь на то, чтобы он не мог умереть с голоду. Все, что было по мнению помещика лишним, он брал себе: отнимал у крестьянина и время и продукт труда, заставляя его работать на своей пашне, пользуясь при этом крестьянскими орудиями и крестьянской лошадью.
Закон, который указывал, сколько дней в неделю крестьянин должен работать на барина, появился лишь в XVIII в. при царе Павле I. Закон этот не требовал от помещика обязательного его исполнения, а скорее был советом дворянам, которого они могли и не исполнить. По этому закону воскресенье считалось праздником, а из остальных 6 дней крестьянин должен был 3 дня работать на помещика, другие 3 дня на себя. 3 дня барщины и были наиболее обычным сроком в то время, хотя зачастую для крестьян дело обстояло много хуже.
Вот, например, что известно о Рязанской губ.: «Помещичьим крестьянам свободные дни даются на себя работать не ровно, но по усмотрению помещика, и так у некоторых в неделе, кроме праздников, один день, а прочие на господина, а у других два дня на помещика, а третий крестьянину».
В Оренбургской губ. «крестьяне помещичьи работают на своего господина по три дня в неделю, столько же и на себя, а воскресный день оставляется им свободным, но больше употребляют его так, как помещик хочет. Есть и такие помещики, что повседневно наряжают их на свои работы, а крестьянам для пропитания их дают один месячный хлеб». Надо, однако, заметить, что перевод крестьянина всецело на барское содержание встречался очень редко, так как раскрестьянить крепостного значило для помещика взять на себя ответственность за подушную подать.
Крестьяне генеральши Толстой жаловались, что барыня заставляет их работать на барщине ежедневно, не освобождая даже по воскресеньям и самым большим праздникам.
Кроме того надо иметь в виду, что помещики в горячую пору заставляли работать на себя сплошь все время, освобождая крестьянина, когда погода уже испортилась и время ушло...
Неудивительно поэтому, что закон о трехдневной барщине очень не понравился дворянам. Впрочем, скоро они увидели, что его легко обойти и не исполнить. Достаточно было вместо поденной работы задать определенный урок. Чаще всего с каждого тягла, т. е. с одного мужчины и женщины вместе, требовалась обработка одной или полутора десятин в поле помещика.
Под влиянием этого же закона еще больше был увеличен надзор за крепостными во время работы на барской земле. Были помещики, которые додумались до того, чтобы на шею работника надевать рогатину. Рогатка давала уверенность, что измученный усталостью крестьянин не сумеет обмануть надсмотрщика и не ухитрится как-нибудь прилечь на землю в часы, которые ему положено работать. Другие для ускорения работы не допускали к воде и питью до тех пор, пока не будет выполнен урок.
Предвидя, что на своем участке для себя крестьянин приложит все свои силы, а на барщине постарается лишь как-нибудь отбыть повинность, помещик давал приказание своему управляющему сравнить качество уродившегося господского хлеба с крестьянским и, если на боярской пашне хлеб будет худой, а у крестьянина добр, то сбор с крестьянских наделов собрать для себя, а хлеб с плохо обработанной пашни отдать крестьянам.
Несмотря на все эти предосторожности, все же барин всегда находил, что работа производится слишком медленно, постоянно обвинял крестьян в лени и неисправности. Тут он находил одно только средство борьбы со злом — немилосердными наказаниями хотел придать и силу и охоту для выполнения подневольного труда. За малейшую провинность батоги, плети и розги сыпались на крестьянскую спину сотнями и тысячами.
Батоги — это плетенные из гибкого дерева жгуты. Способ, каким били батогами, один иностранец, видевший его, описывает так: «Растянув преступника на земле и раздев его до рубашки, два заплечных мастера садятся, один в головах, а другой на ноги, и попеременно колотят его по спине своими палками; мало того, некоторых за более тяжкие преступления они бьют этими же дубинками по животу, пока они не испустят духа».
Плеть состояла из деревянной ручки с железным кольцом; от кольца шел ременный цилиндр в 5 верш. длины с другим железным кольцом на конце, к которому были привязаны 2 «хвостика» из сыромятной кожи. Хвостики постепенно утончались в мизинец взрослого человека. Для увеличения боли на концах связывались узлы или вделывались свинцовые пульки. Розги завелись в русском обиходе позднее. Их переняли от немецких помещиков Прибалтийских губерний. В «Русской истории» Покровского о розгах написано следующее: «Все находили, что розги — наказание столь же мучительное, но будто бы менее вредное для здоровья, чем палки. Русские помещики сначала злоупотребляли этой мягкой формой наказания и назначали розги тысячами и десятками тысяч. Только постепенно они убедились, что розгами можно даже вернее засечь человека, чем палками. За этот опыт, вероятно, поплатилась жизнью не одна тысяча крестьян»...
Чтобы удар был крепкий и болезненный, прутья брали не слишком свежие, но и не сухие. Обычно для этого их сохраняли в сыром месте. У Аракчеева в графском арсенале всегда стояли кадки с рассолом, в которых мокли розги и палки для расправы с крепостными. Розгу делали из 10—15 таких прутьев, связывая их веревкой. Каждая розга хватала только на 10 ударов, потом ее сменяли.
Способ наказания и количество ударов назначал сам барин, а, если хозяйством он не занимался лично, то его управляющий. За что и как наказывали, можно судить по некоторым письменным документам. Вот письмо боярина Морозова к своему управляющему, в котором он старается своему суду придать вид справедливости и закономерности: «Первая вина—спустить; смотря по тому, если небольшая вина, побранить словом и дать на поруки; а сворует другорядь — и таких бить батоги, а сворует третье — и такого бить кнутом». В то время воровством называлась не только кража, а всякий обман, хитрость, непослушание. Таким образом, управляющему предоставлялось право самому решать, что именно называть воровством, и самому указывать число ударов. Гораздо больше внимания барин обращал на то, сколько времени после наказания ослушник будет нетрудоспособным. Тут иногда очень точно определялась продолжительность болезни после «нещадного» наказания. В «Журнале домашнего управления» выработаны такие пункты: «Тому, кто получил 100 ударов плетьми на дровнях или 17.000 розог, не дозволяется лежать больше недели; получившему 50 плетей или 10.000 розог — более полунедели и т. д. соответственно числу полученных розог и плетей". И многие помещики в самом деле пользовались этими пунктами, штрафуя тех, кто в указанный срок не успевал оправиться от побоев.
Нет конца тому самодурству, которое позволяло помещикам выдумывать различные правила и приказы для своих крепостных. В этом же «Журнале домашнего управления» требуется, чтобы все крепостные точно выполняли религиозные обряды: «А ежели кто который год не будет говеть — того плетьми, а которые не причастятся, тех сечь розгами, давая по 5.000 нещадно». Или захотелось барину, чтобы его крепостную, впавшую в немилость, именовали не по отечеству, а звали бы «трусихой и лживицей», — и он отдает приказание: того, кто Феклу именем и отчеством назовет, сечь розгами по 5.000 нещадно.
Иногда помещик отдавал самые сумасбродные распоряжения только для того, чтоб поглумиться.
Князь Голицын развлекался, например, так: только придут крестьяне с барщины, как он приказывает бить набат на пожар. Усталые крестьяне принимаются делать все установленные пожарные приготовления, а барин потешается и приказывает разобрать какую-нибудь избу, чтобы крестьяне не даром скакали по селу, чтобы хоть немного вышло похоже на пожар.
Приказания барина исполнялись, конечно, в точности, так как лица, через которых делались все распоряжения, первые попадали к ответу. Вот, например, каково положение старосты в барщинном имении: «Обыкновенно каждый вечер у притолки господского кабинета появлялась фигура старосты в лаптях и армяке. Староста докладывал барину о делах по хозяйству за истекший день и получал распоряжения на следующий. Если барин был доволен старостей, то приказывал поднести ему рюмку водки, если нет — кричал на него, бил, а если неисправность велика, отправлял на конюшню, где старосте и отпускали сколько следовало розог». Где же тут было ослушаться? Наоборот, и староста и всякий другой крепостной, попавший в положение начальствующего над всей остальной подневольной братией, из кожи лезли, чтобы угодить барину, не навлечь на себя его гнева и сохранить свое все же несколько лучшее положение.
Вмешивался помещик и в семейную жизнь своих крестьян. Ни один брак не совершался без разрешения помещика или его управляющего. Чаще же всего браки совершались по прямому принуждению со стороны барина. Это и понятно, так как в интересах помещика — с каждой новой обвенчавшейся парой иметь для себя лишнее тягло, на которое можно еще наложить работу на барина. Чтобы даром не пропадала рабочая сила, крестьян заставляли жениться 15—16 лет, и затем он сажался на тягло до 60-ти лет.
Граф Орлов требует браков, называя это дело богоугодным, но думая, конечно, о собственной пользе. Своему приказчику он велит побуждать крестьян к браку «увещеваниями и иными средствами». Иные средства — это просто меры насилия, придумать которые должен был управляющий. Сам барин додумался до того, чтобы брать штраф с девок от 20 лет и с парней от 25 лет. Исключение можно было делать только для физически неспособных к браку. Кто действительно к нему неспособен и нет ли тут обмана — должен был засвидетельствовать тот же управляющий.
Графиня Воронцова дает такое распоряжение: всех холостых и вдовых оженить на девках совершенных лет, а «ежели между отцов будут какие упорствы, то от таких дочери взяты будут в можайскую мою деревню (т. е. в другую), а на них возложится денежный штраф эа их ослушание».
Князь Голицын приказывал всех венчать по жребию. Как это делалось, можно судить по разговору, который сохранился в записанном виде, между бурмистром и молодым помещиком Свербаевым. Бурмистр спрашивает: «Как прикажете мне быть со свадьбами?» Помещик по молодости удивился: «Что мне до них за дело! как было, так пусть и будет». — «Благодарим покорно», и бурмистр повалился в ноги, — «стало у нас опять пойдет по-прежнему на сходке по жеребью». — «Как по жеребью?» — «Да мы, батюшка, приводим в мир загодя до храмового праздника всех наших молодых ребят и ставим их в ряд, а в другом ряду взрослых девок, тут и дается им жеребий, и кому как выйдет — на какой девке жениться, у них на другой день бывает помолвка, а в праздник и свадьба».
В погоне за новыми работниками женили малолетних на взрослых девушках. Бывали и шестилетние мужья.
К браку крестьян помещик относился точно так же, как к разведению полезного для него скота. Доходило до того, что некоторые помещики с особенным вниманием следили за размножением своих крепостных. Вот, например, что говорит граф Аракчеев: «У меня всякая баба должна каждый год рожать и лучше сына, чем дочь. Если у кого родится дочь, то буду взыскивать штраф. Если родится мертвый ребенок, или выкинет баба — тоже штраф. А в какой год не родит, то представь 10 арш. точивы (полотна)». Сохранилось и письмо дворецкого графа, в котором дворецкий извиняется, что «против воли» родилась у него дочь, а не сын.
Браки между крестьянами одного владельца, но разных деревень, требовали не только разрешения помещика, но и выкупа невесты. Полагалась плата в 10—40 рублей за выводную или отпускную грамоту. Между крепостными различных господ брак мог состояться лишь при продаже невесты собственнику жениха или наоборот.
Барин употреблял свою власть над крестьянами не только для увеличения своих доходов, но и для того, чтобы самому воспользоваться девичьим телом. Вот один из таких случаев: поселился в селе Смыкове молодой помещик С., страстный охотник до женского пола и особенно до свеженьких девушек. Он иначе не позволял свадьбы, как после личного испытания невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Он приказал привести к себе и девушку и ее родителей, приковал стариков к стенке и при них изнасиловал их дочь.
У помещика К—рова, Тамбовской губ., не было ни одной крепостной девушки, не поруганной им. Пользовался он даже малолетними от 7-ми и 8-ми лет. За несогласие бил кнутом, розгами и брил головы. В конце концов добивался своей цели, а потом непослушных выдавал замуж нарочно за самых безобразных мужиков.
Крестьяне помещика Попова, Саратовской губ., показывали на судебном следствии, что он насиловал всех крепостных девушек, а если рождались дети, он приказывал отвозить их в донские степи и там бросать. Суд вмешался в дела Попова вот по какому случаю: одна из его крепостных девушек, Анна, вынесла заточение, голод, но не покорилась своему барину. Отец же ее пригрозил Попову убийством. Тогда тот продал девушку своему приятелю Данилову. Данилов истязаниями заставил ее жить с собою. Но через некоторое время Анна убежала к своему отцу и подала жалобу в суд. Отца Попов вскоре отправил на поселение, так как он на следствии показывал согласно жалобам дочери. Анну же посадили в острог, как бунтовщицу. Но и из острога она убежала, пробралась в Петербург и подала жалобу императрице. Императрица послала Анну в сопровождении жандарма к саратовскому губернатору под его защиту. Губернатор отправил девушку в Царицын, и там ее снова посадили в острог. Дело стали пересматривать, и чиновники изобразили его так, будто все жалобы Анны были клеветой, «изветом».
Замечательно, как объединялись все помещики, когда суд привлекал к ответу одного из них. О К—рове, которого мы уже знаем по его насилиям над девушками, все соседи при следствии говорили в один голос: «К—ров истинно благородный человек, и о жестокостях его мы не слыхали», или: «К—ров истинный христианин и исполняет христианские обряды». А между тем этот же К—ров заставлял крепостных женщин своей грудью выкармливать его щенят. За всякую неисправность немедленно назначал самое жестокое наказание, нередко кончавшееся смертью, а трупы без огласки отправлял на кладбище. Его крестьяне на следствии говорили: «За каждые малости били нас, к нам придирались и винили за то, что не так подали, не так вошли, не так потрафили. Скотина была худа, за это скотников секли. Скотина потолстела — и за это секли. Барин был не в духе — он сек с досады; барин был весел — для потехи драли».
Ничто, однако, не показывает так очевидно власть помещика над крепостным, как право купли-продажи людей и переход их из одних дворянских рук в другие, точно имели дело не с людьми, а с вещами. Всем известны случаи, когда помещики-псари на одну собаку меняли сотни людей. Случалось, что за борзую отдавали деревни крестьян. Еще чаще разлучали членов семьи и продавали жену от мужа или детей от родителей. В правительственных газетах того времени постоянно попадаются объявления о продаже людей наравне с домашними принадлежностями. Приведем несколько таких объявлений:
«Продается малосольная осетрина, 7 сивых меринов и муж с женой».
«Продается 16 лет девка весьма доброго поведения и немного поезженная карета».
«Продается парикмахер, сверх того 4 кровати, перина и прочий домашний скарб».
«Продаются мужской портной, повар, башмачник, там же венской прочной работы коляска и хорошо выезженная лошадь».
В газетах есть и спрос: «Желающие продать лет 30 бабу, которая умела бы шить и гладить белье, могут о сем дать знать».
Цена на этот человеческий товар различна, но в общем невысока. В то время как за борзого щенка платят 3.000 р., крестьянская девушка продается за 21—33 р. За ребенка платят даже 10 коп. О цене людей можно хорошо судить по сохранившимся описям тех имений, которые продавались за долей. В этих описях перечень дворовых людей записан наряду с описанием двора, посуды и скота. Вот такой перечень: «Леонтий Никифоров 40 л., по оценке 20 руб., у него жена Марина 25 л., по оценке 10 р., у них дети: 1 г.—50 коп., 2 лет девочка— 1 р. 50 к.». Кроме того, Июда Макаров 34 лет, по оценке 24 р. 50 к. У него жена Авдотья Ивановна, по оценке 4 р. 25 к., у них сын Лаврентий 4 л.—1 р. 60 к., дочери: девка Дарья 13 л., по оценке 4 р., Татьяна 9 л.—3 р. 70 к. Да скота»... и дальше перечислялся таким же образом скот с его оценкой.
Другое дело, если помещик хочет удовлетворить какой-либо своей прихоти: за хорошего повара или музыканта ему не жаль 800 и более рублей. Известно, что за актеров гр. Каменский уступил целую деревню в 250 душ; он же продал своих музыкантов за 10.000 руб.
Продажа крепостных производилась не только по знакомым и путем публикаций, но торговали ими и просто на базарных площадях. Есть описание одного француза, случайно попавшего в Россию. Очутившись в Туле, он на площади обратил внимание на толпу девиц человек в 40, о чем-то громко кричащих. Он спросил, что они тут делают, и с изумлением и ужасом узнал, что они продаются, как скотина. Поразивший его крик происходил оттого, что сами девушки кричали: «Купи нас, господин, купи!» Действительно, этим девушкам было безразлично: попадут ли они в неволю к нему или к кому-нибудь другому.
Когда Александр I запретил продажу людей на рынках, помещики продолжали по-прежнему выставлять свой живой товар, прикрывая торговлю отдачей в услужение, т. е. продавали, как и раньше, самым бессовестным образом, а при приближении начальства вели себя так, будто дело идет об отдаче внаймы.
Засвидетельствованы случаи в Рязанской губ., когда на ярмарки привозили людей для продажи в скованном виде.
Итак, внутри своих владений помещик был неограниченным владыкой, по воле которого жило и работало все крепостное население. Правительственная власть не только допускала такое положение вещей, но прямо его поддерживала. Облегчая себе государственные заботы, она поручала помещику и суд над крепостными и сдачу их в рекруты. Понятно, что такие права подкрепляли власть дворян и создавали широкое поле для всяких злоупотреблений и для сведения личных счетов.
Приглянулась барину какая-нибудь молодица — и муж ее в ближайший рекрутский набор сдается в солдаты. Всякий дерзящий, недостаточно покорный тем же способом удаляется из вотчины. Страдающий запоем, как ненадежная рабочая сила, отправляется туда же. Одна помещица дает такое распоряжение о сдаче в рекруты: отдавать «самых отпетых, ненадежных, питьем балующих, беглых, чем-либо надменных, и чтобы между ними не попало хорошего трезвого человека». Охотно бы туда же в царскую армию спровадил помещик всех калек и убогих, но, к их сожалению, таких не принимали.
Нашлись, однако, хитроумные крепостники, которые сумели и на таких несчастных кое-что нажить. Их отправляли в ссылку, как преступников. По закону же, чтобы интересы помещика не страдали из-за преступления его крепостного, всякий сосланный зачитывался вместо рекрута, на что и выдавалась особая квитанция. Таким способом убивались два зайца: во-первых, избавлялись от бесполезного в хозяйстве человека и лишнего рта, во-вторых — сохраняли трудоспособного работника, которого надлежало отдать в рекруты. Мало того, при избытке таких квитанций с зачетом рекрута-ссыльного, их продавали друзьям-помещикам. Те их покупали с той же целью — при наборе заменить квитанцией годного для работы в их собственном владении. Новгородский генерал-губернатор пишет Екатерине II: «Все, кто не годится в рекруты вследствие малого роста или другого какого недостатка, отправляются в ссылку в зачет ближайшего рекрутского набора, а зачтенные квитанции многие помещики продают».
Право ссылки в Сибирь на поселение помещики получили в 1701 г., но как средством наказания пользовались им осторожно: невыгодно было терять пригодную рабочую силу. И все-таки, благодаря погоне за зачетными квитанциями, за 10 лет было поселено в Сибири 6.000 человек, да в пути было 4.000 ч. Между тем эти толпы ссылаемых бывали так худо одеты, так плохо питались, что массами умирали в дороге. В среднем лишь 1/4 часть из них доходила до места своего назначения.
Собрав вместе все эти данные о жизни крестьянина в помещичьем владении, мы получаем представление и о барщине, и о вопиющем бесправии крепостного. Бесправие это относится, конечно, не только к тем, кто сидел на барщине, но и ко всем видам крепостного труда. Оброчные, фабричные и дворовые не хуже барщинных крестьян знали все те «исправительные меры», которые на досуге изобретала барская фантазия. Их тоже женили по указке барина, сдавали в рекруты, ссылали и продавали, если на то была воля их владельца.