July 28th, 2020

Е. Нейман о жизни крестьян в России, которую мы потеряли. Часть II

Из книги Е. Неймана «Как жили крестьяне при помещиках».

Оброк
Не всегда помещик заводил собственную запашку. В тех местах, где почва плохая и хлеб родится худо, не оправдывая того труда, который нужно потратить на его возделывание, помещик находил более удобным для себя получать готовый доход, сбросив с себя всякие хозяйственные заботы. Крестьян он переводил на оброк, который обыкновенно составлял от 2 до 5 руб. с души. В оброчном имении крестьянский надел был крупнее, чем при барщине; приблизительно приходилось 13 1/2 десятин на крестьянина. Отказывался помещик от обработки пашни для себя и тогда, когда его соблазняла государственная служба, манила блестящая жизнь столицы. При этом потребность в деньгах постоянно росла, и владелец земли, вместо того, чтобы добиться правильного постоянного дохода, стремился возможно быстрее извлечь из своего имения как можно больше денег. Что удивительного, если в один прекрасный день помещик видел себя на выпаханной и опустошенной земле с разоренным крестьянством? Обыкновенно помещик выжимал из своих крестьян деньги, надеясь на их выносливость и изворотливость.
[Читать далее]Вот образец письма, посылаемого мотом-барином своему управляющему: «О крестьянах, что они неимущие и ходят по миру, отнюдь ко мне не пиши: мне это нож; я хочу воров разорить и довести хуже прежнего — так они милы мне; почти я от них допущен ходить с кузовом по миру. Уповаю и надеюсь до 1.000 руб. взыскать с них без всякого сумнительства и разорения. Мужик хоть и сер, да ум не чорт у него съел».
Помещик был ответственен перед законом за нищенствующих крепостных и в случае неурожая, падежа скота, пожара или какого-нибудь другого народного бедствия должен был оказывать помощь пострадавшим. Делал он это, конечно, самым недобросовестным образом, зачастую выдавая голодающему на месяц 1 пуд муки. Да и в этом пуде на 10 ф. настоящей муки приходилось 30 ф. желудя или лебеды.
Собрать полностью оброк с такой пострадавшей местности нельзя было надеяться, и помещик его уменьшает. Как скуп он был при этом, можно судить но переписке погоревших крестьян Морозова с их барином. Крестьяне бьют челом Морозову: «Умилосердися, государь Борис Иванович, пожалуй нас сирот бедных! Воззри на нашу бедность, вели над нами свою боярскую пощаду учинить в своем боярском оброке, чтобы нам в конец не погибнуть». Несмотря на то, что дальше они пишут о том, что погорели до основания, что пить-есть стало нечего и они, скитаясь по миру, питаются христовым именем, боярин Морозов дает такое распоряжение: «Буде они со всеми животы погорели, и на них половину оброку моего имать не велеть». Дальше этого боярская милость не пошла, и, хотя бы с нищих, Морозов все же хочет получить половину обычного оброка.
Трудно было барину из-за несчастья его крестьян сократить свои городские расходы, зато он мало задумывался над увеличением оброка, когда попадал почему-либо в затруднительное денежное положение или просто ему приходила охота покутить. Сохранилась одна челобитная, которая ярко изображает такое произвольное увеличение оброка и причину, заставившую помещика это сделать...
«Помещик князь Артемий Шейдоков крестьянишек, что приходили к нему по обычаю с хлебом-солью на поклон, бил, мучил и на ледник сажал». Собрал этот помещик с крестьян весь годовой оброк «против государева указу» и уехал из села Ширинги в Ярославль. Здесь весь оброк и даже платье свое проиграл «веселым женкам»; затем возвратился в Ширингу, но не один, а вместе с веселыми женками, и начал собирать новый оброк. И так его «правил» с крестьян, что «у которых крестьянишек были нарочиты лошаденки, тех лошадей он взял на себя». На него жаловались за все эти «насильства» и «немерный правеж» государю, а он похваляется смертным убийством по отношению к челобитчикам и «хочет посекать их своими руками». „И мы сироты твои, — говорят крестьяне дарю, — не потерпя его немерного правежа и великой муки, разбрелись от него розно».
Такое бегство от притеснений и самодурства помещиков было довольно частым явлением. Пойманных жестоко наказывали, но некоторым удавалось скрыться в лесу, и там они промышляли разбоем; другим, более счастливым, удавалось достигнуть южных окраин государства, где они казаковали, т. е. занимались теми же грабежами.
Помимо годового денежного оброка, крестьяне были обложены сбором так называемых «столовых обиходов» или «столовых запасов». Делались эти сборы в размере, назначаемом боярином по его усмотрению к сроку, для него удобному. Главная масса припасов доставлялась обыкновенно к Рождеству. Сюда входили свиное сало, гуси, поросята, холст, шерсть на войлок, малина, ложки, плошки и чашки — словом, все, что мог найти помещик пригодного для себя в хозяйстве крестьянина. Великим постом являлась потребность в соленых груздях и рыжиках, на Пасху — в твороге и яйцах, и все это доставлялось помещику в нужное время, чтобы он мог вкусно попостничать и жирно разговеться. Совсем нежданно-негаданно по прихоти барина требовались от тех же крестьян то говорящий скворец, то «трава зверобой», то хорошая деревянная посуда и т. д., и т. п. Одна помещица высекла за раз 80 крестьян за то, что они, вопреки ее велению, не набрали земляники...
Иногда не все хозяйство дворянина было построено на оброке. Бывало, в летнее время использует он барщинный труд крестьянина, а зимой отправляет его в город на заработки, налагая на него тот или иной оброк. И, если у помещика бывало мало земли, он тоже отправлял на заработки за оброк тех крестьян, которые ему были не нужны в его хозяйстве, и тем самым избавлялся от лишних ртов.
В городе нередко такому оброчному приходилось просто побираться; главная же масса их находила себе заработок в тех промышленных предприятиях, которые пользовались «свободным» наемным трудом. Из этих оброчных крестьян, поступавших для заработка на фабрики и заводы, впервые образовался рабочий класс. Ясно, что эти крестьяне не могли по своему выбору искать работы, которая дала бы им возможность прокормиться и заработать денег на уплату оброка своему барину. Кроме этих вольнонаемных рабочих из оброчных крестьян, на фабриках и заводах работали крепостные рабочие, которые были целиком прикреплены к фабрике и были обязаны на ней работать либо за еще меньшую плату, либо совсем бесплатно…
Помещичья фабрика
Постепенно развивалась в России промышленность. Заводились фабрики и небольшие заводы... Некоторые помещики задумали тоже на своих землях строить фабрики, и вскоре их появилось довольно много, главным образом ткацких и холстопрядильных. Работали на этих фабриках крепостные.
Один орловский помещик советует своим собратьям заводить для начала небольшие рукомесла и рисует такую картину: «Помещик, имеющий 100 душ ревизских, может завести фабрику на 5 или 6 станов и бичевую прядильню, и, как уже не безызвестно всякому, что на сих обеих работах могут заниматься от 10- до 15-летнего возраста крестьянские дети обоего пола, под надзором совершенного возраста людей и которые к тяжелой полевой работе не так уже привыкли и способны и по большей части больше бывают праздны». Даже назначив этим работникам небольшую, конечно, плату деньгами, помещик получит втрое и вчетверо больше, чем при оброке с отхожего промысла своих крестьян.
Так как расчет этого помещика оказался верен, то неудивительно, что дворяне стали с большим усердием заводить фабрики, пользуясь для работы в них трудом своих крепостных...
Очень быстро помещики поняли, что к фабричному делу выгодно приспосабливать не только детей и слабосильных. Целые деревни и села начинают приписывать к фабрикам с тем, чтобы их крепостное население обслуживало эту фабрику, как оно обслуживает и поля помещика. Во многих случаях работали без всякой платы, брат на брата, т. е. разделяясь на две смены. В то время как одна работала на фабрике, другая оставалась дома. Изредка попадались фабрики, где рабочие отпускались на 2 месяца в году для сенокоса и уборки хлеба.
Если же фабрика требовала большее число рук, чем их можно было достать в ближайшей деревне, помещик не задумываясь свозил своих крепостных из разных мест, захватывая иногда жителей деревень, расположенных в 7 различных губерниях. Размещали их частью в самом здании фабрики, частью отводили им для поселения небольшие участки земли при фабрике. Для работы на фабрике отбирали даже наиболее сильных молодых девушек и мужчин, помещали их в жалкие лачуги и силой заставляли работать.
Что переживали при этом оторванные от насиженных мест крестьяне и как чувствовали себя в новых условиях — можно видеть на следующем примере:
Помещик Яковлев купил деревню, чтобы вновь приобретенных крестьян переселить в свои железоделательные заводы. Крестьяне воспротивились. Местная администрация не помогла помещику, и исправник донес по начальству: «Переезжать на заводы они не хотят, а лучше умрут в теперешнем их состоянии». Яковлев на этом, конечно, не успокоился и с помощью военной команды и увещаний священника крестьян переселил. Вот что пишет один чиновник через год после поселения этих крестьян на новом месте: «Привыкшие с давних пор обрабатывать поля свои и жить в счастливом избытке, они лишены были всякой собственности и погнаны, как стадо баранов, из мирных жилищ своих в каторжную работу... Ужасный переход сей от сельской жизни к заводской столь труден, что из бедных переселенцев 77 душ обоего пола умерли в течение одного прошлого года, что составляет шестую часть всех насильно переселенных. Правда, они получали довольно значительную плату, но продовольствие себе обязаны были покупать у помещика по такой высокой цене, что многие были совершенно опутаны долгами. Переселенцы заявляли, что они лучше желают быть взяты в солдаты или пойти на поселение в Сибирь, чем оставаться на заводах Яковлева, так как кроме бедности они страдали от невыносимо жестокого обращения с рабочими».
Крестьяне одного тамбовского помещика жаловались: «Барин переселял нас с места на место семь раз и совсем разорил и измучил. Когда мы упрашивали его не трогать нас, он томил нас голодом и сек розгами и плетьми, а избы наши велел разметать и сжечь».
Пользуясь таким способом добывать рабочие руки, помещики настроили множество фабрик и заводов суконных, сахарных, винокуренных и др.
Условия труда были самые ужасные, так как никаких требований «фабричной гигиены» в то время не существовало. Когда московскому генерал-губернатору князю Голицыну показалось нужным выработать специальные правила для помещиков, которые они должны были бы соблюдать для того, чтоб открыть фабрику и содержать ее, вмешался московский предводитель дворянства и указал, что это неудобно. Неудобно вот по каким соображениям: помещики имеют неоспоримое право употреблять своих крепостных на всякие работы, и вмешательство в отношения между крепостными и дворянами, как предложил князь Голицын, надо рассматривать, как явное посягательство на права помещика, которое «может обратиться к тому, что выведет многих из границ послушания».
Комитет министров, куда поступило это дело на рассмотрение, согласился с доводами предводителя дворянства и, хотя издал целый ряд правил для содержания фабрик дворянами, но все они были необязательны: предводитель дворянства должен был внушать их дворянам, но не требовать их точного соблюдения.
Помещик XIX в. не хуже английского капиталиста понимал выгоду от эксплуатации детского труда, и малолетние работали на фабриках от 15 до 17 часов в сутки наравне со взрослыми.
Дисциплина на заводе или фабрике была такая же, как и во всем барском имении. И тут самые обычные исправительные и карательные средства — палки, плети, розги. Об одной суконной фабрике, на которой крестьяне работали без всякой платы, мы читаем: «Мужики не привыкли к работе, дело отправляется худо, их наказывают, не выполнившего урок секут и сажают в воскресенье на работу. По отзывам соседей, все это люди точно вышедшие из тюрьмы. Многие из них находятся в бегах». А на фабрике Воейковой помещица своей жестокостью нагнала такой страх на 300 человек своих крепостных, работавших у нее, что много времени спустя старые рабочие без ужаса и содрогания не могли вспомнить об этой барыне, ежедневно подвергавшей нещадной порке от 10 до 15 рабочих.
Приказчики и нарядчики злоупотребляли своей властью на заводе не менее самих хозяев.
В большинстве случаев фабричные крестьяне имели свои небольшие наделы, которые обрабатывали под огороды. Пользовались они также лугами и лесом, но пашни пахали очень мало. За работу им по закону полагалась «достаточная» заработная плата. Разумеется, помещики по-своему толковали такое неопределенное требование закона. Мало того, что плата фабричным крестьянам всегда была много ниже той, что платилась вольнонаемным, помещики тут сознательно вели к разорению крестьянского хозяйства. Понятно — почему: ведь легче эксплуатировать пролетария, питающегося только от заводской работы, удобнее располагать всем временем крепостного тут же при предприятии. В рабочее время старосты, десятники и писаря по приказанию барина с побоями гнали крестьян на заводскую работу. Неудивительно, что крестьяне к появлению фабрики в деревне относились с таким же ужасом, как если бы то была чума.
Дворовые люди
Остается еще один вид крепостного труда — личная служба помещику. Каждый дворянин старался окружить себя многочисленной дворней, составляя ее из тех же крепостных крестьян. Он сам назначал, кому из них следовало оставить свою пашню и переселиться в помещичий двор для личных услуг своему барину. Подати за дворовых обыкновенно платил мир.
Чем многолюднее дворня, тем больше почета дворянину. Иногда она доходила до 200 человек. Содержание такого огромного числа людей не беспокоило хозяина, так как ведь все было не покупное. Хлеб и живность и все припасы привозились из деревни; всего заготовляли помногу; сапоги шили свои мастера, платье тоже, холст тоже не купленный, а жалованье платилось лишь в редких случаях и всегда было ничтожным. Большая дворня, кроме того, что придавала пышность барскому житью, нужна была и для обеспечения простой безопасности. Помещичий дом требовал защиты от недовольства собственных же крестьян, от наездов разбойничьих шаек и от соседей-помещиков. Иногда же дворовые набирались для того, чтобы научить их какому-нибудь ремеслу и затем отдать их внаем, отпустить на заработки или даже продать. Мы уже знаем, что специалисты высоко ценились при продаже. В таком случае помещик извлекал прямой доход от своих дворовых людей.
Постоянно находясь на глазах у барина, дворовые страдали от его самодурства гораздо больше, чем остальные крепостные. Любая пытка, любое наказание могло обрушиться на них когда угодно, даже при всем желании со стороны дворового выполнять все требования хозяина.
Один француз, наблюдавший помещичью жизнь в усадьбе, пишет: «Я видел, что палками наказывали как за кражу, так и за опрокинутую солонку (ведь рассыпать соль — дурная примета), за пьянство и мелкое непослушание, за дурно сжаренную курицу и пересоленный суп... Наказания производятся обыкновенно на конюшне или в другом отдаленном месте, чтобы крики истязуемого не беспокоили господ».
В жизни дворовых иногда тоже наказывали по заранее составленным правилам. Уж очень нравилось помещику издавать законы хотя бы для небольшого района своих владений. Вот порядок, заведенный графом Аракчеевым: «За первую вину граф сек своих дворовых на конюшне, за вторую — отправлял преступников в Преображенский полк, где их наказывали особыми толстыми палками — аракчеевскими; при третьей вине расправа совершалась при помощи специалистов-палачей из Преображенского полка уже в доме, перед кабинетом графа или в библиотеке. После наказания виновные должны были явиться к графу и показать вспухшую и исполосованную крепкими ударами кнута или палок спину. Наказанные, боясь, что граф останется недоволен и повторит наказание, кровью животных покрывали рубцы, чтобы удовлетворить бесчеловечное чувство властелина. В усадьбе графа была своя домашняя тюрьма, известная под названием Эдикул. Она представляла из себя темное, сырое, холодное и узкое помещение, в котором виновные сидели неделями и месяцами».
Один любитель-помещик высчитал, что один удар плети может заменить 170 ударов розги. Можно себе представить, сколько человек должен был наказать этот помещик, чтобы произвести свой расчет. От плети действительно тело наказанного пухло и вздымалось. 2—3 умелых удара плети заставляли терять сознание.
Пытка, которая в законах государства уже была отменена и применялась лишь в самых исключительных случаях, в практике помещиков продолжала процветать и были особые любители этого ремесла. В начале царствования Екатерины II один орловский помещик Шеншин устроил у себя в деревне форменный застенок со всеми приспособлениями — дыбой, клещами и т. д. У Шеншина «работало» иногда до 30 палачей и их помощников.
Били крепостных все, даже лучшие люди того времени. Это было таким же обычным делом, как хлестать лошадь, чтобы она ехала скорее. Но многие не довольствовались такими обычными приемами, как наказание розгой, плетью, и придумывали что-нибудь новенькое. Изобретательность дворян в этом отношении не имела пределов, так как закон ограничивал их только в одном: они никогда не имели права жизни и смерти над своими крепостными. За убийство крепостного помещик подвергался судебному преследованию. Но даже тут, когда дело об убийстве крепостного попадало в суд, помещик считался виновным только тогда, если можно было доказать, что убийство было заранее обдумано и совершено помещиком лично. Если же жестокое наказание, назначенное барином, кончалось смертью, но приводилось в исполнение кем-либо другим, например, крепостным кучером, то отвечал за убийство не помещик, а подневольный кучер. В действительности помещик запарывал насмерть своих крестьян чуть не ежедневно, и никто в это не вмешивался. Даже когда было ясно, что наказание вызвано просто любовью к мучительству, на дело смотрели сквозь пальцы. И что же в этом удивительного, если председатель и товарищ председателя общегосударственного суда были выборные от дворян! И законы, и суд они обращали в пользу помещиков и их домашних средств расправы с крепостными. Это было тем легче сделать, что все судебное разбирательство производилось под прикрытием строжайшей тайны.
Не сдерживали дворян писаные законы, не имели они и внутренних сдержек. Разберем такой случай: Салтыкова, жена воспитателя Александра I, держала целых три года своего парикмахера в клетке, чтобы он не проговаривался, что она носит парик. Такое бесчеловечное отношение к своему дворовому она себе позволяет, не чувствуя к нему ни малейшей злобы, не думая его наказывать, из одного женского кокетства.
Посмотрим теперь, как ведет себя образованный хозяин XVIII в. Болотов. Этот помещик интересуется не только вопросами хозяйства, но любит рассуждать и насчет общего блага, написал даже книгу: «Путеводитель к истинному человеческому счастью». И он же рассказывает в своих записках о себе, что ему пришлось 5 раз подряд высечь своего крепостного, чтобы тот назвал своего сообщника по воровству. Когда это не помогло, он «велел скрутить ему руки и ноги и, бросив в натопленную жарко баню, накормить его насильно поболе самою соленою рыбой и, приставив строгий к нему караул, не велел ему давать ничего пить и морить его до тех пор жаждой, пока он не скажет истины. И сие только в состоянии было его пронять. Он не мог никак перенесть нестерпимой жажды и объявил нам, наконец, истинного вора, бывшего с ним в сообществе».
Из тех же записок Болотова мы узнаем, что один его крепостной покончил самоубийством; другой покушался на жизнь самого Болотова. Болотов обоих называет «сущими злодеями, бунтовщиками и извергами». Между тем ясно, что злодеем и извергом в отношении к своим крепостным был как раз сам помещик, а страдающим от него людям оставалось или умереть, или уничтожить его.
Что же ждать от людей, которые ничем не интересуются, кроме удовлетворения своих самых грубых желаний!
Особенно страдала женская половина дворни. Среди нее развратник-барин имел своих наложниц, к которым предъявлял самые омерзительные требования.
Есть описание домашней жизни помещика Кошкарова, старика 70-ти лет. При нем был настоящий гарем из 12—15-ти девушек. Выбирал он их по своему вкусу из крестьянских семей. Замечательно, что при этом помещик считал, что семья облюбованной им девушки должна быть счастлива, так как по этому случаю увеличивался надел семьи и давались кой-какие льготы. Девушки гарема, под присмотром особой начальницы, жили в комнатах, расположенных рядом со спальной Кошкарова. На ночь постели всех девушек вносились в гостиную барина, где среди них располагался и он сам. Вот выдержки из этого описания: «Дежурная раздевала его; уложив в постель, садилась возле на стул и начинала непременно сказывать сказки, имея в руках кусок красного сукна, которым, по требованию лежащего, иногда растирала ему спину или ноги и целую ночь оставалась на стуле, не смея лечь спать». Лишь поутру шла она в коморку при девичьей, чтобы там соснуть. «Новая же дежурная поднимала с постели барина, а прочие девушки убирали свои койки из гостиной».
Утро было самое тяжелое и неприятное время для всех, в особенности для горничных. Пока Кошкаров одевался и умывался, он до самой утренней молитвы и непосредственно следующего за нею чаю и трубки табаку был необыкновенно раздражителен, и все наказания производились в это время. Особенно доставалось бедным девушкам: если не было экзекуций розгами, то многие получали лично от него пощечины, и все утро раздавалась крупная брань, иногда без вся кого повода, под предлогом, например, что дежурная, стоя у дверей, очень часто и умильно посматривала на дежурного лакея, стоявшего с противоположной стороны или, передавая ему какое-нибудь приказание барина, возвращалась на свое место раскрасневшись... Все это продолжалось от четверти до получаса во время вставания с постели; затем, помолившись богу и севши на диван с чашкою чаю и трубкою табаку, Петр Алексеевич делался кротким и любезным хозяином».
«Раз в неделю Кошкаров отправлялся в баню и его туда должны были сопровождать все обитательницы его гарема, и нередко те из них, которые еще не успели по недавнему нахождению в этой среде усвоить все ее взгляды, и в бане старались скрыться от стыдливости, возвращались оттуда битыми».
Часто и ему кулачная расправа и даже розги казались слишком простым и недостаточным средством наказания, и он придумывал что-нибудь более замысловатое. Вот дальнейшее описание порядков в доме этого барина: «На шею обвиненной надевался широкий железный ошейник, запиравшийся на замок, ключ от которого был у начальницы гарема; к ошейнику прикреплена небольшая железная цепь, оканчивающаяся огромным деревянным обрубком, так что, хотя и можно было, приподняв с особым усилием последний, перейти с одного места на другое, но по большей части это делалось не иначе, как со сторонней помощью; вверху у ошейника торчали железные спицы, которые препятствовали наклону головы, так что несчастная должна была сидеть неподвижно, и только на ночь подкладывали ей под задние спицы ошейника подушку, чтобы она сидя могла заснуть». Бывали случаи, что такое сидение на стуле продолжалось целый месяц.
Когда какая-нибудь девушка Кошкаровского гарема надоедала ему, он выдавал ее замуж за одного из заслуженных лакеев.
Надо заметить, что с браками среди дворовых дело обстояло иначе, чем среди крестьян деревенских. Как слуга, несемейный человек барину удобнее и потому тут разрешение на брак дается в виде особой милости. Впрочем, все зависит от усмотрения, настроения и просто каприза помещика.
Вот образец полного барского пренебрежения не только к чувству, но и к самой девушке-невесте. Знаменитый полководец Суворов пишет своему управителю: «Не можно ль, государь мой, выбрать из моих крестьян девушек дворовым людям в невесты девочку-другую... Сих девиц извольте отправлять на крестьянских подводах, без нарядов (т. е. без провожатых), одних за другими, как возят кур не очень сохранно».
Крепостным запрещалось учиться в гимназиях и университетах; разрешались только приходские, уездные и низшие профессиональные школы.
Государственные крестьяне
Такова была жизнь помещичьих крестьян. Но были еще крестьяне государственные. Может быть, им жилось лучше? Мы не будем подробно останавливаться на их житье-бытье, заметим только, что у них место помещика занимала казна. Царскому чиновнику они были подчинены так же, как помещичьи крестьяне управителю своего барина.
Кроме общей подушной подати, они вносили в казну еще особую оброчную. Правительство смотрело на этот оброк, как на арендную плату за предоставленную земледельцу государственную землю. Размер государственного оброка постоянно увеличивался вместе с ростом помещичьего оброка. При Петре I требовалось 40 к. оброка, а через 90 лет в 1812 г. он доходил до 11 руб...
Неудивительно, что чиновники, пользуясь своей властью, при раскладке податей и повинностей отягчали государственных крестьян ничуть не меньше, чем это делали помещики, и позволяли себе прямые вымогательства. Зависимость от чиновников была так велика, что местами крестьянам легче жилось под помещичьей властью.
Надо еще принять во внимание, что на государственных крестьян падала вся тяжесть казенных повинностей: вроде починки мостов, дорог, поставки подвод ит. п., так как помещик всегда старался оградить своих крестьян от исполнения этих обязанностей, чтобы самому пользоваться трудом своих крепостных безраздельно.





Е. Нейман о жизни крестьян в России, которую мы потеряли. Часть III

Из книги Е. Неймана «Как жили крестьяне при помещиках».

Крестьянские восстания, их усмирения и их значение
Невыносимость положения крестьян порою чувствовалась даже отдельными дворянами. В царствование Екатерины II один из них, А. Н. Радищев, пишет: «Звери алчные, пьявицы ненасытные, что мы крестьянину оставляем? То, чего отнять не можем — воздух. Да, один воздух. Отнимаем у него нередко не только дар земли — хлеб и воду, но и самый свет. Закон воспрещает отнять у него жизнь, но разве мгновенно. Сколько способов отнять у него постепенно! С одной стороны, почти всесилие, с другой — немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть законодатель, судья, исполнитель своего решения, и по желанию своему — истец, против которого ответчик ничего сказать не может». Эти слова попали не в бровь, а прямо в глаз крепостникам. Можно себе представить, как они ополчились на Радищева, на этого изменника дворянским интересам! Екатерина, всегда жившая одной душой с дворянами, посадила его в тюрьму, а потом сослала в Сибирь, хотя Радищев и дал быстро отбой, называя свою книгу «мерзительной» и «гнусной».
[Читать далее]Если вопль Радищева мог вырваться у него от одного лишь сознания угнетенности и беззащитности всей массы крепостных, то что должны были чувствовать люди, на своей шкуре испытывающие весь ужас крепостного права! Куда и как могли они спастись от нищеты и бесправия? Правда, иногда помещик отпускал на волю, но чаще всего эту милость он оказывал старым, потерявшим свою трудоспособность крепостным, чтобы избавиться от необходимости их содержать. Очевидно, что на милость и добрую волю помещиков нельзя было рассчитывать. Оставалась лишь возможность борьбы, и крестьяне поддерживают всякое движение, направленное против помещиков и сулящее им изменение их положения. При втором Романове, царе Алексее Михайловиче, крестьяне оказывали поддержку Стеньке Разину; при Екатерине II крестьяне так же сочувственно отнеслись к Емельяну Пугачеву. На этих народных восстаниях мы здесь останавливаться не будем. Оба были с большим трудом подавлены правительственными войсками, и их стихийная сила произвела такое впечатление, что в дальнейшем власти всегда держались начеку. Всякое волнение среди крестьян, всякий общий протест против чего бы то ни было сейчас же объявлялся мятежом; немедленно принимались самые решительные меры к его подавлению, и крестьяне приводились к сознанию полной своей беспомощности.
Что только не называли крестьянским бунтом! Волнение, вызванное распоряжением о посеве картофеля, просьба к помещику обратить внимание на злоупотребления его управляющего, протест против жестокого обращения самого барина — все это было в глазах правительства бунтом, мятежом. Тем более опасались власти, когда причиной волнения была общая всем крестьянам надежда на получение воли. Постоянно то тут, то там возникали неопределенные слухи о какой-то грамоте, несущей эту желанную волю, и о том, что чиновники, подкупленные помещиками, присвоили ее себе.
Достаточно было помещику заявить, что подчиненные ему крепостные неспокойны, бунтуют, и на помощь дворянину приходили правительственные власти и войска и помогали усмирять непокорных, даже не интересуясь, чем же вызвано волнение, нет ли тут просто недоразумения.
Вот пример того, как помещики умели приструнить своих крестьян и изобразить их справедливый протест против чрезмерных требований барина, как мятеж:
Крестьяне Танкачеева пользовались одной десятиной на тягло. Тем не менее Танкачеев перевел их на оброк по 50 р. с тягла и, кроме того, требовал еще мяса, рябчиков, лык, бревен, ягод, орехов, холстов и т. д. Зимою же его крестьяне должны были отправляться в извоз с барской поклажей, но на своих лошадях и на свой счет.
Однажды, выполняя эту повинность, извозчики отправились в путь, имея при себе рубля по 2 денег на харчи. Барину как раз в это время понадобились деньги, он велел остановить отъехавших уже крестьян, и все деньги, имевшиеся при них, были отобраны.
Извозчики пожаловались в земский суд и в то же время одного односельчанина послали в Петербург с прошением на высочайшее имя. Барину они заявили, что будут платить по 10 руб. с тягла и стали ждать решения суда.
Но Танкачеев не ждал: он объявил, что его крестьяне не исполняют барских приказаний, бунтуют. Правительственная власть быстро пришла на помощь помещику и с помощью инвалидной команды навела порядок. При этом одна беременная женщина была так жестоко высечена, что выкинула младенца.

А суд, на который крестьяне возлагали все свои надежды, нашел, что крестьяне во всем виноваты и за «бунт» были примерно наказаны. Усмирение производилось способами, не указанными ни в каких законах, причем считалось похвальным засечь насмерть, отличиться в истязаниях.
В царствование Павла I крестьяне одной из вотчин Ярославский губ. подали жалобу на своих господ, которые их измучили невыносимыми податями и оброками. Господа, узнав об этом, назвали своих крестьян бунтовщиками и вызвали исправника с ротою солдат. В течение 10 дней тот сек крестьян плетьми, приговаривая: «не подавай государю прошение!».
Часто плети заменялись батогами. Были случаи, что усмиритель, не найдя никого из мужчин, приказывал в страх другим пересечь всех женщин и детей постарше, а потом сажал их в особую клеть.
Вот как один усмиритель сам описывает свои действия в Сызранском уезде Саратовской губ.: «Все дворы устланы связанными бунтовщиками. — Розог! давайте первого! — Выводят старика 70-ти лет. — «Повинуешься?» — Нет! — «Секи же его». Старик поднял голову и просит: «батюшка, вели поскорее забить». Неприятно, но делать нечего, первому прощать нельзя, можно погубить все дело; наконец, старик умер, я приказал на мертвого надеть кандалы. Один за другим 13 человек засечены до смерти и на всех кандалы. Четырнадцатый вышел и говорит: «я покоряюсь!» — «Ах ты, негодяй, почему же ты прежде не покорился? Покорились бы и те, которые теперь мертвы. Розог! Дать ему 300 розог». Это так подействовало, что все лежащие заговорили: мы все покоряемся, прости нас. — «Не могу, ребята, простить, вы все виноваты против бога и государя». — «Да ты накажи и помилуй». — Приказал солдатам разделить на несколько групп и дать всем бунтовщикам до 100 розог под надзором исправника».
Волнение крестьян Кофтырева было вызвано жестоким обращением управляющего. «До окончания суда крестьян секли розгами соразмерно с виною и летами каждого». Затем их секли по суду. Зачинщикам через палача было дано 40 ударов плетьми; остальным 45 ударов плетьми же, но без палача, просто полицейскими служителями, которые, как неспециалисты, очевидно, не могли тягаться с палачом и били менее жестоко.
У помещицы Денисьевой в Саратовской губ. вспыхнуло волнение, вызванное голодом. Явились власти. Часть крестьян сейчас же повинилась, но более 100 человек продолжали упорствовать, несмотря на все уговоры администрации. Их жестоко наказали и палками довели до сознания своей виновности. После их раскаяния им все же обрили головы и половину бороды. Главный зачинщик получил публично 25 ударов кнутом, был заклеймен и сослан в каторжные работы; других главарей прогнали через 500 шпицрутенов. При исполнении приговора присутствовали все бунтовавшие крестьяне, и мужчины, и женщины. Долго продолжалось это дело, так как на всех 13 приговоренных полагалось 6.500 ударов.
Кнут, которым пользовались для приведения в исполнение судебного приговора, состоял из толстой деревянной рукоятка в 1/2 арш. длиной. К ней прикреплялся упругий столбец из кожи 3 1/2 арш. К концу его, который иногда имел вид петли, привязывался хвост, длиною около 1/2 аршина, сделанный из широкого ремня сыромятной кожи; этот ремень был согнут вдоль, наподобие желобка, и так засушен. Иногда конец хвоста заостряли, он был твердый, как кость, при ударе рассекал кожу и вонзался в тело. Но от крови он скоро размягчался, поэтому, после нескольких ударов, кнут меняли. Иногда вместо одного ремня на конце привешивали 3. Под ударом кнута многие умирали: все зависело не столько от количества ударов, сколько от силы их.
Наказание кнутом требовало большой силы и напряжения от палача. Обыкновенно палач взмахивал кнутом обеими руками над головой и с громким криком быстро приближался, опуская кнут на спину наказуемого. Приговоренного чаще всего держал за руки на своей спине другой палач, вздергивая его так, чтобы он почти не касался земли и чтобы кожа на спине была сильно натянута. К телу по правилу должен был прикасаться только хвост кнута. Есть описание одного иностранца, видевшего, как производится это наказание: «Палач бьет так жестоко, что с каждым ударом обнажаются кости. Таким образом его растерзывают от плеча до пояса. Мясо и кожа висят клочьями. Если же наказание происходит зимой, то кровь в ранах тотчас же замерзает и становится твердой, как лед». В «час боевой» можно нанести не более 30—40 ударов кнутом. В промежутки между ударами палач сплошь и рядом подкрепляется водкой.
Шпицрутены — гибкие прутья, длиной около сажени и несколько меньше вершка в поперечнике. Наказание производилось так: расставляли два длинных ряда солдат а каждому давали в руки шпицрутен. Осужденному обнажали спину до пояса, привязывали его руки к ружью, повернутому к нему штыком, и за это ружье водили его по рядам. Удары сыпались справа и слева, бежать от них он не мог: острый штык заставлял его медленно шествовать. Во все время наказания трещал барабан, чтобы заглушить стоны и крик несчастного.
Истязания всегда производились публично, чтобы запугать народную массу. Все приведенные примеры усмирения показывают, что, не стесняясь в средствах, помещики при поддержке правительства всегда добивались своей цели и заставляли крепостных покорно склоняться перед их барской силой.
В такие промежутки затишья увеличивается число побегов и чаще становятся самоубийства среди крепостных.
Но проходит некоторое время, подрастает молодежь, которую еще не успели забить, и снова вспыхивает волнение, так как условия крестьянской жизни до самого освобождения от крепостной зависимости нисколько не улучшались. Чем дальше, тем чаще и чаще прорывается возмущение крестьян против невыносимости их положения и число отдельных покушений на убийство помещиков растет так же, как и распространяются все шире массовые восстания.
При Екатерине II за 5 лет в Московской губ. было убито 30 помещиков и сделано 5 неудачных покушений на убийство, а за несколько лет до реформы в десятилетний промежуток времени убиты уж 131 помещик, 21 управляющий и, кроме того, произведено 62 покушения на жизнь тех и других. Не считая убийств и покушений, случаев неповиновения крестьян законной власти (а мы уже знаем, что именно правительство называло бунтом) было по неполному подсчету министерства внутренних дел 547 за годы с 1828 по 1854.
Становилось очевидным, что одними мерами устрашения ничего нельзя сделать, и помещики, чтобы спасти свое господствующее положение, должны были пойти по пути, который предвидела еще Екатерина II. Она советовала осторожность в усмирении крестьянских волнений, чтобы «не ускорить и без того довольно грозящую беду». Беду она предвидела вот какую: «Если не согласимся на уменьшение жестокости и умерение человеческому роду нестерпимого наказания, то и против воли сами оную (свободу) возьмут рано или поздно». Ту же мысль повторил Александр II накануне освобождения, обращаясь к московскому дворянству: «Лучше отменить крепостное право сверху, чем дождаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».
Происхождение и развитие крепостного права
Теперь остается только рассмотреть, как случилось, что огромная масса русского крестьянства очутилась в полном порабощении у сравнительно небольшой кучки дворян, во главе которых стоял сам царь, как первый помещик в своем государстве. Надо выяснить причины, почему все силы государства были направлены против коренных русских земледельцев и выжимали из них все соки в пользу живущего в свое удовольствие помещика.
Ведь было время, когда земля не считалась чьей-либо собственностью. Хлебопашец разрабатывал для себя любой участок. Когда плодородие почвы истощалось в одном месте, он переходил на другое, не заботясь о собственнике земли, и самого себя называл хозяином пашни лишь до того времени, пока продолжалась работа на избранном им участке. Но это было очень давно, и об этом времени точного ничего мы не знаем.
Более определенные сведения, которые у нас имеются, относятся уже к XI веку и говорят о земледельцах, как о людях, которые обязаны князю не только государственными повинностями, но находятся от него и в поземельной зависимости. К этому времени уже большую часть земель разобрали князья, их служилые люди и монастыри в частное владение...
В княжеской казне денег было немного, так как поборы с трудового населения своей земли князь делал натурой, получая баранов, сыр, пшено, топоры, мечи и пр. Поэтому свою вооруженную свиту князь награждал главным образом землей с деревнями. Таким путем и создавались будущие помещики и дворяне.
Князь и его бояре были военной силой и оружием поддерживали свое господствующее положение. Бесконечные войны, которые они затевали, вели к их непрерывному обогащению, между тем как земледельцев воина разоряла.
Нужда заставляла хлебопашца то и дело обращаться за помощью к богатым, чтобы получить взаймы лошадь или что-нибудь другое, без чего нельзя обойтись в крестьянском деле. Взятое на время задолжавший должен был вернуть с приплодом. Если же почему-либо он не мог расплатиться в назначенный срок, хозяин ростовщик бил его и даже продавал в неволю.
Таких рабов у князя и бояр было много. Назывались они холопами и состояли, главным образом, из пленников; но были среди них и неоплатные должники и продавшиеся в холопы по «добровольному соглашению» или по воле родителей. Конечно, такая «добрая воля» получалась тогда, когда люди были в конец разорены и другого выхода для них не было...
С этого времени, когда говорится о крестьянах, всегда ясно видно, что работают они не на своей, а на чужой земле, и в XV в. свободной земли уже совсем нет...
Накопление богатств в руках военной знати продолжается, и князья ведут торговлю. Приходят иностранные купцы, заводятся и свои собственные. Для торговли нужны деньги, и собственник земли уже не довольствуется сбором натурой для личных надобностей: ему надо иметь излишек для продажи. Поэтому оброк все растет и растет.
Кроме того, барин сам начинает заводить запашку, заставляя работать своих холопов; но холопов не хватает, и он всеми правдами и неправдами заставляет и крестьян обрабатывать свою землю. Раньше барину было довольно 8 дней в году, чтобы крестьяне его земли успели выполнить все нужные для барина работы; теперь он требует себе 2 рабочих дня в неделю, потом 3 и больше. Так рядом с оброком получается барщина.
Но крестьянин ХV в. все еще когда угодно может перейти на новое место к другому хозяину… Ясно, что когда требования помещика начали расти и жизнь земледельца с каждым годом ухудшалась, сельское население стало разбегаться. Массами покидали крестьяне насиженные места и двигались на юго-восток к Оке, к черноземным степям по Волге и Дону, которые как раз в это время присоединились к русским владениям.
Владельцы центральных областей заволновались: надо было им так или иначе задержать этот отлив рабочей силы от центра. Для этого землевладелец, заключая новый договор с желающим заняться крестьянством на его земле, вносит в порядную запись все новые, более стеснительные для крестьянина условия...
Эти порядные записи сохранились до наших дней. Первые из них относятся к половине XVI в. Сравнивая договорные условия разных времен, легко заметить, как землевладелец все более и более опутывает крестьянина затруднениями при уходе со своей земли.
Наиболее древние порядные кончались обыкновенно так: «Если, — говорит крестьянин, — я не буду жить на своем участке по своему приговору и если стану где на стороне рядиться в крестьяне, взять на мне за денежную и за хлебную подмогу и за льготы (столько-то) рублей по сей порядной записи».
Помещик к концу XVI в. увеличивает и ссуду и неустойку за уход, чтобы порядившийся крестьянин не был в состоянии уплатить такой долг. Уйти крестьянин имел право, но суд присудил бы его к расплате с прежним хозяином. А если он расплатиться не сможет, то по суду же его выдадут прежнему хозяину, как временного холопа, пока он не отработает свой долг.
Этого, однако, мало. Чем дальше, тем чаще и чаще в записи свободного человека во крестьяне попадаются договорные условия, все более для него тяжкие: «жить мне во крестьянах вечно и никуда не сбежать» или «вольно меня отовсюду к себе взятии», «а и впредь таки я на том участке крестьянин и жилец и тяглец».
Наоборот, права помещика в порядных все более расширяются. При перечислении обязанностей порядившегося, крестьянин заранее соглашается «всякую страду страдать и оброк платить, чем не изоброчит», жить «де государь не прикажет». Есть и такие договоры: «Вольно ему, государю моему, меня продать и заложить».
Таким образом, давая крестьянину участок земли и ссуду, помещик вынуждал его отказываться от права выхода. Иначе крестьянин не мог получить ни земли, ни ссуды. Подобными порядными крестьянин сам себя лишал права когда-либо рассчитаться с помещиком и попадал от него в крепостную зависимость. Слово «крепостной» значит, что у владельца имеется «крепость», т. е. какой-нибудь письменный документ на крестьянина.
Кроме того землевладельцы для того, чтобы иметь уверенность, что нужная им на их земле рабочая сила всегда будет при них, стараются обзавестись грамотой от великого князя, которая бы им позволяла крестьян от себя не отпускать и насильно водворять обратно. Первыми такие грамоты получили монастыри, затем их добывают и отдельные частные землевладельцы. Наконец, в 1597 г. при сыне Грозного вышел общий указ, по которому иск о сбежавшем был объявлен действительным на 5 лет. Это значит, что если землевладелец до окончания пяти лет найдет сбежавшего от него крестьянина, не выполнившего какого-нибудь условия порядной, он может его вернуть «с женой и с детьми и со всеми животы». Впоследствии срок розыска был увеличен до 10 и 15 лет, а при Алексее Михайловиче законом постановлено выдавать беглых без урочных лет.
Что же заставляло государственную власть помогать помещику в его желании удержать крестьянина на своей земле? Прежде всего не надо забывать, что князья, а потом цари были тоже собственниками земли и собственниками более крупными, чем любой помещик. Ведь помещики свои земли получали из рук царя во временное пользование или в постоянное владение. Земля была как бы платой за их военную службу государству. Кроме военных обязанностей, дворяне помещики других не имели. Все остальное население платило подати, и крестьяне были главными плательщиками прямых налогов.
До XVII века подати собирались с обрабатываемой земли и сокращение запашки вследствие отказа от крестьянства было прямым ущербом казне. Прикрепить тяглое, т. е. податное, население к данному месту было необходимо для поддержания исправной платы податей.
Вот почему правительству было нужно поддержать помещика в его стремлении прикрепить крестьянина к своей земле; вот почему издаются законы о возвращении беглых; вот почему с XVII века разрешается закрепощать и детей крестьянина с условием, чтобы они были записаны в тягло. С помещика требовалась ответственность за податную исправность его крестьян.
В XVII веке правительство перешло к подворному обложению. Таким способом хотели увеличить площадь обрабатываемой земли, так как, пока подать высчитывали по площади посева, крестьяне боялись увеличения подати и не расширяли посева. Но и подворное обложение не оправдало расчеты казны: в одном крестьянском дворе начало селиться до 40 душ.
Тогда в XVIII веке была установлена подушная подать. Чтобы подсчитать и закрепить на месте податные силы, была произведена общая перепись. Эта полицейская приписка сыграла на руку помещикам и затянула петлю крепостной зависимости на шее крестьян.
Дело в том, что по писцовым книгам происходило не только водворение бежавшего крестьянина к его барину, но, что еще важнее, при составлении их крестьянин и холоп оказались в одинаковом положении.
Холопы до этого времени рассматривались государством, как полная собственность их хозяина, и с них не бралась никакая подать. Но перепись 1678—79 года заносит в писцовые книги и тех холопов, которые посажены помещиком на обработку земли, а с 1695 г. их облагают податями наравне с крестьянами. Когда же в начале XVIII века и рекрутская повинность распространилась на холопов, стало ясно, что закон ставит холопа рядом с крестьянином потому, что жизнь уже раньше превратила крестьянина в бесправного холопа.
Действительно, к XVIII веку крепостное право достигает полного развития и крестьянин в это время не только крепок земле, но находится и в полной личной зависимости от землевладельца. Это — век, когда царский престол занимается ставленниками дворян, которые в эту пору ведут упорную борьбу с промышленным капитализмом. Промышленность стала заметно развиваться со времени Петра I-го, и дворяне стараются и ее прибрать к своим рукам. Тем же выходцам из иного класса, которые во главе промышленных предприятий тоже стремятся к господствующему положению, помещики объявляют жестокую войну.
И Елизавета Петровна, и Екатерина II насильственным путем сажаются на престол дворянскими войсками, царствуют благодаря поддержке дворян и всеми своими мероприятиями угождают их вкусам. Законодательство этого времени двумя путями идет навстречу дворянским интересам: с одной стороны, крестьяне приводятся ко все более бесправному положению; с другой — увеличиваются права и без того господствующего дворянства.
Вот как урезывается в своих правах крестьянин! В 1730 г. помещичьим крестьянам запрещается приобретать недвижимое имущество. В 1741 г. их устраняют от принесения присяги в верноподданстве. В 1761 г. им запрещают брать казенные подряды и обязываться векселями.
Наоборот, дворяне получают все новые и новые возможности распоряжаться личностью крестьянина: в 1747 г. им разрешается продавать крестьян кому хотят для отдачи в рекруты; в 1760 г. судебная власть помещика над его крепостными доходит до права ссылать их в Сибирь. Как бы для того, чтобы очевиднее было помещичье господство, решение барина нельзя было обжаловать. И в то же время, чтобы барин не понес ущерба в хозяйстве из-за своей расправы, сосланный зачитывался ему за рекрута.
С этих пор государственная власть вмешивается во внутреннюю жизнь помещичьего владения только если сам помещик ее призовет. В то же самое время для крестьянина весь мир кончается его барином: идти дальше за пределы барского имения он не смеет без разрешения своего владельца.
Наконец, в 1762 г. дворянство освобождается от несения обязательной служебной повинности. Если до этих пор дворяне были обязаны государству военной службой, а все остальное население несло податную тяжесть, то теперь первенствующее положение дворян стало ни чем не прикрытой эксплуатацией всего населения сравнительно небольшой группой землевладельцев.
После этого крепостное право могло расти только вширь, только увеличивать число крепостных. И такое расширение крепостного права происходило благодаря щедрости монархов, приносящих в дар своим любимцам казенные земли с их крестьянским населением. Екатерина II раздала 400.000 душ, в среднем по 11.700 душ в год. Ее сын Павел превзошел свою мать, раздавая в год по 60.000 душ, но за свое недолгое царствование успел раздарить только 265.000 душ.
Кроме того, очередные ревизии приписывали к крепостным всех гулящих, т. е. непристроенных людей: детей заштатных церковнослужителей, солдатских детей, нищих, незаконнорожденных и пр.
В первой большей половине XIX века ничто не изменилось в условиях жизни помещичьих крестьян: все так же давили его и барщина, и оброк, и произвол помещика.
Между тем условия хозяйственной жизни страны, которыми держалось крепостное право, давно уже изменились. В то время как помещики прожигали свою жизнь в столицах, выкачивая средства для этого из крепостного населения своих деревень, промышленный капитал продолжал расти и для дальнейшего развития ему необходимы были свободные рабочие руки. Это чувствовали и те помещики, которые завели свое производство.
Все же долго боролись помещики за свое исключительное право на бесплатный крепостной труд. В конце концов они должны были сделать уступку и освободить крестьян с землей...
Все дело освобождения от крепостной зависимости свелось к следующему: то, что делали помещики каждый врозь, со времени «великой реформы» делает само дворянское государство. До реформы крестьяне обслуживали и помещика, и казну, каждого в отдельности. После нее подати собирает только казна, но настолько их увеличивает, что львиная доля их снова расплывается по помещичьим карманам в виде жалованья и займов из дворянского банка, не говоря уже о выкупных платежах.
То немногое, что принесло крестьянам освобождение, помещики вынуждены были им дать из страха потерять больше...
Один иностранец давно уже указывал, что крепостное население можно сравнить с медведем, которого водить и тяжело и опасно. Он советовал взять пример с других государств Европы. Надо только отменить крепостное право и сделать кое-какие улучшения в жизни крестьян, чтобы медведя превратить в ласковую собачку, которую, однако, можно будет по-прежнему эксплуатировать. Именно так и поступило дворянство, проведя крестьянскую реформу.
В 1861 году последовал царский указ об освобождении крестьян. Указ этот… был дан сверху из опасения, что в противном случае освобождение крестьян последует снизу — путем крестьянских бунтов. При освобождении крестьян от крепостной зависимости соблюдены были не столько интересы крестьян, сколько помещиков. В 1861 году к крестьянам отошла только часть принадлежавшей им до того земли, а большая часть крестьянских земель отрезана была у них и объявлена была помещичьей землей. За ту землю, которая дана была крестьянам при их освобождении, им пришлось десятки лет выплачивать огромные выкупные платежи. Еще в 1905—1906 г. г. во время первой русской революции над крестьянством продолжали тяготеть недоимки и долги по выкупным платежам, установленным при освобождении крестьян в 1861 году.
Настоящее освобождение крестьян от всех пережитков крепостного строя, передача крестьянам в пользование помещичьей земли последовало лишь после великого переворота в октябре 1917 года.