August 3rd, 2020

Сергей Штерн об армии

Из книги Сергея Фёдоровича Штерна «В огне гражданской войны».

До войны 1914 г. отношение прогрессивных кругов к армии было скорее прохладным. Очень уж сильна была антипатия к военно-политической позиции царского режима.
Армия императорского периода не только была орудием определенно-агрессивной внешней политики, при ее помощи и содействии осуществлялась и карательная система в политике внутренней. Армия была превращена в орудие реакции, над нею витал идеал грубого милитаризма, ей самой порою не чужды были кастовые традиции и предрассудки. Армия была связана крепкими нитями с царствовавшей династией, глава которой был верховным вождем армии, а его ближайшие родственники занимали главнейшие в армии административные посты. Обстоятельство это спаивало армию с династией, сближая интересы династии с интересами высшего офицерства.
Все это вместе взятое в значительной степени заслоняло роль армии, как одного из устоев государственности и великодержавности, как защитницы неприкосновенности территории, охранительницы границ, поборницы национальной независимости...
[Читать далее]Цели у армии, начиная с 1914 г., стали более ясными и более близкими прогрессивной общественности; основная задача армии — отражение внешнего врага и защита родной территории — была всем понятна. Смущал все еще реакционный характер военного министерства и большинства высшего командного состава, но, если не умом, то сердцем русское общество было всецело вместе с русской армией... Страдание армии, нехватка в ее снабжении и оборудовании, бюрократически бездарный строй ее управления, ненадежность части высшего командования — все это было стимулами к ниспровержению сгнившего и обанкротившегося строя. Антиправительственная агитация в армии, естественно, питалась бездарностью, тупостью и слепотой петербургской бюрократии. Агитаторам не было нужды в измышлении фактов, характеризовавших старую власть, факты эти были известны всякому в армии, которая собственным горбом и кровью дошла до осознания преступно-небрежного отношения самодержавия к жизненным интересам армии и страны. В 1905 г. революция не удалась, т. к. армия стояла в стороне от нее, была ей чужда и, даже, враждебна; в 1917 г. революция творилась во имя защиты армии и при ее явном сочувствии, а, порою и участии. Значительная часть офицерства, являясь отпрыском интеллигенции страны, радостно и сочувственно встретила февральский переворот... В солдатской массе пробудили зверя, деморализация ее была доведена до логического конца, солдатчина подняла руку на офицерство, на интеллигентов в офицерских шинелях... Солдатская вольница своей хулиганщиной и своим диким разгулом снова оттолкнула от армии общественные симпатии, столь сильно, казалось, спаянные в период революционной весны...
…впоследствии у мудрой головы и здорового тела антибольшевистской армии появился длинный хвост классово-настроенных людей, который много повредил успеху всего дела. Не подлежит теперь никакому сомнению, что именно это «социальное сопровождение» — по выражению П. Н. Милюкова — белых армий было одной из многих причин их гибели. Первоначально в героический период борьбы, в легендарную пору кубанских походов, в армии были сильны освободительные и демократические идеалы. С течением времени эти традиции, привитые рыцарями долга, каковыми были ген. Алексеев, Корнилов и Деникин, стали выветриваться. Комплектование армии сперва по добровольческому принципу, а впоследствии по мобилизации, не давали возможности в какой бы то ни было степени «процеживать» состав армии. Люди добровольно шли — часто на верную смерть, соглашаясь, невзирая на чины и боевой стаж, идти в поход в качестве простых рядовых — можно ли было при подобных условиях даже помышлять о каком бы то ни было «фильтре». Когда же принцип добровольчества был заменен призывом по мобилизации — отпала всякая возможность «подбора» состава армии. Постепенно качественный состав освободительной антибольшевистской армии стал ухудшаться.
Трагический ход русской истории, гримасы гражданской войны привели к тому, что создалось две русских армии — красная и белая. В составе той и другой немало преданных России патриотов, многие из которых всемерно старались послужить родине.
Взаимоотношения красной и белой русской армии — большой, трагический вопрос, споры о котором еще далеко не «взвешены судьбою». Не подлежит сомнению, что в высшем белом командовании времен Деникина — Романовского усвоили чрезмерно ригористический и прямолинейный взгляд на всех, служивших в красной армии. Военный суд над взятыми в плен офицерами красной армии, третирование пленных, многие из которых сдавались добровольно и сознательно, частые случаи расстрелов их по приговорам военно-полевых судов — все это зря сгущало атмосферу, обостряло отношения, вызывало излишнее раздражение. Исключая горсть честолюбивых карьеристов, из соображений личного характера «не признававших» Алексеева, Корнилова или Деникина, масса красного офицерства — и часть солдат — сердцем и душой были с добровольцами. Нужно было найти возможность соединить тянущиеся друг к другу руки, но полевые суды для этого были способами ненадежными. В итоге — ожесточенная дуэль офицеров белого и красного генерального штаба, закончившаяся отступлением Добровольческой армии от Орла до Новороссийска...
Бесспорно и несомненно, что грабежи, насилия, мародерство, пьянство, погромные действия и настроения — явления, с которыми надлежит вести самую энергичную борьбу и всячески их искоренять. Отнюдь не оправдывая их, нельзя, однако, не признать, что странно обвинять в них одних только военнослужащих, когда рядом, в гражданском обществе, явления того же порядка расцветают махровым цветом. Тяжело, конечно, что в армии… сильно порою сказываются явления резко отрицательного характера. Но… современники, не носящие военной формы, также далеко не свободны в массе от темных инстинктов, отдавая дань грабежу, корыстолюбию, насилию, спекуляции, разврату всех форм и видов и т. д…
Было бы неправильно утверждать, что ошибки в области земельного и других основных вопросов внутренней политики явились единственной причиной неудачи белого антибольшевистского движения. Но, с другой стороны, явно впадает в иную крайность противоположное мнение, сводящееся к тому, что только ошибки военного характера вызвали победу красных над белыми и что внутренняя политика — тут не причем. Эвакуация Крыма в 1920 г. объясняется специалистами в значительной степени неудачным и недостаточно продуманным планом подготовки обороны этого полуострова. В течение всего периода вооруженной борьбы против большевиков сказывалось также и неумение высшей военной власти использовать и развить помощь союзников вооружением и снабжением. Чтобы дать возможность Черчиллям и Фошам усилить материальную помощь антибольшевистским армиям, нужно было не выбивать у них оружия из рук, давая козыри тем, кто вел агитацию против белых армий, обвиняя их в реставрационных замыслах. Но, оставляя даже в стороне значение иностранного общественного мнения, как фактора, способствующего антибольшевистским силам, — и внутри России общественное мнение неизбежно оказывало значительное влияние на ход и успешность военных операций. Исход мобилизации, степень готовности населения продовольствовать армию, способствование военной разведке — все это, ведь, в значительной степени зависело от доверия и симпатии населения.
Характерно, что сами большевики, обсуждая причины поражения «белых», выдвигают на первый план не столько вопросы чисто военные, сколько внутреннюю политику своих противников. Так, в брошюре, озаглавленной «Разгром Врангеля», изданной большевиками в Харькове, член революционного военного совета южного фронта Гусев писал (цитирую по большевистской газете «Пут» — Гельсингфорс): «У Врангеля — "лучшая в мире конница", одержавшая ряд побед над численно более превосходной красной пехотой, "самое идеальное войско по силе удара, по маневренной гибкости", сильные офицерские кадры, высокие боевые качества артиллерии. Наконец, сам Врангель — по мнению Гусева — крупный военный талант. Что было против Врангеля? Многочисленная пехота, плохо обученная... слабо снабженная, к тому же, не раз битая врангельскими войсками... Малочисленная кавалерия, не вышедшая еще из пеленок партизанщины, лишенная броневиков и аэропланов. И, однако, Врангель был разбит. Был разбит потому, что, кроме войска, у него не было опоры. В момент наибольших успехов Врангеля, советская власть сумела в очень короткий срок напрячь все силы и выставить боеспособную армию. В сущности, Врангель был разбит раньше, чем пришли с западного фронта освободившиеся после польского перемирия красные части. Повторилась обычная картина революционной войны. Технически спаянная белая армия черного авантюриста разбилась о самопожертвование революционных масс и об энергию революционной власти».
Как бы ни расценивать этот «отзыв», как бы ни усматривать в нем рьяное желание Гусева показать, что, несмотря на все совершенство военной организации в армии Врангеля, он, Гусев, все же ее «разбил», — нельзя не призадуматься над большевистскими указаниями на связь военных успехов с отношением к армии населения.
Армии предстоит еще сыграть в России видную и важную роль по водворению порядка, борьбе с анархией, охранению государственного начала и национальной независимости от покушений, откуда бы они ни исходили. По-видимому, выполнение этой задачи не выпадет на долю одной только белой или красной армии, но их комбинированными усилиями будет пройден многотрудный путь воссоздания России. Только когда удастся возродит единую национальную русскую армию, не белую, красную или зеленую, а — идущую под национальным трехцветным бело-сине-красным знаменем, можно будет быть более или менее спокойным за дальнейшие судьбы российской государственности.
Армия должна быть вне партий и партийности; преступна, поэтому, была партийная пропаганда в армии, которая велась умеренно-социалистическими партиями еще до большевиков, равно как недопустимы и речи партийного характера, поизносившиеся в начале 1921 г. в лагерях под Константинополем, в которых была расквартирована эвакуированная из Крыма армия, ген. Врангелем, считавшим возможным перед солдатами говорить о своих политических противниках из антибольшевистского же стана в таких выражениях, как «дрянь» и т. д.
Можно для будущего считать незыблемо установленным наличие в армии прочной и разумной дисциплины... Характерно, что большевики сами отказались от своих первоначальных взглядов на дисциплину в армии, доводя ее в своих частях до пределов возможного...
Вопрос о втягивании армии, как таковой в активную политику, был не только остро поставлен, но и практически разрешен русской революцией. Успех революции в значительной степени зависел от того, что с первых же фаз революции армия послужила одной из основных ее точек опоры. Но тут активная роль армии в революции не закончилась, армию стали втягивать — и, притом, даже без достаточных оснований и нужды — и в последующие фазы революционного движения. Аполитичности армии был нанесен решительный удар и, скатываясь по наклонной плоскости, армия превратилась в своеобразных преторианцев революции. Первый толчок в этом отношении дали даже не большевики, а социалисты более умеренных толков. Эсеры и эсдеки едва ли ни с первых фаз революции стали вести усиленную пропаганду в армии, толкая отдельные войсковые части на выступление, вовлекая отдельных военных на различные действия чисто политического характера. Волна митингов залила фронт, в ближайшем тылу жизнь в казармах превратилась в сплошное митингование. Умеренно-левые не социалистические партии первоначально сознательно уклонялись от пропаганды в войсках, потом, считая нужным хоть как-нибудь противостоять пропаганде крайне левых делали кое-какие робкие попытки выступлений и перед солдатской аудиторией, но успеха, уже конечно, не имели...
Революция усилила и углубила тот процесс деморализации армии, который начал намечаться более или менее явственно уже во второй половине войны. Беспрерывными мобилизациями призывались под ружье буквально миллионы людей, на фронт из-за нехватки снаряжения и вооружения, отправлялась только незначительная часть мобилизуемых, громадная часть которых буквально изнывала от безделья в тылу. Мобилизации привели к тому, что от 10% до 12% всего мужского населения оказалось оторванным от производительного труда. В тыловых центрах скоплялись десятки тысяч бездействовавших солдат. Март 1917 г. застал в атмосфере лени и ничего неделания многотысячное население казарм, революция присоединила к разврату безделья разврат превратно понятой свободы. Людям, отвыкшим от трудовой дисциплины, зараженным тыловыми настроениями, «митингование» пришлось особенно по вкусу. Участие в комитетах, советах и т. д. стало способом заполнения бесконечных досугов. В тылу, развращенном долгими месяцами ожидания и прозябания без дел в опостылевших казармах, скоро стал появляться дух революционного преторианства.
Разложение русской армии было началом разложения и распада России, русской государственности и державности. Разложение армии не было важно только как гибель одной из главнейших пружин в государственном механизме, оно явилось толчком распада всего этого организма. Обстоятельство это заставляет многих призадумываться над вопросом о том, что могло бы удержать армию и, следовательно, страну от распада. Возможно, что, будь предвидена заранее непосильность ноши, усталость народа, его нетерпение с разрешением внутренних задач и врачеванием внутренних болячек — можно было постепенно подготовить выход России из круга воюющих, без нанесения союзникам неожиданного удара. П. Н. Милюков, один из стойких защитников необходимости продолжения войны, произвел громадное впечатление на одном из к.-д. совещаний в Киеве в 1918 г., сообщив с присущей ему полной искренностью и откровенностью, что он считает теперь ошибкой отсутствие у Вр. Правительства силы воли громко заявить в первой половине 1917 г. о невозможности для России дальше продолжать войну. Это заявление министра иностранных дел Вр. Правительства, ярого «жюскабуциста», обвиненного недавно только «революционной демократией» в империализме и милитаризме, заставляет сильно призадуматься. Ведь если у руководителей революционной власти еще в начале 1917 г. являлись сомнения и сверлило мозг сознание невозможности сохранения русского фронта, то не лучше ли было бы раскрыть глаза стране и ее союзникам, сделав затем, осторожно и мудро, все соответствующие выводы?





Сергей Штерн об одесском самоуправлении

Из книги Сергея Фёдоровича Штерна «В огне гражданской войны».

Революция застала в Одессе городскую думу крайне правого направления, пользовавшуюся весьма дурной славой и в хозяйственном отношении...
Дума сравнительно мало занималась вопросами хозяйственного характера, едва ли не все ее внимание отвлекали и привлекали события политического свойства. Бесконечные по числу смены власти на юге, естественно, находили отклик в думе, которая считала своим долгом отзываться на все главнейшие политические перемены. Одесса переходила многократно из рук в руки, каждая новая власть делала над городом свои эксперименты, критика и оценка которых делались в городской думе. Австрийцы, гетманская власть, большевики, французы, добровольцы и т. д., все находили ту же думу на своем посту местного парламента.
[Читать далее]Определенно антибольшевистское думское большинство, за исключением малочисленной фракции к.-д., прохладно относилось к власти Добровольческой армии. Не становясь ей в открытую оппозицию и порою маскируя даже свое к ней отрицательное отношение, думское большинство неизменно придерживалось формулы «ни Деникин, ни Ленин». Приход в Одессу добровольцев летом 1919 г. сопровождался печальным эпизодом, немало содействовавшим охлаждению отношений думы к добровольческой власти. Членом одесской городской управы по водопроводному отделению был молодой инженер Ф. С. Бернфельд, правый с.-р., человек мягкой души, большего идеализма и честности. Оставшись и при большевиках на страже охраны город. хозяйства и состоя «комиссаром городского водопровода», Ф. С. Бернфельд не скрывал своего резко-отрицательного отношения к большевикам и среди группы своих единомышленников был одним из немногих, с нетерпением ждавших прихода добровольцев. В день занятия Одессы небольшим добровольческим авангардом мимо квартиры Ф. С. Бернфельда проходило два офицера, которые хотели реквизировать стоящую у подъезда пролетку, служившую для поездок на водопроводную станцию. Кучер возражал против возможности этой реквизиции, указывая, что пролетка принадлежит комиссару водопровода. Этот «титул» побудил офицеров явиться на квартиру Ф. С. Бернфельда и объявить его арестованным. Обращение к Ф. С. Беренфелъду на ты, грубое третирование его, как большевика, вызвали со стороны арестованного нервные реплики. Когда в город. управе стало известно об аресте Ф. С. Бернфельда, к военным властям явились заслуживающие их доверия лица, чтобы засвидетельствовать лояльность и ярый антибольшевизм арестованного. Но было уже поздно: Ф. С. Бернфельд был застрелен и труп его кем-то даже ограблен. Назначенное расследование так и не выяснило деталей этого трагического происшествия, но самый факт его произвел не только на думу, но и на местную интеллигенцию тягостное впечатление. По городу пошли разговоры, «обобщающего» характера, подчеркивание того, что убит именно член левой город. управы, социалист, да к тому же — еврей. Мягкая, милая улыбка всепрощения скромного и застенчивого Ф. С. Бернфельда, этой безвинной жертвы гражданской войны, неизменно вспоминалась его друзьям, когда у его могилы началась определенная политическая пропаганда...
Но не только вихрь политических событий отвлекал думу от занятия чисто хозяйственными вопросами. В думе было много людей случайных, чуждых интересам города и не связанных с ними. Эту категорию гласных хозяйственные вопросы мало интересовали. Посещаемость думских заседаний была не слишком усиленная. Гласных из пригородных селений останавливала часто от явки в думу дальность расстояния и невозможность после заседания добраться домой. Гласные из более близких окраин города спешили пуститься в обратный путь часто в самый разгар заседания, начало которых было хронически неаккуратным из за длительных предварительных фракционных совещаний и частных запаздываний. Город вечером почти не освещался, имели место грабежи, зачастую раздавалась стрельба — многим, в том числе и женщинам-гласным — была неохота ходить в таких условиях в думу. Назначению же дневных заседаний препятствовали профессиональные или служебные занятия гласных. Гласные-интеллигенты зачастую лишены были возможности вникать в определенные сложные вопросы городского хозяйства с его многомиллионным бюджетом, так как внимание все время отвлекалось калейдоскопом событий. Помнится, как мне так и не удалось закончить порученного мне обревизования отчетности местной милиции: когда я явился в здание милиции за справками, оно оказалось уже занятым большевиками, проделавшими очередной переворот, а затем, когда большевиков временно не стало, милицию раскассировали, изъяв из ведения городского самоуправления и самую заботу о полиции безопасности.
Городская дума несколько раз подвергалась досрочным роспускам: распускали ее большевики, украинцы, австрийцы... Украинский комиссар Коморный распустил думу при торжественной обстановке, назначив довольно-таки правый состав управы, который, под давлением обстоятельств, вынужден был снова уступить место прежним думским избранникам. Невзирая на роспуск думы, гласные собрались на заседание и были арестованы. Австрийцы, взбешенные постоянной оппозицией думы, распустили ее, после чего начались хлопоты о восстановлении Думы в правах... После длительных переговоров удалось сговориться с австрийскими властями на компромиссе: дума восстанавливается в правах, но избирает новую управу, не социалистического и чисто делового уклона. Гласные социалисты воздержались от выборов новой управы, состав которой был намечен и проведен «буржуазными» фракциями, преимущественно к.-д. Городским головой был избран ген. А. С. Санников, впоследствии начальник снабжения Добровольческой армии и главноначальствующий Одессы и ее района.
Любопытно, что гетманское правительство не сочло возможным стать на точку зрения необходимости охраны думы от посягательств на нее со стороны оккупантов...
Гласные полуинтеллигенты, а таких было много, — имелись среди гласных малограмотные и даже безграмотные — проявляли в хозяйственных вопросах узость, заботу о своей лишь колокольне, полное неуменье возвыситься до понимания задач городского хозяйства в его целом. Порою проявлялось мелочное стремление к копеечной экономии, то вдруг сказывалась непомерная щедрость за счет городского сундука в пользу близкой или влиятельной группы населения. В начале существования одесской думы, избранной по закону Времен. Правительства, ею был решен вопрос о сдаче в аренду городских земель с полным нарушением интересов городской кассы, но зато с необычайно внимательным учетом пожеланий небольшой группы избирателей, которые, к всеобщему конфузу, стали от себя передавать участки городской земли со значительной надбавкой в арендной плате. Не менее скандальным оказалось и думское решение об эксплуатации огородов на полях орошения, откуда безосновательно изгнали опытных болгар-огородников, чтобы заменить их новичками в огородном деле, финансово малонадежными, но... голосовавшими за 19№ (список с.-р).
При обилии в составе думы гласных, с одной стороны, малоинтеллигентных, а с другой, мало знакомых и с местными делами, и с местными деятелями, нелегко проходили всякого рода выборы на должности, предусмотренные городовым положением для замещения их по избранию городской думой. Выборы эти происходили обычно по фракционным спискам и по предварительным междуфракционным соглашениям. Не всегда, однако, дисциплина соблюдалась, не всегда и удавалось достичь соглашения. Баллотировочные ящики часто хранили тайну многих выборных «сюрпризов». Зато, партийно-политический элемент вносился также и в выборы на должности, совершенно чуждые политике. При замещении даже должностей чисто хозяйственного характера зачастую вспыхивала острая партийная борьба, объясняемая часто тем, что, если не «лидеры», то «массы» какой-либо влиятельной фракции просто хотели пристроить «родного человечка»...
Значительным препятствием в планомерной работе думы была трудность разрешения вопроса о фактическом руководительстве отдельными отраслями городского хозяйства, имевшими специально торгово-экономический характер. Люди, имевшие в этой области навык и опыт, т. е. купцы, если даже и удавалось преодолеть вопрос об их «буржуазности», обычно — за редкими исключениями — отказывались входить в состав городской управы и ведать хлопотливым продовольственным или торговым отделениями, т. к. жалование давалось сравнительно малое, а ответственность и работа были большие. Когда же прибегали к услугам интеллигентов, представителей какой-либо либеральной профессии, то они скоро запутывались в тонкостях чисто торговых операций, давали себя обходить контрагентам или служащим, допускали бюрократизм, злоупотребления и т. д. В думских комиссиях, обсуждавших вопросы торгового характера, точно так же постоянно имела место коллизия воззрений специалистов и суждений профанов...
Большевистская группа была в одесской думе невелика и маловлиятельна. Борьба с нею велась не только «буржуазными», но и социалистическими группами. На почве изоляции большевистских и сочувствующих им гласных имели место совместные дружные выступления различных флангов думы. Не помню сейчас, в точности, по какому именно острому политическому вопросу, думское большинство отклонило резолюцию фракции к.-д., но, когда дошла очередь до голосования резолюции с.-р., заключавшей в себе апеллирование к международному социалистическому бюро, гласные к.-д., невзирая на это, высказались за нее, выбирая из двух зол меньшее и предпочитая эту резолюцию торжеству большевистской точки зрения... Вспоминается еще другой случай, когда гласные к.-д., отстаивая допустимость приостановки действия конституционных гарантий в период обострения гражданской войны, оправдывали внесудебные аресты местной администрацией большевистских деятелей...
В Одессе имела место сильная чересполосица власти, но и в периоды, когда большевики воцарялись, из среды городских деятелей выдвигались смелые их обличители и противники. Пресловутый полковник Муравьев, созвав как-то в здании городской думы собрание представителей буржуазии для выколачивания с нее контрибуции, в резкой форме выразил неудовольствие по поводу того, что в зале заседания отсутствуют представители городского управления. Узнав, что в здании думы находится один из главарей городского управления (правый с.-р.), Муравьев отдать приказ привести его в зал. *** вводят, терроризированное собрание ждет жестокой с ним расправы, но на все окрики Муравьева раздаются спокойные, достойные и отнюдь не робкие реплики. Развращенный подчинением и подхалимством Муравьев взбешен этими «дерзкими» ответами и отдает распоряжение об аресте ***, но впоследствии, под напором общественного мнения, считает необходимым его освободить. В городе запуганные обыватели долго еще повторяли содержание ответов внешне тщедушного *** всесильному большевистскому помпадуру. Такая же смелость и независимость суждений в других случаях проявлялась гласным с.-д. ***, интеллигентным рабочим, представляющим собою редкое сочетание преданности своей партийной догме с широтой общих взглядов и терпимостью к чужому мнению. У этого социал-демократа, чуждого демагогии и не по названию, а органически связанного с рабочим классом, находилось достаточно вдумчивости и силы, чтобы протестовать против тирании «диктатуры пролетариата» даже в моменты, когда диктатура эта осуществлялась и не останавливалась даже перед репрессиями в отношении рабочих.
/От себя: во-первых, Муравьёв был не большевиком, а левым эсером, а во-вторых, автор сам не замечает, как свидетельствует о том, что большевистская «тирания» была вовсе не такой жуткой, как он пытается преподнести./
Нужно совершенно откровенно признать, что первый опыт применения всеобщего избирательного права к выборам городских дум оказался малоудачным, чтобы не сказать совсем неудачным... Закон 1917 г. допускал к выборам всех, случайно оказавшихся в данном городе к моменту составления избирательных списков или перед самыми выборами. Проходившие воинские части, беженцы из соседних или даже дальних губерний оказывались обладателями избирательного права. Никакой оседлости не требовалось для избрания гласных местной думы, призванной решать местные дела. Пришлые элементы, чуждые городу, приравнивались в правах к местным аборигенам, морально и материально тесно связанным с благополучием данного центра. Это было бесспорной ошибкой; несколько неосмотрительно был установлен и возрастной ценз, особенно для пассивного избирательного права. В русских условиях 21-годичный возраст, в общем, недостаточен и для активного избирательного права, но во время войны, при призывах в армию лиц и моложе 21 года, трудно было лишать активного избирательного нрава лиц, достигших уже 21 года; другое дело пассивное избирательное право, право не избирать, а быть избранным; при нашем уровне культуры нужно, чтобы право быть гласным думы предоставлялось только уже достигшим 25 лет... Дефекты избирательного закона Временного Правительства сказались на результатах выборов и, следовательно, и на деятельности самих городских дум. Впрочем, нельзя сказать утвердительно, не является ли характер и размах деятельности городских управлений революционного периода последствием самой эпохи, такой сумбурной и стихийно-нескладной.