August 24th, 2020

Дмитрий Покров об Эрнсте Неизвестном

Автор - Дмитрий Покров.

Читаю: "В 43-М ОН ТРИ МЕСЯЦА ОЖИДАЛ РАССТРЕЛА ЗА ТО, ЧТО ЗАСТРЕЛИЛ ПО ДОРОГЕ НА ФРОНТ ОФИЦЕРА, ИЗНАСИЛОВАВШЕГО ЕГО ДЕВУШКУ. РАССТРЕЛ ЗАМЕНИЛ ШТРАФБАТОМ."
Это про некоего скульптора Э.Неизвестного. Три месяца... застрелил...
То, что биография Неизвестного, рассказанная им самим, есть выдумка и ложь - факт. Но вот не знал, что он оказывается в свое время перешел все границы своей мании величия и перепрыгнул в разряд маразматиков больных.
Итак, Неизвестный якобы попал в штрафбат за... а) дал пощечину какому-то генералу за то, что тот неуважительно высказался о какой-то девушке (это была самая первая версия в замшелые времена), б) набил морду какому-то офицеру за то что тот был какой-то противный (но был ли штрафбат?), в) застрелил какого-то офицера, который кого-то изнасиловал (или вообще личную девушку Неизвестного!).
[Читать далее]
Эти все три версии рассказывал сам Неизвестный.
Например вот так: "Но, не доехав до фронта, младший лейтенант попал под трибунал. За убийство офицера Красной Армии, который изнасиловал его девушку.
- Я в войну шестьдесят два дня сидел приговоренный к расстрелу. Жопу подтирали пальцем, бумага ж была в дефиците, а я сказал – давайте сделаем карты. Сделали! И шестьдесят два дня сидели играли в карты. В буру и в стос. И только благодаря этому не сошли с ума.
Его не расстреляли – сочли, что это слишком расточительно. Всего только разжаловали в рядовые и отправили в штрафбат.
- Вы не жалеете, что так вышло? А если б можно было переиграть?
– Была б возможность убить его еще раз, я убил бы его снова..."
А вот 2012 год: "— Будучи лейтенантом, вы получили расстрельный приговор трибунала...
— Ну, нет — это, поверьте, преувеличение. Грозили...
— За что?
— А за драку. Морду офицеру набил — уж очень противный был.
— Сам напросился?
— Ну да.
— Расстрел заменили штрафбатом?
— Да нет, и вообще, давайте-ка тему изменим, потому что мне она неприятна — не хочется быть доносчиком на самого себя, к тому же своими проступками не горжусь."
Таки не зря таких как Неизвестный Хрущев назвал "педерастами". Педерасты они и есть, а Эрнст Неизвестный в первую очередь.



Милюков о корниловщине

Из книги Павла Николаевича Милюкова «История второй русской революции».

Позиция «твердой и решительной власти» складывалась рядом с правительством, терявшим время и влияние в беспомощных шатаниях между «волей к власти» и страхом за малейшее проявление этой воли быть обвиненным в «контрреволюционности». Твердым и решительным языком власти заговорил с правительством А. Ф. Керенского генерал Л. Г. Корнилов. Видимо, к нему — или к «сплетням», уже начавшим слагаться около его имени, — и относились угрозы Керенского: «не допущу», «дешево не отдам», «власти не получит» и т. д. Истинный нерв политической борьбы и переместился в начале августа к этому конфликту.
[Читать далее]С самого же начала отношения между Корниловым и Керенским стали очень напряженными. Это сказалось при первом же приезде Корнилова в Петроград 3 августа для защиты перед Временным правительством доклада, составленного Ставкой. Это была первая встреча двух противников со времени занятия обоими ответственных постов. И естественно, что, помимо специальной темы, беседа между ними коснулась принципиальных вопросов, имевших общее политическое значение. По показанию самого Корнилова, в Зимнем дворце в разговоре с ним «Керенский коснулся того, что со времени моего назначения верховным главнокомандующим мои представления Временному правительству носят слишком ультимативный характер» (см. Дело Корнилова, с. 26-27). «Я заявил, — продолжает Корнилов, — что эти требования диктуются не мной, а обстановкой, так как боеспособность армии слишком понижена, а противник, видимо, намеревается использовать такое состояние армии и разруху в стране». «Здесь, — прибавляет генерал, — Керенский впервые поинтересовался моим мнением, следует ли ему оставаться для руководства государством. Смысл моего ответа заключался в том, что, по моему мнению, влияние его в значительной мере понизилось, но тем не менее я полагаю, что он как признанный вождь демократии должен оставаться во главе правительства и что другого положения я себе не представляю». Керенский по поводу этого показания очень резко отзывается о Корнилове как о человеке, которому этого рода вопросы «просто были не по разуму» (с. 51). И своему разговору 3 августа он хочет придать тот смысл, что, напротив, он сам убеждал Корнилова, что уход его, Керенского, невозможен. Но как раз, исправляя Корнилова, Керенский придает разговору еще более серьезный смысл. Из его поправок выходит, что между министром-председателем и верховным главнокомандующим с полной откровенностью велась беседа о шансах на успех переворота с целью провозглашения диктатуры. «Я — это было в этом самом кабинете (Зимнего дворца) — всячески доказывал ему (Корнилову), что существующая коалиционная власть — единственно возможная комбинация власти и что всякий другой путь гибелен. Я ему говорил: ну, положим, я уйду; что же из этого выйдет? Я говорил: чего же вы хотите? Вы окажетесь в безвоздушном пространстве. Дороги остановятся, телеграфы не будут действовать».
«Я помню еще, — продолжает Керенский, — что на мой вопрос о диктатуре Корнилов в раздумье ответил: “Что же, может быть, и на это придется решиться”. Но “ваш путь неизбежно приведет к новому избиению офицерства”».
«Я это предусматриваю, но зато оставшиеся в живых возьмут, наконец, солдат в руки». Здесь, как видим, уже целый готовый план, не то подсказываемый, не то выведываемый Керенским. Человеку, «ничего не понимающему в политике», Керенский, по собственному признанию, устроил форменный экзамен на доверие и на политическую благонадежность. Корнилов ни того, ни другого испытания не выдержал.
Что касается главной цели, для которой приехал Корнилов, — доклада своей записки, составленной в Ставке, Временному правительству — цель эта достигнута не была. Навстречу Корнилову в Павловск выехал Филоненко, чтобы просмотреть доклад до вручения его Временному правительству. Цель этой проверки определяется ее результатом. «Доклад показался мне весьма неудачным, — показывает Филоненко, — он обнаруживал непонимание автором условий политического момента и лишенным творческой мысли при разрешении проблемы новых особенных условий, переживаемых армией». Керенский на этот раз сошелся в характеристике корниловского доклада с Савинковым и Филоненко. «Там был изложен ряд мер, вполне приемлемых, — заявляет он, — но в такой редакции и в такой аргументации, что оглашение их привело бы к обратным результатам. Во всяком случае был бы взрыв, и при опубликовании его сохранить Корнилова главнокомандующим было бы невозможно». Очевидно, аргументация Ставки не годилась для министров-социалистов и для Советов. «Я попросил Савинкова устроить так, чтобы записка эта не читалась во Временном правительстве. Было решено, что эта записка будет переработана с военным министром… чтобы сделать ее приемлемой для Ставки, для общественного мнения и для меня».

Львов оказался вовсе не простым парламентером от Керенского к Корнилову и обратно. Он поставил себе свою собственную политическую цель — по возможности предупредить кровавое столкновение и заменить грозивший переворот простой сменой правительства с согласия сторон. Добиваясь этого согласия, он передавал Керенскому и Корнилову свой план как их собственный. Корнилова он ввел этим в заблуждение о пределах уступчивости Керенского, а Керенского, более пугливого и подозрительного, окончательно убедил, что тут налицо тот самый «заговор», руководителей которого он так долго искал
К своему плану В. Н. Львов пришел под впечатлениями, произведенными на него Московским совещанием. Политический результат этого совещания он совершенно правильно оценил как провал Керенского. Но перед Керенским он долго преклонялся и относился к нему с большой нежностью, хотя уже в июле был «разочарован» в Керенском как в политическом деятеле. Бесцеремонность, с которой Керенский пожертвовал Львовым при составлении нового министерства, вызвала у В. Н. Львова впечатление, что Керенский его «личный враг» (см. показания Керенского). Но со свойственной ему незлобивостью и отсутствием злопамятности он, вероятно, давно забыл эту фразу, которую помнил Керенский, и, видимо, искренно и сентиментально верил, что он «близкий друг» Керенского и что таким считает его и сам Керенский. …Львов передает нам свой июльский разговор с М. И. Терещенко на тему о возможной «диктатуре» Корнилова: «Я отправился к Терещенко и говорю ему: “Кто лучше — Керенский или Корнилов?” Терещенко ясно понял мой вопрос и быстро отвечал: “Конечно, Корнилов”». Так отвечали тогда очень многие. Довольно естественно, что, когда самому Львову поставили тот же вопрос, и притом не в академической, а в совершенно конкретной форме, его ответ был: и Керенский, и Корнилов
20 августа Добринский вернулся с секретного совещания и «с радостью» объявил, что план Львова принят вместо плана о военной диктатуре. Правда, Добринский прибавил, что с глазу на глаз с ним поздно ночью Корнилов сказал по секрету, что он все-таки «решился быть военным диктатором, но никто знать об этом не должен». Добринский при этом «признался, что и сам не вполне понимает, что происходит в Ставке». Предполагаемые «заговорщики», видимо, все конспирировали потихоньку друг от друга
22 августа В. Н. Львов имел свидание с Керенским в Зимнем дворце. Он передает характерную сцену встречи, которая показывает, что Керенский питал к своему «другу» те же подозрения, что и сам Львов по отношению к Добринскому. Керенский встретил его, сидя за пюпитром, под которым что-то держал в руке. А когда Львов, желая лучше видеть его, встал и двинулся навстречу (надо вспомнить при этом грузную фигуру Львова), Керенский «моментально подскочил» к нему и обычным жестом сыщика «провел обеими руками по моим карманам — одной рукой по одному карману, а другой рукой по другому». «Затем Керенский успокоился»
«Я пришел к вам говорить по очень важному вопросу, — сказал В. Н. Львов. — Прошу вас отнестись к нему очень внимательно. Я пришел по поручению. От кого? Я не имею права сказать... Скажите, пожалуйста, на кого вы опираетесь? Петроградский Совет уже состоит из большевиков... С другой стороны, негодование на Совет растет... и выразится в резне». — «Вот и отлично, — прервал его Керенский (правдоподобность следующего заявления подтверждается заявлением Савинкова Корнилову), вскочив и потирая руки. — Мы скажем тогда, что не могли сдержать общественного негодования, умоем руки и снимем с себя ответственность». Но Львов подразумевал другое: в его памяти вставали впечатления, вынесенные из общения с правыми кругами. «Дело обстоит не так, — возражал он. — Первая кровь прольется ваша... Правительство висит в воздухе. С одной стороны, Советы, с другой — те элементы, которые вы от себя отшатнули и которые теперь против вас... вам нужно выбирать: или мы, или они». «Вы все там заговоры устраиваете», — иронически подхватил Керенский. — «Кто же это вы? Союз георгиевских кавалеров?» Львов отвечал перечислением противников Керенского: «Во-первых, конституционно-демократическая партия, во-вторых, торгово-промышленный класс, в-третьих, казачество, в-четвертых, полковые части, наконец, Союз офицеров и многие другие». «Что же вы хотите, чтобы я сделал?» «Протяните руку тем, которых отталкивали. Реорганизуйте правительство так, чтобы оно удовлетворяло широкому слою всего русского общества и народа. Включите представителей правее кадет, с другой стороны, пусть в нем будут социалисты-государственники, а не исключительно представители Совета... Ради блага родины я заклинаю вас», — волновался Львов. Керенский ответил лицемерной фразой, которую обычно пускал в ход в подобных случаях: «Хорошо, я согласен. Если даже требуется моя отставка, я согласен уйти, но поймите же, что я не могу бросить власть: я должен передать ее из рук в руки». Добродушный Львов принял это заявление за чистую монету и, как увидим далее, оперировал им. Думая, что речь идет о действительной готовности уступить, он тогда перешел к настоящей цели своего посещения: «Дайте мне поручение войти в переговоры от вашего имени со всеми теми элементами которые я сочту необходимыми».
На допросе В. Н. Львов, не раз менявший свои показания, наконец, остановился на той версии, что «поручение», данное ему Керенским, «состояло не в том, чтобы от имени Керенского что-либо предлагать, а, наоборот, в том, чтобы узнать мнение других общественных групп и Ставки»[61]. Видимо, формально ничего более и нельзя было вывести из уклончивых ответов Керенского. Но в своих воспоминаниях Львов возвращается к своей прежней, более широкой версии. Она изображает, по-видимому, не то, что было в действительности, а то, как Львов хотел представить себе эту действительность. «Я даю вам это поручение, сказал Керенский по воспоминаниям Львова, — только прошу вас все держать в секрете» и крепко пожал мне руку. После таинственной фразы Львова: «Я еду туда, откуда приехал» (Керенский ждал упоминания Ставки), он удалился, а Керенский, «выйдя за двери кабинета, долго махал мне рукой». За этими дружескими знаками, очевидно, уже крылось нечто иное
Придя в 10 часов утра 25 августа, Львов заметил большую перемену в тоне и содержании новых заявлений Корнилова. Встретившись потом с «ординарцем» Корнилова Завойко, Львов спросил его, чем объяснялась эта перемена. Завойко бесцеремонно ответил: «24-го вечером меня в Ставке не было»…
На замечание Львова, что военная диктатура должна быть передана ему, Корнилов отвечал утвердительным кивком головой. Он заявил далее, что не верит ни Керенскому, который «ничего не делает», ни Савинкову, который «неизвестно кому хочет всадить нож в спину: не то Керенскому, не то мне». Но, однако же, не ручаясь «нигде» за их безопасность, предлагает им приехать в Ставку…
Уже приехав с Завойко на станцию, В. Н. Львов, наконец, поставил вопрос, который должен был бы поставить с самого начала: «Раз у вас все решено, я не понимаю, к чему мне ехать к Керенскому?». Завойко ответил ему его же словами (если только Львов не употреблял слов Завойко): «Надо устроить законопреемственность». Львов продолжал допытываться: «Но для чего вы поставили имя Керенского в кабинете, когда вы его ненавидите?» Ответ был: «Керенский — знамя для солдат; его надо оставить». — «Корнилов гарантирует жизнь Керенскому?» — «Ах, как может верховный главнокомандующий гарантировать жизнь Керенскому?» — «Однако же он это сказал?» — «Мало ли что он сказал! Разве Корнилов может поручиться за всякий шаг Керенского? Выйдет он из дома, ну и убьют его». — «Кто убьет?» — «Да хоть тот же самый Савинков, почем я знаю, кто»... «Но ведь это же ужасно?» — «Ничего ужасного нет. Его смерть необходима, как вытяжка возбужденному чувству офицерства». — «Так для чего же Корнилов зовет его в Ставку?» — «Корнилов хочет его спасти, да не может».
На прощание Завойко твердил Львову: «Не забудьте три пункта: во-первых, немедленная передача Временным правительством всей военной и гражданской власти в руки верховного главнокомандующего; во-вторых, немедленная отставка всех членов Временного правительства; в-третьих, объявление Петрограда на военном положении». И, глядя в упор в глаза Львову, Завойко многозначительно произнес: «Привезите Керенского!»
В. Н. Львов совсем запутался. Как же так? Он — «друг» Керенского — должен везти его на верное убийство. Он, не участник заговора, везет правительству ультиматум. Или понять это так, что он спасает жизнь Керенскому и предупреждает правительство против заговора большевиков? Было поздно думать. В. Н. Львов не отличался силой воли. Теперь было ясно, что он исполнял не «свой» план, а чей-то другой и притом известный ему лишь в случайных отрывках... Но остановиться Львову было уже нельзя. Он ехал в Петроград на свидание с Керенским. Он «вез поручение верховного главнокомандующего к председателю Временного правительства как посредник между ними»…
«Знает ли Корнилов, что Львов — человек ограниченный?» — спросил он [кн. Трубецкой] адъютанта Корнилова. Тот улыбнулся: «Это знают все, но генерал Корнилов сказал, что ведь передать-то сказанное ему он может…»
Сильно смущенный впечатлениями, полученными в Ставке, но тем более уверенный в важности той услуги, которую готовился оказать и России, и своему «личному другу» Керенскому, В. Н. Львов приехал в Петроград. В сознании важности своей миссии он тотчас потребовал у Керенского аудиенции, Керенский отвечал, что занят, и просил прийти «завтра». Тогда В. Н. Львов позвонил адъютанту и объяснил ему, что его дело не терпит отлагательства.
Еще бы: ведь речь теперь шла не только о реконструкции власти, составлявшей предмет беседы с Керенским 22 августа, и не только об отчете о хорошо исполненном поручении, но о спасении жизни Керенского. Ибо то новое, что привез с собой В. Н. Львов теперь из Ставки, были собранные им сведения о неизбежности и срочности готовящихся в Петрограде событий, а также о враждебном отношении офицерства к Керенскому. Львов беседовал в Ставке не только с Корниловым. Можно себе представить, что говорилось в эти дни в офицерских кругах и среди общественных деятелей правых направлений, с которыми Львов сталкивался в Ставке. В конце концов жизнь министров и в Ставке была небезопасна. Но ведь приглашал Керенского сам Корнилов: он «хотел спасти Керенского». А в Петрограде тотчас же — в предстоящую ночь, быть может, — грозили опасности гораздо более серьезные... Впоследствии в своих показаниях В. Н. Львов, кажется, сам перестал понимать, спасал ли он Керенского при помощи Корнилова или спасал его от Корнилова. Как бы то ни было, он спасал Керенского. С этим настроением он пришел к нему в 6 часов вечера и раскрыл ему свою душу.
Первое же впечатление Керенского сильно озадачило добровольного посредника. По сообщению Савинкова, «Керенский был ошеломлен». Ведь только накануне Савинков «заверил его от имени Корнилова, что верховный главнокомандующий остается верен Временному правительству. Кого же здесь морочат? Только не его — Керенского». «Над вами пошутили, — были его первые слова, когда В. Н. Львов кончил свое сообщение. — Вы сделались жертвой мистификации. Вы хотите, чтобы я тотчас доложил об этом Временному правительству? Я не решусь этого сделать: министры просто посмеются надо мной». Эти слова в свою очередь должны были ошеломить Львова. Разве он не исполнял формального поручения Керенского, данного всего 4 дня тому назад? Так не встречают парламентера. Видимо, было что-то, что в сознании Керенского провело черту между беседой 22-го и беседой 26 августа. То новое, что привез с собой В. Н. Львов и что меняло весь характер решения Корнилова, это была именно срочность решения. Корнилов не только советовал, Корнилов начал действовать…
Юрист и участник многих политических процессов вступает теперь в не совсем привычную ему роль прокурора и судебного следователя зараз, если только роль эта не началась 22-го. «Я говорил в течение часа, — рассказывает Львов, — и вдруг мне было предложено набросать мои слова на бумаге. Тяжело». Думский депутат, уже встревоженный, садится и поневоле пишет, «выхватывая отдельные мысли». Министр-председатель нервно шагает по комнате и следит, как лист бумаги покрывается чернильными строками. Под конец Керенский уже не выдерживает роли. «Я не успел даже прочесть написанную мной бумагу, как он, Керенский, вырвал ее у меня, и положил в карман». Аудиенция, начавшаяся дружеской беседой и кончившаяся допросом, окончена; требуемый документ налицо. На очереди теперь очная ставка.

…В. Н. Львов опоздал приехать к сроку и в разговоре по аппарату не участвовал. «Корнилов уже минут 20-25 ждал у провода», и Керенский «решил говорить один, так как характер предстоящего разговора делал присутствие или отсутствие одного из нас у аппарата совершенно безразличным: ведь тема разговора была заранее установлена».
Это заявление, однако, находится в полном противоречии с собственными показаниями Керенского о тех задних мыслях, с которыми он ставил Корнилову те или иные наводящие вопросы по аппарату Юза. «Я хотел закрепить на ленте Юза 4-й пункт, которого на бумаге (написанной Львовым) не было». «Мне хотелось узнать, действительно ли они верят в (восстание) большевиков или это только предлог».
Ярче всего эти задние мысли наводящих вопросов Керенского вырисовываются в тех несоответствиях, которые получаются между ними и ответами Корнилова. Достаточно обратить внимание на подчеркнутые ниже слова юзограммы, чтобы дать себе ясный отчет в значении этих несоответствий и несовпадений. Вот полный текст разговора по аппарату.
1. — «Здравствуйте, генерал. У аппарата В. Н. Львов и Керенский. Просим подтвердить, что Керенский может действовать согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем.
— Здравствуйте, Александр Федорович, здравствуйте, Владимир Николаевич. Вновь подтверждаю тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк, сделанный мной Владимиру Николаевичу. Вновь заявляю: “события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок”.
Керенский, естественно, не мог считать такое подтверждение «достаточным». Поэтому он повторил свой наводящий вопрос уже в более определенной форме, от имени В. Н. Львова:
2. — Я, В. Н., вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича, только совершенно лично. Без этого подтверждения лично от вас А. Ф. колеблется вполне доверить.
— Да, подтверждаю, что я просил вас “передать Александру Федоровичу мою настоятельную просьбу приехать в Могилев”.
Это опять было совсем не то, что нужно. И Керенский в третий раз уже от своего имени «закрепляет».
3. — Я, А. Ф., понимаю ваш ответ как подтверждение слов, переданных мне Владимиром Николаевичем. Сегодня это сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?
— Настоятельно прошу, чтобы Б. В. приехал вместе с вами. Сказанное мной Владимиру Николаевичу в одинаковой степени относится к Б. В. Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас.
4. — Приезжать ли только в случае выступлений, о которых идут слухи, или во всяком случае?
— Во всяком случае.
— До свидания, скоро увидимся?
— До свидания».
Казалось бы, так много другого можно было сказать друг другу в такую минуту, много такого, что могло бы предупредить непонимание, выяснить до конца запутавшееся положение и совершенно изменить ход дела путем какого-нибудь общего решения. Но Керенский уже говорит с подследственным и только устанавливает факты.
Результатом своего закрепления он очень доволен. «Разговор дал больше, чем можно было ожидать, — заявляет он. — Он подтвердил не только полномочие Львова говорить от имени Корнилова, но удостоверил и точность передачи слов последнего первым». И целым рядом софистических доказательств Керенский пытается установить, что два заговорщика понимали друг друга с полуслова и говорили на разных концах провода совершенно одно и то же: говорили именно то, что нужно было Керенскому для «достаточного» обоснования перед правительством его «решительных действий»...
На следующий день Филоненко, не юрист, но человек неглупый, прочтя ленту, не мог скрыть от Корнилова своего удивления: каким образом он мог столь легкомысленно подтвердить слова Львова, содержание которых оставалось ему неизвестно. «Я в более резких, чем обычно, выражениях высказал, — говорит Филоненко, — что и форма вопроса А. Ф. Керенского, и ответ генерала Корнилова абсолютно недопустимы в каких-либо серьезных деловых сношениях, а тем более при решении дела громадной государственной важности, так как А. Ф. Керенский не обозначил, что же он спрашивает, а генерал Корнилов не знал, на что, собственно, он отвечает». Так оно в действительности и было.
Оставалось теперь осуществить третью и последнюю часть быстро задуманного плана «закрепления» преступления и преступников: «закрепить в свидетельском показании третьего лица мой разговор с В. Н. Львовым наедине». Едва успев сесть в автомобиль для возвращения с прямого провода в Зимний дворец, Керенский уже приступает к исполнению этой задачи. В присутствии В. В. Вырубова он «нарочно» говорит В. Н. Львову, что переменил решение и поедет в Ставку: говорит, чтобы «проверить его». «Тогда В. Н. Львов, — рассказывает Керенский, — странно волнуясь, схватился за грудь и говорит: “Спаси вас Бог, ради Бога, не ездите, потому что ваше дело плохо”».
Главное испытание было впереди. В кабинете Керенского уже был заготовлен свидетель, полковник С. А. Балавинский. Не подозревая о его присутствии в комнате, В. Н. Львов простодушно отвечал Керенскому на его вопросы. А на другой день, 27 августа, его ответы были изложены Балавинским в показании судебному следователю. Суть дела свелась к тому, что Львов еще раз «удостоверил, что все предложения в его записке», громко прочтенной при этом, «исходят от генерала Корнилова». Он даже великодушно (и легкомысленно) «подтвердил правильность изложенного на ленте разговора», при котором не присутствовал, но который, уступая желанию Керенского, молча согласился считать своим разговором. Ново было лишь то, что Керенский подробнее развил тему своего вопроса Корнилову: «во всяком ли случае» приезжать. Он несколько раз спрашивал Львова при скрытом свидетеле, чем мотивируется вызов в Ставку, «так как, по имеющимся у него, Керенского, точным сведениям, 27 августа выступления большевиков не будет». Гораздо уместнее и полезнее для дела было бы выяснить этот пункт в разговоре с Корниловым. Львову при отсутствии у него всяких сведений о выступлении большевиков ответить на этот уже явно инквизиторский вопрос было нечего. Естественно, что его он «обходил молчанием», лишь напоминая Керенскому, что он «уже четыре ночи не спал», чувствует себя утомленным и просит его скорее принимать решение.
Решение Керенского уже было принято. «Вы арестованы». «Верный друг» превратился если не в подсудимого, то в подозреваемого в соучастии: скачок слишком крутой для прямодушия В. Н. Львова. Вне себя от волнения, охраняемый, как преступник, с двумя часовыми в ногах, бывший прокурор Синода с негодованием слушал, как за стеной в соседней комнате императора Александра III торжествующий Керенский, довольный успешным ходом своего дела, без конца распевал рулады из опер и вдобавок ко всему не давал ему спать...
На другом конце провода все юридические тонкости начатого самим министром-председателем следствия совершенно не заботили Корнилова. Его интересовал практический вопрос: приедет ли или не приедет Керенский в Ставку? И разговором по прямому проводу он пользуется для того, чтобы подтвердить это свое приглашение. При личном свидании все равно все недоразумения выяснятся. «Я подтвердил по аппарату только приглашение А. Ф. Керенскому приехать в Ставку, твердо надеясь объясниться с ним и прийти к окончательному соглашению» и в то же время «не допуская мысли, чтобы В. Н. Львов, член Думы, и бывший член Временного правительства, мог по какому-нибудь побуждению исказить точный смысл сказанного ему мной».
«Исказить»? Но кто искажает? В. Н. Львов дает на это ответ. «Толкование записанных мной слов “Корнилов предлагает” как требование отнюдь не вытекает из написанного, и такое толкование я считаю подвохом”. Так настаивает запутавшийся депутат в одном из дополнительных показаний... «Никаких ультимативных требований Корнилов мне не предъявлял.., у нас была простая беседа»... Все это при желании можно было бы выяснить тут же, у прямого провода. Но по сю сторону провода стоял обвинитель, разыгрывающий роль друга. Получив от Керенского заключительный иезуитский ответ: «До свидания, скоро увидимся», Корнилов с облегченной душой отходит от телефона... А Керенский теперь уже с двумя документами в кармане спешно продолжает свою работу. Главное, не надо терять времени на пустые переговоры. Дело ясно, и нужно как можно скорее обессилить противника…
В час ночи на 28-е приехал экстренно вызванный генерал Алексеев и был немедленно привезен встретившим его Вырубовым в Зимний дворец к Керенскому. Керенский предложил генералу Алексееву пост верховного главнокомандующего. Попросив дать ему на прочтение телеграммы и юзограммы, генерал Алексеев тотчас же убедился, что отстранение Корнилова от должности последовало на основании неясных и непроверенных данных, что беседа Львова была лишь одной из стадий длительных переговоров Керенского с Корниловым и что точное содержание «ультимативного требования» Корнилова при переговорах вовсе не установлено. Считая, что вообще «смена в такие минуты верховного главнокомандующего может гибельно отозваться на самом существовании армии, малоустойчивой и непрочной», генерал Алексеев не находил серьезных оснований для смены и, по его показаниям, «решительно отказался от принятия должности верховного главнокомандующего, высказав свое убеждение, что дело нужно закончить выяснением недоразумения, соглашением и оставлением генерала Корнилова в должности, чтобы избавить армию от толчков и пагубных потрясений». Но генерал Алексеев наткнулся на то же готовое решение Керенского. При этом снова обнаружилось, что действия полномочного премьера опережают рассуждение и осведомление. «Министр-председатель, — показывает генерал Алексеев, — ответил, что теперь никаких соглашений с генералом Корниловым быть не может. От министра иностранных дел Терещенко я услышал, что уже послана телеграмма по всем линиям железных дорог, что генерал Корнилов — изменник России, и поэтому никакое приказание его по линии железных дорог не должно быть выполняемо. Автором этой телеграммы, разрушавшей всякую возможность выяснить недоразумение и прийти к соглашению, был Некрасов. Говорили, что от него же исходили распоряжения о порче железных дорог, по которым двигалась дивизия 3-го конного корпуса, не останавливаясь устройством крушения поезда, указав, что оно сделано еще до 4 часов 27 августа».

Корнилов…не подчинился отставке. Вместе с тем он… приказал генералу Крымову немедленно отправить свои войска со станции Дно на Петроград. Но связь с генералом Крымовым была уже прервана. Этим генерал Корнилов объясняет «невыполнение Крымовым возложенной на него задачи». Этим же, по всей вероятности, объясняется и расстройство связи между приближавшимися войсками Корнилова и элементами, приготовившимися действовать в самом Петрограде.
Ф. Винберг в своих воспоминаниях, однако, объясняет дело иначе: «Несмотря на неумелость в ведении заговора, — говорит он, — на многие неблагоприятные обстоятельства, сыгравшие роковую роль, заговор до последнего момента мог бы увенчаться успехом, если бы не трусость и нечестность петроградских руководителей... Все в те первые два дня приближения корпуса Крымова (очевидно, 27 и 28 августа) было подготовлено так, что можно было без большого риска начать действовать. Но Гейман самую решительную ночь провел в Вилла-Роде, а Сидорин и Дюсиметьер именно тогда, когда от них все ждали решительного сигнала, последних распоряжений, исчезли бесследно, и нигде их нельзя было найти».
Это показание Винберга полностью подтверждается заявлением полковника Дутова В. Н. Львову в Оренбурге в январе 1918 г. После приведенных выше слов Дутова: «Между 28 августа и 2 сентября, под видом большевиков должен был выступить я, — Дутов продолжал: — Но я бегал в экономический клуб звать выйти на улицу, да за мною никто не пошел».
Дальнейшим объяснением провала всей той части предприятия, которая была организована в Петрограде офицерами, может служить еще одно показание Винберга. Автор интересных записок указывает именно на то, что предназначенные на организацию суммы были «некоторыми крупными участниками злосчастного дела» попросту присвоены или прокучены.
В. Н. Львов по поводу этой подробности в мае 1921 г. в беседе со мной вспомнил про один эпизод, рассказанный ему лицом, участвовавшим в передаче денег офицерским организациям. Лицо это должно было передать офицерам очень значительную сумму. Но, приехав в назначенное место, оно застало «заговорщиков» в таком состоянии опьянения, что передать им денег не решилось.

Уже в течение ночи на 29 августа в Зимнем дворце начали получать сведения, которые показывали, что войска генерала Корнилова не представляют исключения из общего настроения в русской армии и больны той же болезнью, как и вся эта армия. «Кровопролитие» не состоялось по той простой причине, что никто не хотел проливать кровь и жертвовать для этого собой — ни с той, ни с другой стороны.