August 29th, 2020

А. И. Матюшенский о рокомпотной продажной любви. Часть III

Из вышедшей в 1908 году книги Александра Ивановича Матюшенского «Половой рынок и половые отношения».

Он — молодой человек; она — всего два года назад окончила курс в одном из институтов западного края. Они приехали в чужой для них город ни с чем, но с большими надеждами. Работу по своей специальности он нашел тотчас же. Скромное жалование в 125 р. в месяц сначала показалось им целым богатством. Ведь у них ничего не было, и они только что начали самостоятельную жизнь... К концу месяца не хватило денег, но он говорил, что скоро получит свой заработок, — и это их удовлетворяло, скрашивало нужду, делало ее нечувствительной.
Им было хорошо, они были довольны, весело и бодро встречали утро, спокойно отходили ко сну и почти ничего не желали.
Но это было только первое время, пока не пропала прелесть новизны положения. А потом стало немного скучно, в особенности ей. Она была эффектно красива, той красотой, которая сразу бросается в глаза, заставляет на улице останавливаться прохожих мужчин и во всяком людном месте притягивает массу глаз. Она это знала и чувствовала — постоянно, что ею любуются, что она нравится всем.
— Но что же из этого? — вздыхала она. — Я отделена от них непроницаемой стеной бедности, я не могу быть с ними, там, где все блеск, где красота находит ценителей и доставляет своим обладательницам непрерывную цепь удовольствий.
[Читать далее]
Что думал он, неизвестно, но через три года они жили в хорошенькой квартирке, которая обходилась им до тысячи рублей в год, они бывали «в обществе», принимали у себя: и вечером, когда он был дома, и утром, когда она оставалась одна. Чаще всех посещал ее по утрам богатый татарин, — «совсем необразованный, но очень милый человек — и весьма обязательный». На лето она уехала в Кисловодск, где «случайно» оказался и ее знакомый татарин. Они очень мило проводили время, устраивали поездки в горы, пикники; бывали на концертах, на балах, так что она горячо благодарила... мужа, что он доставил ей случай прожить лето в таком очаровательном месте. Муж по-прежнему получал 125 р. в месяц, но она так «применилась теперь к местным условиям жизни», что им хватало денег на вполне «порядочную» жизнь. У них была хорошая квартира, прекрасно обставленная, две прислуги; одевалась она у лучшей портнихи, каждый день бывала в театре, потом ужинала в клубе... И все это так дешево обходилось, что они даже делали сбережения, у них лежало в банке несколько тысяч рублей. Правда, тысяч пока было немного, но она надеялась, что в будущем их будет больше. Ведь если она в три года так научилась экономить, то затем еще больше научится.
Так оно и случилось. Через шесть лет они уже выглядели состоятельными людьми, у них уже было много тысяч, и эти тысячи росли сами собой, от процентов.
— Теперь нам легче! — говорила она. — Нам уже не надо урезывать от жалованья, мы его можем проживать все целиком. Капитал наш растет сам собой от процентов.
Так оно и идет до сих пор, уже больше 10-ти лет, без перемены. Меняются только знакомые «татары». Они вообще как-то сошлись с татарами, в особенности она.
— Право, они очень милые люди! — говорила она. — Добродушные, простые, услужливые, вежливые. С ними как-то легче чувствуешь себя, в них есть что-то непосредственное, детское...
Татары в свою очередь находили в ней массу достоинств и один перед другим старались ей угодить, услужить, вообще завоевать ее внимание.
Муж о татарах ничего не говорит, но, встречая их у себя в квартире, крепко пожимает им руку.
Иногда, впрочем, он спрашивает:
— Ты все еще с Мамед-беком ездишь в клуб ужинать, или с кем другим?
— Ах нет! Мамед-бек теперь занят и у нас не бывает, — я с Абдул-Керимом теперь ужинаю.
И только.
Дама из общества получает правильное по третям года содержание от богача татарина, но в тоже время изменяет ему с другим; он в этом убеждается и решает наказать ее.
В известный срок она обращается к нему за «получкой», он беспрекословно пишет ей чек на четыре тысячи, но тотчас идет в банк и заявляет, что им потерян чек.
Дама, ничего не подозревая, является с чеком в банк, но ей заявляют, что не могут выдать денег по этому чеку.
— Почему?
— Нам заявлено, что этот чек владельцем его утерян.
— Кто вам заявил?
— Сам он.
— Но он мне сам лично вчера выдал его.
— Ничего не знаем.
Сконфуженная дама ушла, а на другой день об этом говорил весь город. Огласил факт не кто иной, как сам муж дамы, он рассказывал об этом всем своим знакомым и возмущался…
Мы остановились на сношениях замужних женщин с татарами, во-первых, потому, что явление это достаточно распространенное, а во-вторых, и потому, что продажность женщины тут наиболее явна и доказательна, меньше сомнения в том, что связь основана на корыстных расчетах женщины, а не на влечении по страсти...
Но это, конечно, не значит, что татары являются исключительными претендентами, они только первенствуют среди равных и в сущности недалеко ушли в этом отношении от христиан. Разница только в том, что у христиан такие связи скрываются более тщательно...
Но оставим это в стороне. Нам важно определить не это, а самое положение «содержанки при муже», а также и степень ее пpиближeния к проституции...
Эта женщина в особенности типична своей продажностью, а поведение ее характерно. Она вращается в лучшем обществе и в то же время прямо таксируется на бирже разврата, всякий знает, что ее можно купить за столько-то. Все это знают, что называется, взасос рассказывают друг другу о ее похождениях, — но и только, она принята везде, продажностью ее в сущности никто не гнушается. В сущности даже и разговоры о ней не касаются ее продажности, а отмечается главным образом откровенность ее поведения...
В преступление ей ставится только то, что она едет на разврат при всех, — а то, что она, имея мужа и вполне сносное обеспечение, все же торгует собой, — в вину не ставится. Это в порядке вещей, красота женщины вообще продажна, она предмет рынка, как и всякий другой товар. И это потому, что кроме красоты, буржуа известного сорта не ценит в женщине ничего, чисто человеческие достоинства ее не имеют спроса, с ними — «без дел», как говорят биржевики.
…кончается тем, что красота и ее обладательница делаются рыночной ценностью.
Кто тут виноват — женщины ли, подлаживающиеся ко вкусам мужчин, или мужчины, разряженную красивую куклу предпочитающие человеку?
Вероятно, и те, и другие, а еще вернее — весь строй жизни, основанный на стремлении к наживе, к успеху с помощью денег. Деньги — и сила, и средство приобретения всего, что необходимо для человека, не исключая и потребности любить и быть любимым. Этот взгляд на деньги твердо установился и принимается, как вполне доказанная истина. А поэтому часто такой поклонник денег почти не знает иной любви, кроме купленной, иначе говоря, фальсифицированной. Он покупает женщину и думает, что это и есть любовь, что другой какой-нибудь и не существует совсем. Даже при заключении брака этот взгляд не терпит больших изменений. Мужчина весьма точно усчитывает выгоды брака.
— Содержание жены мне будет стоить столько-то (предположим 1000 р.), да приданое ее даст процентов тоже 1000 руб. Сделка без барыша и убытка, — подождем.
Привыкший к продажной любви, он ни о чем больше не думает; жена ему нужна только как самка и в таковом своем качестве никаких преимуществ пред другими не имеет. Красивая невеста и одинаково красивая содержанка сравниваются только по сумме, необходимой на их содержание. На счет невесты ставится даже довольно солидный минус в виде могущих быть от нее, как будущей жены, детей, которых нужно воспитывать. Словом, буржуа тут высказывает свою обычную деловитость, уменье «учесть» все выгоды и невыгоды положения. Это исключительно деловой человек, везде и во всем, кроме «дел», он ничего не признает, на остальное у него нет времени, в том числе и на правильное сношение с женщинами. Случайно он встречается с женщиной или девушкой, видит, что она ему нравится больше других, ему с ней хорошо, лучше, чем с другими, есть что-то в ней, что его привлекает, притягивает. Всякий другой, не столь верный поклонник современного строя, в таких случаях старается продолжать знакомство, войти в душевный мир девушки и или разочароваться или же убедиться, что любит и любим, и кончить браком. Но у дельца нашего времени этого почти не бываешь, он посмотрит на такую девушку и отойдет:
— Некогда возиться. Выйдет что или не выйдет, а время потеряешь. Лучше купить.
Даже и то, что называется интрижкой, чрезвычайно у него упрощено. Он начинает свои ухаживания с предложения поужинать, что, собственно, равносильно предложению вступить в любовную связь. Вся процедура, значит, начинается и кончается в один день и даже несколько часов. В случае же отказа ужинать «влюбленный» просто отходит и предлагает то же самое другой.
— Заплатить я готов, а возиться с тобой — слуга покорный!
И, действительно, если встать на известную точку зрения, т. е. ценить в женщине только ее внешнюю оболочку, то нет смысла гнаться за недоступной и тратить на нее время, когда можно скорее удовлетворить свое желание с другой, более доступной.
Ведь оболочка у всех по существу одинакова, разница только в форме, а поэтому не может быть предпочтения одной красивой женщины пред другой красивой же женщиной.
Так оно и бывает, оценивается только, и только, красота и характер этой красоты. Южане, те же кавказцы, например, отдают предпочтете блондинкам пред брюнетками и уже никакая конкуренция между блондинкой и брюнеткой невозможна. Даже некрасивая блондинка с успехом конкурирует с красивой брюнеткой, хотя бы последняя, кроме красоты, обладала еще всеми совершенствами ума и сердца.
Северяне, напротив, предпочитают брюнеток, почти в той же степени.
Просто до чрезвычайности. Выбор по масти, как у сельских хозяев — красный бык всегда ценится двумя-тремя рублями дороже белого или пестрого. Преимущество «серых в яблоках» тоже можно поставить на одну доску с преимуществом блондинок на юге и брюнеток на севере.
На фабриках и заводах управляющие, их помощники и вообще высшие служащие, кроме жалованья, получают еще от хозяина квартиру с отоплением, освещением и обстановкой и две прислуги...
Обыкновенно нанимается кухарка, которая и исполняет все работы и по кухне и по дому. А вместо другой прислуги берется молодая девушка, на которой никаких работ не лежит, она никогда ничего не делает и вечно сидит... За это она получает 15 рублей в месяц и стол. Таких должностей по России сотни и тысячи, и все занимающие их девушки кончают печально, это резерв проституции.
Живет такая девушка два-три года, на хороших хлебах, в полнейшей праздности, в постоянном созерцании беспечального жития представителей капитала, приобретает известный взгляд на труд и трудящегося, полупрезрительный, полуснисходительный, — и вдруг приходит конец ее беспечальному существованию, ей говорят: собирай свои пожитки и уходи!
— Куда?
— Куда знаешь.
Но ей, собственно, некуда идти, для нее все дороги закрыты, кроме одной, на которой гибнет безвозвратно человеческая личность.
— Куда я пойду? — с отчаянием спрашивала меня одна из таких бывших «горничных». — Я к нему поступила 17-ти лет, ничего не умела делать и у него не выучилась, он не позволял мне работать по дому, говорил: «руки грубеют», —  теперь мне 20 лет, и я ни сшить, ни сварить не умею... да еще ребенок на руках.
Собственно возможность появления ребенка и служит причиной отказа от «места".
…опасение иска со стороны «горничной» и заставляет их хозяев отказывать им от места, как только появятся первые признаки возможности появления ребенка. Юридически это увольнение не имеет никакого значения, так как не лишает уволенную права обратиться в суд. Но практически это имеет огромное значение. Дело в том, что возбудить иск по закону можно только после рождения ребенка, — а увольняется будущая мать и истица месяцев за 5—6 до родов. Этот перерыв в 5—6 месяцев уже сам по себе имеет большое значение, так как отдаляет преступление от начала следствия, что всегда выгодно преступнику. За это время потерпевшая может потерять из виду часть свидетелей сожительства, бывший ее сожитель может даже удалить их, уволив с завода или фабрики и вообще принять все меры к сокрытию следов преступления. Таким образом, доказать сожительство становится невозможным совсем, а в лучшем случае исход является сомнительным, а, следовательно, рискованным, так как господа сожители, в случаях оправдания, не упускают случая, чтобы возбудить против истицы уголовное преследование за клевету и шантаж.
Но такой исход «дела», собственно, бывает редко, его можно считать исключением. Обыкновенно же уволенная сожительница-горничная не возбуждает иска, хотя бы и желала. Шестимесячный промежуток между увольнением и моментом возбуждения иска приводит к тому, что она впадает в нужду, почти нищенствует, ожидая появления ребенка.
А нищета уже сама по себе большое препятствие для защиты своих прав, — а тут еще в перспективе представляется рождение ребенка, его кормление и пр. Прижатая, истерзанная нуждой девушка не выдерживает и решается на один из трех шагов, одинаково гибельных для нее и как нельзя более выгодных для ее противника. Первый шаг — это вытравливание плода, явление самое распространенное и общепринятое, даже не одними сожительствующими вне брака. Огромное большинство прибегают именно к этому, чем и освобождают своего бывшего сожителя от каких бы то ни было обязательств: нет ребенка, не может быть и речи об иске. Второй шаг — это подкидывание ребенка, часто отцу. Тут играет роль не только нужда, но и желание отомстить хотя чем-нибудь. Часто при младенце находят записки более или менее едкого содержания, вроде: «возьми свое порождение, аспид» и пр. Но месть обыкновенно не достигает цели. Получив ребенка с посланием матери, отец записку рвет, а ребенка отправляет в приют для подкидышей. На этом все и кончается. Вместо того чтобы отомстить оскорбителю, девушка, посылая ему ребенка, тем самым уведомляет его, что всякая опасность для него миновала.
Нужно при этом сказать, что часто, когда девушка еще не надоела своему обладателю, он не увольняет ее, но под условием, что она согласится вытравить плод или же отдаст родившегося ребенка в приют подкидышей. И, к сожалению, приходится сознаться, что большинство соглашаются на один из этих способов отделаться от ребенка. Вытравливание плода, как уже сказано, практикуется вообще в широких размерах. Для этого не обращаются даже к специалистам — «способ» известен всем женщинам. Акушерка или врач призываются уже после того, как выкидыш произведен... И вина в этом падает всецело на мужчин; они одни должны быть признаны убийцами зарождающейся жизни. Они не желают нести бремени отцов своих детей и говорят своим сожительницам:
— Или убей, или иди и умирай с голоду на улице вместе с твоим отпрыском.
Именно так и говорят: с твоим, — и забывают, что «отпрыски» в то же время и свои. Таково отношение к собственному потомству! Оно ничуть не лучше убийства слабых детей древними народами и даже хуже. Там было хотя кое-какое оправдание: суровые времена исключали возможность прокормления инвалидов. А тут! Где оно, это оправдание? Одинокий человек, часто зарабатывающий 5—10 и даже более тысяч рублей в год, говорит своей любовнице:
— Убей нашего ребенка! Он нам не нужен!
Кошка принесла шестерых котят, и хозяин говорить:
— Оставьте одного, а остальных пять утопите!
Человек с живой еще душой и против этого последнего возмущается, а детей, например, такое распоряжение приводить в ужас.
А на убийство значительной части поколения людей мы смотрим равнодушно, как будто это так и должно быть, как будто человек в утробе матери не такой же человек, как все прочие?
— Это только «плод».
Характерное словечко, выхваченное из научного лексикона приверженцами буржуазного комфорта. Если назвать просто человеком или младенцем, то придется говорить об убийстве человека, младенца. А это вызывает известные представления о слабом беспомощном существе, медленно в страшных мучениях умирающем от действия «яда» в утробе матери. Картина не из приятных и может расстроить нервы нежным родителям, убивающим свое дитя, может испортить расположение духа, прогнать сон, аппетит. А это все такие вещи, которыми, собственно, и исчерпывается весь интерес к жизни сытого человека, без них он не понимает жизни и за них гнетет и давит все вокруг себя...
Покончив на этом с вытравливанием и подкидыванием, мы обращаемся к третьему шагу, на который принуждена решиться «горничная», уволенная своим сожителем за беременность.
Этот третий шаг заключается в мировой сделке. Доведенная до крайней нужды и не видя никакого исхода, она приходит к своему бывшему сожителю и молит дать ей хоть что-нибудь.
— Не дайте хоть с голоду умереть!
Ей сначала говорят (через новую «прислугу»), чтобы она пришла «завтра», а назавтра объявляют — дома нет, потом — занят... И так до тех пор, пока уже не остается никакого сомнения, что просительница не будет «заноситься» и с благодарностью и смиренно примет всякие условия. После этого ей выдается какой-нибудь пустяк и отбирается подписка приблизительно такого содержания.
«Я, такая-то, служила у такого-то и уволена им за сношения с посторонними мужчинами, отчего я и забеременела. За свою службу от такого-то я все получила сполна и никаких претензий к нему не имею и иметь не буду».
Таким образом, девушка подписывает клевету на себя. Но не думайте, читатель, что клевета эта включается в подписку ради издевательства. Нет, она необходима для ограждения интересов противной стороны, иначе подписка не имеет никакого значения. Закон признает право на часть средств сожителя за ребенком, а не за его матерью. И если бы в подписке было сказано, что такой то уплатил своей сожительнице, скажем, 100 рублей на прокормление прижитого с ним ребенка, причем она больше никаких претензий иметь не должна, — такая подписка не имела бы значения, так как не исключает возможности иска со стороны ребенка и его законных покровителей и опекунов.
Поэтому нужно в подписку включать клевету на мать, чтобы избавить себя от претензий дитяти. И эта клевета подписывается матерью беспрекословно. Нужда заставляет ее забыть все ради каких-нибудь ста рублей. Эти сто рублей необходимы ей, чтобы завтра не умереть с голоду.
Что будет потом, дальше, — она не думает, не может думать, так как настоящее безвыходное положение заслоняет от нее будущее. А будущее разное бывает, но всегда печальное и мрачное.
Между содержанками собственно и одиночками проститутками нельзя провести более или менее определенной черты, если не брать так называемых дам полусвета, которых мы не касаемся, т. к. жизнь этой категории продажных женщин достаточно исчерпана и крупными, и мелкими талантами.
А исключив эту категорию проституток, приходится сказать, что остальные содержанки не выходят из черного тела, в огромном большинстве они даже не в состоянии освободиться от врачебно-полицейского надзора и, находясь на содержали у одного лица, официально числятся проститутками. Да и в действительности большинство из них не перестает заниматься проституцией, «прирабатывать» к той сумме, которая получается от покровителя.
Явление это, по нашему мнению, объясняется все тем же «упрощенным» взглядом на женщину, о котором мы говорили выше. Женщина нужна только как самка, как субъект противоположного пола. На такое дополнение своего я, конечно, не стоит разоряться, для этого годится каждая женщина, не страдающая каким либо уродством необходимых органов. Отсюда и установились известные отношения к содержанкам, не как к любовницам, а как к своего рода «работницам» или прислуге, на которую возложены специальные обязанности. В сущности содержанка занимает то же положение, что и горничная-сожительница, — разница только в том, что первая живет в доме своего «господина», а вторая — на отдельной квартире.
Но эта разница в полной зависимости от семейного положения покровителя. Холостой и живущий на отдельной квартире содержит горничную, а женатый или живущий в семье имеет содержанку.
Но и к горничной и к содержанке отношения одинаковы, — и в том и в другом случае это «рабочая сила», хотя и специальная. А при покупке рабочей силы буржуа всегда и везде неизменен, для него это товар, который нужно купить как можно дешевле. Для достижения этой цели, как известно, существует один способ — заставить носителя «рабочей силы» сократить свои потребности до минимума, а, если возможно, то расходы по удовлетворению и этих сокращенных потребностей оплачивать не вполне. Для этого «содержанке» нанимается отдельная комнатка, весьма неказистая, и дается рублей десять на прокормление и на туалеты. На эти деньги в сущности можно только не умереть с голоду, но сытым и одетым нельзя быть. А поэтому «содержанке» приходится «прирабатывать» на стороне, —  она тайно от своего покровителя принимает к себе мужчин, или же «гуляет» по панели. Словом, получается что-то вроде известной «потогонной системы». Человек в сущности продает себя, но обеспечения своего существования не получает и, благодаря этому, попадает в невозможные условия. Получаемых от «покровителя» средств не хватает на жизнь, а прирабатывать на стороне — значит нарушать его права единственного владельца, за которые он держится весьма стойко по многим причинам.
Во-первых, «прирабатывая», содержанка уже оскорбляет его как собственника, к чему буржуа, а в особенности мелкие, весьма чувствительны. Во вторых, он охраняет свое здоровье, так как содержанка может заразиться и заразить потом его самого.
В виду этого, надзор за ней очень строгий, и, в случае «измены» с ее стороны, расправа бывает жестокая, покровитель кулаками старается доказать и вбить в содержанку сознание ненарушимости его прав.
— В месяц раз десять отколотит, — рассказывала мне одна девушка, бывшая на содержали около года. — Никак не ухоронишься: или хозяйка (квартирная) скажет, или городовой, а то дворник.
Таким образом, девушка-содержанка была бита каждые три дня один раз, а в течение года около ста двадцати раз. Расходовал на нее покровитель 20 рублей в месяц: 10 рублей платил за комнату и 10 рублей давал ей. Двести сорок рублей в год и сто двадцать побоев, всегда очень чувствительных. Если считать по 2 рубля за каждые побои, и тогда ласки ее приходились покровителю даром.
— Уж очень не хотелось в «дом» идти, потому и терпела, — объясняет она.
Но в конце концов все же не вытерпела и переселилась в «дом».
— Он бьет, а на улице городовые пристают: желтый билет, говорят, возьми, а то в участок.
А она, собственно, потому только и терпела побои и всякие издевательства сожителя, что не хотела брать страшный для всякой женщины «желтый билет». Взять этот билет — значит потерять возможность возврата к «хорошей» жизни.
И этим страхом «покровители» также не стесняются пользоваться. Кроме кулачного воздействия, они еще грозят донести полиции и «похлопотать», чтобы «непокорной» выдали «билет».
Из страха пред этим билетом одна девушка, совершенно случайно попавшая на содержание, высидела около 9 месяцев буквально в одиночном заключении. Приехала она в незнакомый ей город в надежде поступить в бонны, но попала в неудобное время, летом, когда буржуа разъезжаются по дачам, — и никакой работы не нашла, прожила все, что имела, и начала голодать. В это время подвернулся «добрый человек» и взял ее на содержание.
Первое время все шло хорошо, но затем испортилось. Двор, где она жила, был большой, с массой жильцов, все больше нахлебников, одиноких, молодых. Всякий раз, когда девушка выходила на крылечко из комнатки, отовсюду сыпались приветствия, шутки, нескромности. Покровитель заметил это и стал ревновать, хотя сама девушка никакого повода к ревности не подавала.
Она была из бедной чиновничьей семьи и страшно боялась скандала: «как бы не дошло до родных», — но покровитель ничего этого не соображал и старался всячески оградить от посягателей свою собственность. Так, он сначала подкупил хозяйку и дворника, но когда они неизменно заявляли, что барышня воды не замутит, — не верил, подозревал, что она из доходов от посторонних обожателей подкупает своих надзирателей.
— Она вам больше дает, вы и покрываете ее.
Наконец, чтобы быть вполне уверенным, он в одно утро, уходя на службу, запер ее на замок. Девушка возмутилась, протестовала, заявила даже, что не желает больше с ним жить, но он пригрозил ей, что сейчас же пойдет в полицию и заявит, что она проститутка.
Угроза эта так подействовала на нее, что она с этих пор уже не решалась протестовать и подчинялась всем его распоряжениям. А распоряжения были такого рода. С вечера он приносит ей провизию, из которой она на следующий день и готовит себе на керосинке обед, сидя под замком. Дверь не запиралась только в его присутствии; в это только время ей позволялось походить по двору, постоять на крылечке. Иногда, впрочем, он водил ее в городской сад, в театр, в цирк, — но очень редко, за все девять месяцев 7 или 8 раз.
Окончилось это «заключение» только благодаря соседям, жильцам того же двора. Они сначала потешались этой «историей», издевались над «тюремщиком», встречали его криком, уханьем, насмешками, всякими мистификациями, вроде заявлений о побеге «птички» и пр., — а потом стали возмущаться и, наконец, потребовали весьма решительно, чтобы он прекратил «свое тиранство».
Девушка эта уехала из города при первой же возможности.
…взгляд на содержанку, как на собственность, общий, все решительно принимают меры к охране своих прав, никто не полагается на расположение сожительствующей с ним девушки и не старается привязать ее к себе, — это слишком непрочно, а главное, несогласно с общепринятым взглядом на «рабочую силу». Живая рабочая сила, какова бы она ни была, по мнению буржуа, требует за собой прежде всего надзора и надзора. Им и в голову не приходит, что главная причина «измен» лежит не в легкомыслии или развращенности содержанок, а в необходимости пополнить свой бюджет посторонним заработком. Да и самый режим нельзя сказать, чтобы не способствовал возникновению желания «изменить». «Содержатель», обыкновенно, требует, чтобы девушка сидела дома и никого к себе не принимала. Создается нечто вроде тюремной жизни, настраивающей девушку далеко не в пользу своего покровителя. Вечно праздная и наедине с самой собой она не может не пожелать, хотя на час, поразнообразить свою жизнь и, конечно, бросается на первую подвернувшуюся интрижку, хотя бы и не нуждалась в деньгах.
Но покровители этого не понимают; они рассматривают факты с другой стороны и приходят к противоположным выводам: «все равно, мало даешь — из-за денег «таскается», много даешь — с жиру бесится».
В результате получается нечто безобразное и неестественное. Люди в сущности ничем не связаны, сожительствуют по добровольному согласно, а, между тем, без скандала не обходится почти ни одного дня: брань и вообще словесные перепалки обязательны ежедневно, а драки один-два раза в неделю. Такое «сожительство» повело даже к тому, что квартирохозяева неохотно пускают содержанок и всегда набавляют цену на комнату, вперед зная, что придется считаться с бранью и с потасовками..
…между домами терпимости и кадрами содержанок существует живая связь. Выйдет девушка из «дома» на содержание, поживет немного и опять возвращается. Или же попадет девушка на содержание, поживет, пока есть терпение, а потом, смотришь, она или в «одиночки» записалась, или же поступила в дом. Так что сегодня она одиночка, завтра содержанка, послезавтра — пансионерка «дома».
Жизнь одиночки, пожалуй, несколько сноснее, меньше зависимости, — но зато и менее обеспечена.
В особенности тяжелым бременем ложится на одиночку расход на квартиру и плата доктору за освидетельствование. За квартиру с хлебами с проститутки меньше 30 рублей не возьмут. Эту сумму нужно платить единовременно и за месяц вперед, что уже одно чрезвычайно тягостно, так как заработок получается поденно (повизитно), так что на квартиру нужно копить. Но кроме этого, освидетельствование производится два раза в неделю и каждый раз доктору нужно платить в некоторых городах до 5 р. за каждое освидетельствование, что тоже составить крупный расход. Прибавьте к этому расходы на туалет и на «особую чистоту» и окажется, что нужно заработать чуть ли не 100 рублей в месяц, или не менее трех рублей в день. Дурная погода, летний разъезд, театральная новинка, — часто прерывают заработок на несколько дней и этого достаточно, чтобы расстроить все расчеты одиночки. Пришел понедельник, нужно идти к доктору, а денег нет. На другой, на третий день она уже в участке, а оттуда волей-неволей должна поступать в дом, откуда она уже не скоро вырвется, так как тотчас закабаляется долгом.
К числу одиночек нужно отнести также и так называемые тайные притоны, самое вредное учреждение по своей организации. Эти притоны обыкновенно содержатся сомнительными личностями, которым никак уже не удается получить разрешение на открытие «дома»; чтобы обойти закон, они снимают квартиру с массой отдельных комнат и набирают впавших в нужду одиночек под видом нахлебниц. Таким образом они снимают с себя всякую ответственность. Их пансионерки в полиции числятся, как одиночки, и отвечают за себя сами. Содержатель притона ни за что не отвечает, он только квартирохозяин и не больше.
В действительности отношения его к пансионеркам ничем не разнятся от отношений в «официальных» домах. Он также получает деньги с гостей, продает им напитки, следит за порядком, назначает ту или иную девушку к «гостю» и вообще ведет все дело.
Обращение с девушками в этих притонах самое возмутительное, их бьют плетью за малейшую провинность, или даже совсем без вины, только потому, что содержатель притона не в духе или «с похмелья». А жаловаться некому, так как никаких регламентированных отношений девушки к содержателю дома нет, она только квартирантка, и как таковая, должна искать свою обиду в суде, чего, кажется, еще не бывало за все время существования проституции.




А. И. Матюшенский о рокомпотной продажной любви. Часть IV

Из книги Александра Ивановича Матюшенского «Половой рынок и половые отношения».

…безответственное положение содержателя тайного притона дает ему возможность не соблюдать законов о малолетних: он ведь только сдает комнату, не больше.
Из практики одного «общества защиты несчастных женщин» известен такой случай. К обществу обратилась за покровительством из больницы девочка 15 лет. В больнице она числилась, как поступившая из дома терпимости, где она прожила до поступления в больницу около года. Значит, в дом она поступила всего 14 лет, что законом не позволяется. В «обществе» возник вопрос о привлечении содержателей дома к уголовной ответственности. Но когда навели справки в полиции, то оказалось, что она «одиночка» и жила не в доме терпимости, а в «пансионе» для одиночек. «Пансион» же этот не что иное, как тайный притон, содержимый весьма темной личностью. Малолетние в таких притонах не редкость, но все они числятся одиночками и, таким образом, избавляют своего хозяина от всякой ответственности, о чем сами и не подозревают. Напротив, все они думают, что между ними и хозяином существуют обязательные отношения, что они должны «слушаться» его во всем, — и конечно, слушаются, в противном случай их приводят к повиновению плетью. В существовании этих обязательных отношений они не сомневаются не только потому, что их в этом уверяет сам «хозяин», но и, главным образом, потому, что притон посещается агентами полиции, которые со всеми требованиями и распоряжениями обращаются к «хозяину», а не к каждой жиличке в отдельности.
Не редкость в этих же притонах и грабежи и даже убийства посетителей. Жертву обыкновенно спаивают каким-либо снотворным, обирают дочиста, а затем выносят на улицу, куда-нибудь  в пустой переулок. Очнувшись, ограбленный часто даже не может припомнить, где и в каком именно притоне он был. Впрочем, если бы даже и указал, так и тогда из этого едва ли что-либо вышло бы. Нужно доказать факт грабежа, а это весьма трудно, в особенности, когда сочувствие агентов полиции не на стороне пострадавшего. Вообще жалоб этого рода в полицейские участки приносится очень много, а до суда эти жалобы почти никогда не доходят.
[Читать далее]
Такую же роль по отношению к одиночкам играют многие «номера для приезжающих». Часть этих «номеров» буквально не знает иногородних приезжих и живет исключительно отдачей комнат одиночкам — на одну ночь. Разница только в том, что в притоне женщины тут же живут, а «номера» каждый раз посылают за ними, если является желающий. Но раз одиночка в стенах «номеров», она становится в то же положение, как и в притоне. Часть полученной платы (половину) она отдает хозяину, на нее возлагается обязанность требовать с «гостя» как можно больше напитков и пр. Она избавлена тут только от дисциплинарных взысканий со стороны хозяина, но зато и хозяин не несет по отношению к ней никаких обязанностей. Он дает ей помещение за плату, которая взыскивается с «гостя», получает половину ее заработка, барыши с потребленных напитков и затем не входит в ее положение ни относительно жилища, пищи, одежды, ни относительно ее обязательств пред врачебно-полицейским надзором. В случае надобности он только хранит тайну ее посещений «номеров». Это бывает относительно содержанок и замужних женщин, если последние еще не попали в списки проституток.
Нужно сказать, что таких женщин в «номерах» бывает немало, это обыкновенно жены мелких служащих и рабочих, чаще практикующие днем, когда муж на работе. В сущности это начинающее проститутки, так как в конце концов они оставляют мужа и окончательно предаются позорному ремеслу. Их соблазняет возможность легкого и значительного для них заработка. Соблазн усиливается еще и потому, что начинать им приходится при особенно выгодных условиях. Заработок мужа дает им все предметы первой необходимости, а заработок в «номерах» целиком идет «на булавки» и вообще на пополнение хозяйственного бюджета. В глазах мужа это пополнение и обилие «булавок» объясняются экономией в хозяйстве. Прием избитый, всем известный, однако он удается, мужья верят ему и остаются очень довольны своими экономными и хозяйственными женами, пока какая-нибудь  случайность не раскрывает им глаза.
На счет этих же номеров нужно отнести и развращение девушек, живущих в семье, при родителях. Это, пожалуй, самая вредная сторона существования «номеров». Нередко туда попадают даже учащиеся девушки. В этом, впрочем, не без вины и некоторые учебные заведения, развивающие в своих ученицах стремление к франтовству и вообще к роскоши. Бедная девушка чувствует себя очень плохо в среде своих товарок, щеголяющих костюмами, эти товарки прямо фыркают на поношенный костюм подруги из бедной семьи. Конечно, девушка с твердым характером и правильным взглядом на вещи просто игнорирует это фырканье, — но ведь твердых характеров немного, а «правильные взгляды» должны бы развиваться учебным персоналом, но не развиваются. Приходится наблюдать нередко совершенно обратное: одна воспитательница проповедует высокое значение патентованных корсетов, тонких талий и грациозных поз, другой воспитатель прямо читает лекции о способах покорения мужских сердец. «Наука» эта иногда разработана весьма подробно и основательно. Мы знаем одного педагога, который преподавал, что девушка с короткой талией должна предпочитать кофточки из материи с продольными полосами, и наоборот, девушка с длинной талией должна шить кофточку из материи с поперечными полосами...
Этот господин науку покорения сердец считает главной и самонужнейшей для девушки. А так как он стоял во главе учебного заведения, то понятно, какой дух царил среди его учениц. Успех среди мужчин, вот главная цель! Но для успеха мало одного знания науки «покорения сердец», нужны еще средства, чтобы иметь подходящие туалеты, а вместе с тем и возможность бывать в обществе.
Вот это-то и толкает учениц из бедных семей на печальный путь. Жажда успеха, стремление быть не хуже других сталкивает их на самую последнюю ступеньку человеческой нравственности, заставляет их торговать собой еще на школьной скамье...
Немаловажную роль в этом отношении играюсь некоторые из кондитерских. Они служат местом свиданий между учащимися девушками и различными прожигателями жизни, причем содержатели кондитерских являются очень ревностными пособниками для любителей свежей юности. Обстановка для этого в кондитерских самая подходящая. Принимая угощение от «кавалера» в виде кофе или шоколада, девушка создает уже некоторую близость между ним и собой, а подлитый в кофе ликер доканчивает остальное, устраняет последние колебания юной «покорительницы сердец». Но на этом роль кондитерских еще не кончается. Развращая учащихся девушек, они не оставляют в стороне и учащуюся молодежь мужского пола. Любители неестественного разврата тут же находят учащихся мальчиков, готовых удовлетворить их желания. А так как в наше время и этот порок очень развит, то продающих себя учащихся мальчиков наберется немало. А на востоке они конкурируют с девочками. Они практикуют не только в кондитерских, но и в молочных, где сходятся по вечерам с своими клиентами.
Причина — дух, царящий в учебных заведениях. Верховодят в этом отношении дети богатых родителей, проходящие курс с репетиторами и посвящающие свои вечера кутежам и различным похождениям. За ними тянутся менее состоятельные и совсем несостоятельные, — последним то и приходится добывать деньги позорным ремеслом, хотя в отдельных случаях попадают на эту дорогу и богатые. Так, одному мальчику, сыну очень состоятельных родителей, не отпускалось карманных денег совсем. Кутящие товарищи постоянно упрекали его в скупости:
— Такой богач, а никогда не угостит, всегда на чужое старается.
И он стал «угощать», но какой ценой!
В 1895 году местной полицией одного города была сделана попытка регистрации проституции. Регистрация эта не была закончена, да и велась крайне неумело, но тем не менее были добыты некоторые цифры...
Так, в составленной полицией таблице девушек моложе 16 лет не значится, а между тем детская проституция везде уже очень развита.
Точно так же и самое число зарегистрированных далеко ниже действительного. Очевидно, что регистрация произведена только в официально разрешенных «домах», причем и тут еще по весьма понятным причинам не показаны все девушки моложе 16 лет.
Всего зарегистрировано 184 женщины и девушки. По возрастам он распределяются так:

Тут прежде всего поражает то, что цифра возрастает только до 20-летнего возраста, а потом падает и очень быстро, с 30 на 18, а потом на 13, 8, 6. Очевидно, что с 20-летнего возраста уже начинается убыль проституток из «домов», — иначе говоря, большинство доживает только до 20-летнего возраста, а затем начинается усиленная смертность.
Если разобрать цифры подробнее, то мы увидим, что 60,3% женщин и девушек в домах терпимости имеют от роду не свыше 20 лет, и целых 93% не свыше 25 лет. Это значит, что за 20-летний возраст перешагивают только 39,7%, а за черту 25-летнего возраста переходят только 7%. В абсолютных цифрах это выразится так: из 184 женщин и девушек 20-летний возраст переживает 73 и 25-летний только 13. Но из этих 13-ти нужно исключить 9, значащихся в возрасте от 30 лет и выше. Цифра эта, очевидно, тут случайная, так как противоречит всем остальным. Присутствие такой «ненормальной» цифры объясняется весьма просто — зарегистрированы фиктивные проститутки. Это или инвалиды своего ремесла, служащие в домах прислугами, или же родственницы хозяек, живущие в доме в интересах надзора и записанные проститутками в силу закона, по которому женщины не проститутки не могут жить в домах терпимости. Весьма возможно, что присутствие таких женщин в домах повлияло и на число лиц в 25 и 28-летнем возрасте, так как эти цифры также находятся в заметном противоречии с остальными и представляются явно преувеличенными. В действительности в 25-летнем возрасте должно быть не больше 5, а в 28 летнем нуль. За таким исправлением таблица получить следующий вид:

Это значит, что высший возраст для проститутки данного города 26 лет, но этого возраста достигают только 2 из 164, т. е. менее 2%. До 25-летнего возраста доживают 4,2%, до 24 л. — 7,9%, до 23 л. — 12,7%, до 22 л. — 20,7%, до 21 г. —  31,7%. Или, иначе говоря, в возрасте не более 21 года умирают 68,3%, в возрасте до 22 л. —  79,3%, 23 л. — 87,3%, 24 л. — 92,1% и 25 л. — 95,8%.
Цифры эти, несомненно, должны поразить специалистов, так как общая статистика не дает такой высокой смертности в среде проституток. Мы лично объясняем себе такое несогласие цифр общей статистики с нашими несовершенствами и даже крайней неумелостью регистрации, результатами которой нам приходится пользоваться. В имеющейся у нас табличке нет никаких указаний на причины резкой убыли с 20-летнего возраста. Между тем всю убыль никак нельзя отнести на одну смерть. Нет сомнения, что не все выходят из домов терпимости мертвыми, некоторые выходят и живыми. Вопрос только, как и куда? Но этот вопрос весьма легко разрешается. Всем, кто хотя сколько-нибудь  знаком с жизнью проституток, известно, что проститутка, раз она попала на эту печальную дорогу, почти никогда не сходит с нее до самой смерти. Возвращение к «честному труду» для нее почти совсем невозможно и является весьма редким исключением. Отсюда, как общее правило, можно принять — проститутка почти всегда умирает проституткой. А следовательно, с этой стороны небрежность полицейской регистрации, цифрами которой мы пользуемся, большого значения по существу не имеет.
Но регистрация эта произведена только в домах терпимости, и это обстоятельство нельзя упускать из виду, оно весьма важно в данном случае. Зарегистрирована убыль из домов терпимости, а убыль бывает всякая.
Если мы проследим «карьеру» одной проститутки, то увидим, что она начинает с высшего и кончает низшим, начинает с самого «шикарного» дома и, постепенно опускаясь, кончает «домом» самого низшего разряда, из которого уже выбывает или в могилу или же на улицу, как совершенно потерявшая ценность. Такая карьера, почти без изменения, повторяется бесконечное число раз почти всеми, для всех только два выхода — или смерть, или инвалидность.
А так как в нашей табличке зарегистрированы проститутки всех домов и высшего, и низшего разрядов, то очевидно, что прохождение проститутками всей «лестницы» их печальной карьеры на цифрах не могло отразиться. Зарегистрирован только конец карьеры, выход вообще из дома терпимости. А выход этот, мы видели, означает или смерть или же полную инвалидность. Так что в предыдущие наши выводы придется внести одну только существенную поправку, именно наряду с смертностью везде поставить и инвалидность. Процент смертности от этого, конечно, сильно понизится, так как значительная часть падет на инвалидность.
Но если брать во внимание положение проститутки, как оно есть, то мы не видим разницы между смертью и инвалидностью, — больше того, мы предпочитаем первую второй. Проститутка-инвалид —это то безобразное человекоподобное существо, неспособное даже вызвать жалости, которое мы изредка только видим на улице, так как за ней строго следят и не позволяют ей появляться в «чистых» кварталах. Она практикует среди нищих и сама нищенствует, — но и то, и другое ей не дает почти ничего: как проститутка она потеряла ценность, а как нищая она вызывает отвращение и отталкивает от себя «доброхотных дателей». Ее съедают болезни, она умирает с голоду! Не лучше ли смерть, чем такая жизнь?
Что касается того, что приводимые нами цифры смертности даже и вместе с инвалидностью все же высоки по сравнению с такими же цифрами для других местностей, — то объясняется это чрезвычайно тяжелым положением проститутки во взятом нами городе, тем гнетом, которым ложатся на нее местные условия жизни.
Прежде всего, нигде так не беззащитна проститутка, как тут. Этому способствуют весьма многие условия, но главное — как это ни странно, —  обилие денег в этом почти американском городе и соответственные этому требования публики, предъявляемые к дому терпимости, в отношении обстановки, костюмов и пр.
На это производятся огромные затраты, — и эти-то затраты, главным образом, так быстро и приближают девушек к могиле или инвалидности. Публика, конечно, окупает все сделанные «домом» затраты и окупает с лихвой, но все выгоды падают на долю хозяйки и только хозяйки. А между тем, значительная часть затрат падает на долю девушек; все костюмы, привлекающие гостей и являющиеся, собственно говоря, своего рода орудиями производства, делаются за счет девушек, причем цена за них ставится двойная и даже тройная. Таким образом, за девушкой сразу же образуется значительный долг, который служит в руках хозяйки весьма сильным орудием против девушки. Напоминанием об этом долге хозяйка подгоняет ее более интенсивно «работать», т. е. спаивать гостей, исполнять все их прихоти, часто противоестественные и пр.
Спаивая гостя, девушка и сама напивается, чтобы как можно больше уничтожить напитков, что опять таки требуется выгодами хозяйки! Уже одно это ежедневное истребление напитков в ужасных количествах не может не расшатать здоровья. А к этому прямо принуждают девушек всякими средствами, не исключая побоев, запирания в холодный сырой подвал и пр. Прибавьте к этому профессиональные болезни, и ужасная цифра смертности почти в годы юности не покажется высокой. Удивительно еще, как человек может выдержать те 4—9 лет (от 16 до 20—25 л.), которые значатся по нашей табличке. Ежедневное отравление сильными дозами алкоголя, профессиональные болезни, порок, как ежедневная работа, побои, истязания, — разве всего этого мало, чтобы убить человека даже в один год?
Постоянные посетители домов рассказывали нам во время наших исследований по этому предмету, что девушки прямо умирали на их глазах.
— При нас поступают и через год-два умирают.
Ужасная жатва смерти! И от этой страшной жницы нет возможности избавиться. Большие средства, которыми обладают хозяйки домов, делают борьбу девушек с хозяйкой невозможной, даже если бы она и захотела освободиться от кабалы. С такими протестантками обыкновенно не церемонятся. Нам, например, известен случай, когда «провинившуюся» девушку содержательница заперла в темный подвал и продержала там семь суток на хлебе и воде, делается это, разумеется, для острастки, чтобы не было повадно другим. В этих же видах дисциплина в «домах» весьма строгая и жестокая. Обыкновенно муж или сожитель хозяйки имеет у себя плеть, которой и «наказывает» девушек за малейшую «провинность». Наказание производится по голому телу, до кровавых рубцов. Кроме того, «новенькая» находится под строгим надзором, ее никуда не выпускают, не позволяют ни писать, ни получать писем, даже разговоры ее с посторонними строго контролируются. Под таким надзором «новенькая» содержится до тех пор, пока окончательно не примирится с своим положением; а это достигается постоянным и систематическим одурманиванием спиртными напитками и исключительной замкнутостью интересов, строго ограниченных окружающей средой. Запертая в стенах дома, окруженная исключительно обитательницами его, подавленная жестокой дисциплиной — девушка поневоле начинает входить в интересы окружающей среды, ее начинает интересовать успех или неуспех товарок, фаворизм у хозяйки, победы над конкуренткой и пр. На языке содержательниц это называется «вошла во вкус», а на обыкновенном языке это значит, что девушка нравственно умерла, все человеческое в ней погибло, она специализировалась в обитательницу «дома". С этого момента надзор за ней ослабляется, но он уже и не нужен. Она и без надзора уже не пойдет никуда, разве в другой такой же дом. Победа над человеческой душой дается тем более легко, что большинство попадают в эту ужасную обстановку в юных летах, некоторые с 14-15 лет, а в 16 очень часто, т. е. как раз в том возрасте, когда девушка только формируется, когда у нее еще нет ни определенных наклонностей, ни вкусов, когда она представляет из себя материал, который весьма легко втиснуть в любую форму. А если принять во внимание, что содержателям и содержательницам в этом отношений не ставится никаких препятствий никем, то и понятно будет, что вырваться из притона не так-то легко. А что препятствий не ставится, в этом, к сожалению, не приходится сомневаться. Уже одно то, что в «домах», подлежащих официальной регистрации, годами живут 15-16 и 17-летние девицы, т. е. несовершеннолетние, юридически неправоспособные, доказывает, что те, кому ведать надлежит, к интересам содержателей домов относятся довольно бережно. Иначе ведь во всяком таком случае были бы возбуждаемы уголовные преследования, а несовершеннолетние девицы отправлялись бы на родину, к родителям или опекунам, без воли которых по закону они не могут распорядиться собой. Однако, таких преследований не возбуждается, следовательно «надзор» склонен скорее помочь содержателю, чем преследовать его.
Этого мало, «надзор» часто очень горячо отстаивает интересы хозяина против его «рабынь». Содержательницам и содержателям чины полиции оказывают очень существенную помощь в порабощении девушек. Чтобы не быть голословными, мы приводим здесь прошение одной такой девушки...
«Приехав в г. Баку 15 декабря прошлого 1900 года для приискания занятий, я, не зная города, остановилась временно в гостинице «Метрополь», объявив в местной газете о своем желании (иметь работу). На следующей день явилась ко мне женщина, оказавшаяся впоследствии экономкой дома терпимости г-жи Рахман, которая обманным образом, под видом будто бы содержимой мастерской дамских шляп, привезла меня в упомянутый «дом». Когда я увидела, куда я попала, то отчаяние мое было беспредельно, я умоляла отпустить меня, обращалась также к агентам полиции, но на мои вопли и стоны я получала в ответь лишь поругание. На улицу меня не выпускали, писать письма, получать или с кем-либо разговаривать не позволяли. Таким образом, меня продержали около двух месяцев, после чего, видя не унимавшееся мое отчаяние и серьезное недомогание, отпустили, но без всяких средств. При этом немедленно явился околодочный надзиратель Шахтахтинский и, заявив, что действует по приказанию, арестовал меня и, уложив мои вещи, отправил меня на вокзал для отправки на родину. На вокзал поехала с ним также и вышеупомянутая экономка. Там, подвергаясь самым грубым оскорблениям и насилиям, я была втиснута в вагон отходящего поезда, при чем мне не дали ни билета, ни денег. С большим трудом я вырвалась, прибежала в полицейское управление и просила защиты и прекращения насилия. В лице помощника полицмейстера ротмистра Измаильского я нашла гуманного защитника, он распорядился о прекращении беззакония, а хозяйке «дома»... Рахман, пользовавшейся мною в течение двух месяцев, предложил выдать мне 20 руб. на дорогу. Хозяйка взяла с меня предварительно расписку о полном удовлетворении ею меня, а потом выдала мне 15 руб. Но мне пришлось остаться в городе еще, так как в полицейском управлении предложили мне прийти на следующий день за получением пришедшего с родины паспорта. На следующий день утром является в номер гостиницы «Лондон», где я остановилась, чтобы переночевать, околодочный надзиратель Федин и с грубостями, превосходящими всякие понятия, приказывает собрать пожитки, с побоями, от которых я падаю, выталкивает меня на улицу и доставляет в 3-й полицейский участок. В последнем по приказанию бывшего там дежурным вышеупомянутого Шахтахтинского, меня вталкивают в темную нетопленную каморку, где и держат до полудня. Затем, видя, что я посинела от холода и совсем изнемогаю, перевели меня в комнату дежурного околодочного. Во время ареста в каморке агенты полиции — фамилии которых, кроме брата упомянутого выше Шахтахтинского, не знаю, — заходили ко мне, учиняя самые грубые насилия в удовлетворение своей животной страсти. А Рахман с своей экономкой в сопровождении околодочного надзирателя Шахтахтинского заходили для издевательства и осмеяния моего положения, которое, по выражению последнего, состоялось своим судом. К вечеру городовой Ага-Мамед-Джафаров, увидя меня в участке арестованной, донес об этом г. помощнику полицмейстера, который потребовал немедленного освобождения меня и явки в управление, где помощник пристава 3-й части, заменявший временно пристава, на выговор г. помощника полицмейстера за допущение произведенного надо мною беззакония, заявил, что я была в состоянии невменяемости и производила бесчинства, послужившие причиной арестования меня. Г. помощник приказал по моему заявлению составить протокол при понятых, в котором упоминалось о сказанных беззакониях, произведенных надо мною агентами полиции...
На следующий день я снова пришла в управление просить о выдаче отобранного от меня вида на жительство, на что г. полицмейстер ротмистр Охицинский заявил мне, чтобы я обратилась в 3-й участок, где находится все мое дело и бумаги; но я убедительно просила дать мне возможность избежать посещения этого участка. Тогда г. полицмейстер предложил мне прийти на следующий день. На следующий день г. полицмейстер направил меня в 5-й участок, находящийся в «Черном городе», верст за 5 от города. Видя, что такой тяжбе нет конца, я настоятельно умоляла выдать мне документ и отпустить меня, на что г. полицмейстер предложил мне сперва дать согласие о прекращении всего дела, уничтожения написанного протокола, дать подписку о добровольном моем согласии на проституцию, о моей полной виновности (?), прекращении дела и неимении никаких претензий, на что я, не видя другого выхода, согласилась и исполнила все требования, после чего, наконец, получила вид на жительство.
Доведенная таким образом упомянутыми лицами, также и помощником пристава находящимся при управлений, г. Шаншиевым, которые, поправ всякие человеческие права, надругались, издевались и истязали меня, доведенная до самого плачевного физического, материального и нравственного состояния, обращаюсь к высоко-гуманному чувству Вашего Сиятельства, оказать Ваше просвещенное содействие в защиту меня ни в чем неповинной от преследования полицейских властей.
Крестьянка Фекла Абрамовна Жукова».
Это «прошение» как нельзя более характерно; оно вполне обрисовывает то положение, в которое попадает девушка, пожелавшая оставить печальное ремесло (мы оставляем в стороне исключительное положение Жуковой, попавшей в «дом» не по своей воле). Хозяйка просто выталкивает ее за дверь, без паспорта и без гроша денег, а агенты полиции насильно, с издевательствами вталкивают ее «в вагон отходящего поезда», не снабжая при этом билетом, т. е. ставят ее в невозможное положение: оставаться в городе не смей, а ехать дальше первой станции тоже не может, высадят. Словом, положение такое, в какое закон не ставит даже самого тяжкого преступника. А тут девушка, страшно потерпевшая от содержательницы дома, и уж во всяком случае ни в чем не виновная, подвергается какому-то невероятному остракизму, ее хотят выбросить на соседнюю пустынную станцию, где она не в состоянии будет найти себе даже ночлега. За что и по какому праву? А главное, для чего это делается? Ответ на эти вопросы может быть только один: чтобы «проучить», отбить охоту протестовать у других. Иначе говоря, делается это исключительно в интересах содержательницы дома. В этом же направлении идет и все последующее «действо». Девушка вырывается и бежит к помощнику полицмейстера. Тот принимает ее жалобу, относится к ней сочувственно (один из всего состава полиции), приказывает составить протокол, т. е. дает делу законный ход. С этой минуты девушка становится полноправной гражданкой. Так она думает и занимает номер в гостинице, чтобы переночевать. Но это не в интересах «хозяйки». Девушка возмутилась и нашла защиту, нашла «управу» на хозяйку, — это дурной пример другим. В таком положении нельзя оставлять дело. И оно не оставляется. Рано утром ее с побоями (до того, что она падает) тащат в участок и бросают в темный холодный чулан. И тут над ней опять начинают «показывать пример».
— Что, нашла правду! — издевается над ней та же хозяйка, — не хотела жить в тепле да в холе, так посиди-ка вот тут!
— Как же, права отыскивать вздумала! — вторит ей околодочный Шахтахтинский. — Вот тебе и права, вот тебе и суд! Мы своим судом скорей найдем твои права!
И чтобы окончательно убедить ее, что она вовсе не человек, а по-прежнему только проститутка, к ней впускается участковая челядь во главе с братом околодочного, и над ней производятся возмутительные насилия...
Выводится она из этого положения только случайно, только потому, что тот же помощник полицмейстера чрез городового узнает о действиях чинов 3-го участка. Ее освобождают и приводят в полицейское управление. Но на этом ее мучения не кончаются. Ее нельзя отпустить, она уже опасна и для чинов полиции, и для хозяйки. И вот ее начинают «водить».
— Иди в третий участок! — говорит ей полицмейстер.
Это в тот самый участок, в котором она больше всего натерпелась мучений!
— Ради Бога, не посылайте меня туда! — молит она.
— Ну, тогда приди завтра.
А назавтра ее посылают в 5 участок. Почему в пятый? Дело началось в третьем, и продолжалось у полицмейстера, живет просительница в 3-м участке (гостиница «Лондон»), а ее посылают в 5-ый, собственно за черту города, в заводской район. Зачем, почему?
Чтобы довести до того состояния, в котором человек машет на все рукой и поступается всеми своими правами. И это достигается. Она соглашается взять свою жалобу назад, признает, что она сама пожелала быть проституткой, что «хозяйка» права во всем, а виновата одна она, Жукова. В чем виновата? Этого ни она, ни те, которые отбирали от нее подписку, не знают. Фраза о ее виновности внесена просто на всякий случай. Сами они кругом запутались, спасаясь от одной вины, нагромоздили целую кучу преступлений, а поэтому и стараются оградить себя со всех сторон, до виновности ни в чем не повинной противницы включительно. Отбирая подписку, полицмейстер забывает даже то, что самая эта подписка, говорящая о том, что Жукова согласна на уничтожение протокола, обличает его виновность, как чиновника полиции, прекращающего такие уголовные дела, как преступления по должности подведомственных ему чинов, неправильное лишение свободы со стороны тех же чинов, побои, издевательства и пр. и обманное завлечение Жуковой в дом терпимости хозяйкой этого дома Рахман, — словом прекращающего и следовательно скрывающего такие преступления, которые прекращению не подлежат. Такова юридическая сторона дела. Но не такова фактическая. С фактической стороны Рахман и чины полиции достигают намеченной цели, они наглядно показывают всей корпорации таких же отверженных, что никаких прав у них нет, что протесты с их стороны ни к чему не ведут, что хозяйка всегда будет права, а они всегда останутся виновными. В этом убеждена даже сама Рахман. Заступничество полиции так подействовало на нее, что она в своих двух домах ввела еще более строгую дисциплину. Как раз в разгар борьбы с Жуковой перед ней «провинилась» чем-то еще другая девушка... И вот хозяйка запирает девушку в сырой подвал и держит ее там около 10 дней. Факт этот был известен чинам полиции того же третьего участка. Приведенные нами факты, нам кажется, достаточно подтверждают высказанную выше мысль, что девушки остаются в домах терпимости далеко не добровольно. Иначе говоря, на глазах у общества существуют такие учреждения, которые, будучи поставлены как бы вне закона, на глазах у всех вырывают юных членов общества и превращают их в отвратительный позорный материал, почти пытками вытравливая в них все человеческое. И неужели это нормально? Неужели несчастные не найдут себе защиты хотя бы в той мере, в какой они имеюсь право на эту защиту по закону? Это было бы позорно для людей XX века.
Но, по-видимому, позор не особенно тяготит «людей XX века», так как они довольно охотно мирятся с существованием этих учреждений. Даже больше того, стараются закрыть глаза и не видеть их и приносимого ими зла. В этом отношении весьма характерна краткая история одного «общества защиты несчастных женщин». Инициаторы этого общества с самого начала повели энергичную борьбу с развратителями девушек и с домами терпимости, опубликовывая в местной газете все факты с именами виновных. Но местные буржуа испугались такого направления деятельности «общества» и решили принять меры. Сначала они попробовали «уговорить» инициаторов, а когда это не удалось, то они привлекли в члены общества своих сторонников и, составив большинство, оттерли своих противников, забаллотировав их при выборах в правление. В результате деятельность «общества» ограничивается содержанием мастерской, в которой работает 4-6 девушек. Борьба же с причинами зла совершенно оставлена. Между тем, инициаторы общества на эту-то борьбу и возлагали главные надежды. Насколько правилен был взгляд инициаторов общества, можно судить по тому, что в период их деятельности девушки и женщины прямо осаждали общество всевозможными просьбами, создалось целое движение среди женщин, распространившееся далеко за черту проституции. Ежедневно, например, приходили жены с жалобами на мужей и с просьбами выхлопотать отдельный вид на жительство; являлись по нескольку в день брошенные сожительницы с младенцами на руках, умоляя о юридической помощи и проч. Мы не говорим уже о проститутках, желающих бросить свое печальное ремесло...
Следующая графа таблицы распределяет проституток по профессиям. В этой графе мы видим, что в кадры проституток рекрутируются исключительно трудящиеся женщины или жены трудящихся. Занимающихся домашним хозяйством попало в дома терпимости 68 женщин, домашняя прислуга представлена 88-ю женщинами и девушками, портнихи — 8, шляпницы — 3, белошвейки — 6, прачки — 1, фабричные работницы — 5, хористки — 3, бонны — 1 и нищенствующие — 1.
Эти цифры как нельзя более подтверждают указанные нами в предыдущих главах нашей книжки, при которых совершается развращение женщин.
Мы указывали там на развращение домашней прислуги и жен мелких служащих и рабочих, —  и вот полицейская таблица дает нам 68 женщин, занимавшихся раньше домашним хозяйством, и 88 прислуг, а всего 156 женщин или более 84% всего количества зарегистрированных проституток.
Точно так же и следующая графа вполне подтверждает наши предыдущее выводы, касающиеся способов растления. В этом отношений все женщины «домов» распределяются так:
Растлены: мужем — 29, любовником — 41, проданы — 1, в состоянии опьянения — 8, путем разных обещаний — 3, продавшихся за деньги — 15, изнасилованы — 15, «смешанные причины» — 72.
…даже не входя в подробную оценку каждой цифры, нетрудно увидеть и тут отражение той же картины нравов, которую мы пытались нарисовать в предыдущих главах нашей работы. Если мы отбросим цифру 72, относительно которой нам ничего не известно, оставшиеся 112 женщин дадут нам богатый материал для размышлений. Двадцать девять из них вышли замуж невинными, а потом оказались в вертепе и притом же очень скоро, так как из предыдущего мы видели, что нам приходится иметь здесь дело с женщинами в возрасте не свыше 25 лет, причем этого возраста достигают только 4,2%. Средний возраст, следовательно, значительно ниже и уж никак не выше 22-23 лет. Предположив, что в среднем выходят замуж в 18-летнем возрасте, мы встретимся с поразительным фактом. Невинная девушка, в 18 лет вышедшая замуж, в 22-23 года оказывается уже в доме терпимости. Но и этот срок, очевидно, еще не отвечает действительности, так как зарегистрирован не момент поступления в дом, а проживание в нем, т. е. зарегистрирован такой момент, которому необходимо предшествует известный период времени, для одной больший, для другой меныший. Если мы этот период времени определим только в один год, и тогда окажется, что невинная новобрачная попадала в дом терпимости чрез три-четыре года. И таких «новобрачных» в домах оказалось 29 из 112-ти, или почти 26%! Что их заставило таким форсированным маршем приблизиться к такому печальному концу? У каждой из них был муж, естественный кормилец, следовательно, особенно острой нужды они не могли испытывать. Семейный разлад в такое короткое время, как три-четыре года, не мог довести женщину до дома терпимости. Она могла уйти от мужа, но не прямо же в вертеп разврата! Явно, что все они погибли по каким-то особым причинам... Они заключаются в общем строе отношений к женщине. Она предмет купли-продажи, а поэтому, как только на горизонте появится молоденькая женщина, так на нее предъявляется «спрос». Претендентами являются обладатели более или менее крупных доходов. Действуют и чрез мужа, и помимо его, смотря по обстоятельствам, но почти всегда достигают цели. Новобрачная втягивается в атмосферу разврата и затем весьма быстро скатывается по наклонной плоскости прямо в дом терпимости. Весь цикл развращения невинной женщины иногда заканчивается в течение 1-2 лет.




А. И. Матюшенский о рокомпотной продажной любви. Часть V

Из книги Александра Ивановича Матюшенского «Половой рынок и половые отношения». В начале - конец предыдущей темы, не поместившейся в прошлый пост.

Весь цикл развращения невинной женщины иногда заканчивается в течение 1-2 лет.
Еще быстрее карьера тех, которые начинают не с замужества, а с сожительства с любовником. Таких в таблице 41, или около 37%. В предыдущих главах мы указывали на очень распространенное явление сожительства с горничными. Цифра эта, полагаем, достаточно ясно говорит, каковы последствия этого сожительства.
Затем идут «проданные», «пьяные», «обманутые», «продавшиеся», всего 27 женщин, или более 24%. Для всех этих, очевидно, существует одна причина — деньги. Разница только в том, что за одних деньги взяты кем-то другим, другие взяли сами, третьи с помощью подкупленных пособников опоены вином, четвертые не без участия таких же продажных пособников обмануты. Но главным рычагом были везде деньги, обилие денег у одних и полное отсутствие их у других. Для одного рубль — огромная сумма, а другой имеет возможность сорить рублями, как прахом земным. Поэтому последний действует хладнокровно, с известным расчетом, а у первого с первого же момента кружится голова от неожиданного дождя рублей. Словом, как и вообще в жизни народов, главным злом является неравенство распределения капиталов...
[Читать далее]
По сословиям обитательницы домов распределяются так: крестьянок — 137, мещанок —46 и дворянок —1.
Это значит, что в огромном большинстве попадают в дома терпимости приезжие женщины, в особенности деревенские жительницы; т. е. крестьянки, которых в таблице и отмечено 137, или 74,4% всего количества. Объясняется это именно тем, что на них больше всего влияет кажущаяся выгодность ремесла проститутки, а также и вся обстановка жизни.
В самом деле, если сопоставить серую трудовую жизнь крестьянской женщины, задавленной нуждой, привыкшей на каждую копейку смотреть с благоговением, с видимой роскошью обстановки проститутки, то приходится сознаться, что соблазн слишком велик, почти непреодолим. Для горожанки уже легче противостоять соблазну, так как ей более или менее известна не одна показанная сторона жизни, а и внутренняя, она видела или слышала от других, что в жизни проститутки не одни цветы, а есть и тернии. Это и подтверждается таблицей, показывающей всего только 46 мещанок, или 25% всего количества.
Неестественный порок
Сношение с малолетними и с особями одного пола… относится уже к области неестественного порока. Тут уже страсть выливается в болезненные формы, выходя за пределы здорового и нормального удовлетворения естественной потребности.
Но это только начало потусторонней страсти. Болезнь, развиваясь, не останавливается на этом. Извращенная фантазия пресыщенного и обессиленного пороком человека идет дальше. Она стремится победить физическое бессилие, заменяя одни органы другими и создавая, таким образом, нездоровую атмосферу половых настроений, в которых человек и живет, как в пьяном угаре...
Социальное неравенство классов, являющееся прямой причиной существования проституции, в данном случае говорит только нам, что в нем, в этом социальном неравенстве заложена гибель не только рабов, но и господ. Праздность и чрезмерное питание, не регулируемое здоровым трудом, отдают этих последних во власть таких пороков, которые ведут ни к чему иному, как к самоуничтожению.
Класс, дошедший до извращения удовлетворения половых потребностей, не может существовать; он сам кладет предел своему существованию. Его историческое завтра отмечается ничем иным, как смертью. Признаки наступления этого завтра мы видим и сейчас. Так называемые старые роды, аристократические и буржуазные, в большинстве случаев производят потомков с явными признаками вырождения. Больше того, быть дегенератом становится почти обязательным для природного аристократа. Поэтому те, которые «по несчастью» случайно родились от здоровых родителей, стараются симулировать дегенерацию, чтобы таким образом воочию пред всеми показать и доказать свое аристократическое происхождение. Сам класс, значит, признал, что его потомками могут быть только дегенераты. А если в известном субъекте нет ясных признаков вырождения, то и аристократизм его происхождения сомнителен, в нем значит, есть кровь постороннего класса, кровь плебея, так как только отсюда может еще выходить здоровое потомство…
Праздность — мать всех пороков. Это прописная истина, которую нам приходится дополнить разве тем, что в числе детей праздности первенцем является половое извращение, порок самый скверный и в тоже время самый гибельный для человеческой семьи.
Праздная фантазия, постоянно подогреваемая избытком неиспользованных физических сил, ищет все новых и новых интересов в области полового вожделения. И если Сафо культивировала лесбосскую любовь, то мужчины в свою очередь додумались до возможности обходиться без помощи женщины.
…если на юге и востоке этот порок захватывает достаточно широкие круги населения, от магната аристократа до самого маленького буржуа, — то в северных странах мужеложство культивируется исключительно в высших кругах аристократов или претендующих на аристократизм. Это привилегия больших бар, в особенности занимающих исключительно высокое положение, за которыми идут и их рептилии, вроде известного в Петербурге князя...
Но это их домашнее дело, не выходящее за пределы данной социальной группы, и поэтому к нашему вопросу имеющее только косвенное отношение.
К сожалению, половые извращения этим не ограничиваются. В большинстве случаев пресыщенный человек обращается к услугам бедных, голодных людей.
Вот какую картинку мы находим в газете «Сегодня». «В 3-4 часа ночи разврат уже догорает на Невском проспекте.
Остаются только одни «головешки» —десятка два оборванных, иззябших несчастных «жриц любви», от которых отказался последний пьяненький рябчик — приказчик или половой из трактира.
Они уныло бродят по улице, попыхивая папироской и с замиранием сердца думая о завтрашнем дне.
Завтра—голод. Ругань «хозяйки». Побои, жестокие побои «кота», который придет за выручкой и ничего не получить.
В это время появляются на Невском маркизы де-Сад.
Обыкновенно это очень прилично одетые господа, по большей части в цилиндрах и с моноклями.
Заметив одиноко бродящую девушку, франт подходит к ней и презрительно цедит сквозь зубы:
— Э-э... скучно, милая?
Девушка изображает на своем испитом, затасканном лице обворожительную улыбку.
— Конечно, скучно, — говорит она, — вдвоем завсегда веселее...
Франт еще презрительнее пожимает плечами и говорить морщась:
— Ну, какое с тобой веселье. Дурнушка ты, почти урод...
А вот это, если хочешь:
Он показывает хлыст и небрежно роняет — 15 ударов два рубля!
Бедная жрица любви начинает раскидывать мозгами.
Ей все равно быть битой. Если она отвергнет предложение франта, ее завтра будет истязать ее покровитель. Будет топтать ногами, колотить чем попало и по чем попало.
Уж лучше быть исколоченной хлыстом франта... Полусоглашаясь, она спрашивает:
— А вы не больно?
— Нет-с, больно... Очень больно! — говорит он...
Девушка все-таки соглашается, и начинается торг.
3-4 рубля обыкновенно удовлетворяют обе стороны, и за эти деньги франт покупает право на истязание несчастной жертвы голода.
Начинается истязание.
Маркиз де-Сад, понятно, сечет свою жертву не просто, а со всякими фокусами.
Иногда он входит в блок с «хозяйкой», и тогда над жертвой начинают издеваться.
Ее секут на полу, на кровати, на табурете. Секут хлыстом, ремнем, розгами.
Девушка кричит — ей завязывают рот. В промежутках ее спаивают коньяком и пивом.
Дворник слышит задушенный крик, свист розог, но рубль закрывает ему глаза и уши.
К утру совершенно пьяную, всю в рубцах и кровавых подтеках, девушку бросают на кровать.
Однако к вечеру она уже опять припудрена, подрумянена, одета с убогим шиком, который требуется для улицы, и готова к новым ласкам или истязаниям.
Между дамами Невского есть уже такие, которые поймав вас за рукав, сразу предлагают:
— 3 рубля хлыстом, а ежели ремнем, то два...
Есть, говорят, такие артистки, которые так «выделали кожу», что свободно переносят 25—30 ударов хлыстом.
— Вам с криком или без крика? — спрашивают они нанимателя.
И сообразно с этим ставят цену.
Обыкновенные проститутки, у которых кожа еще чувствительна, завидуют им страшно (!).
— Хоть от скверных болезней застрахованы! —  говорят они вздыхая. — Рубцы заживут. Кожа не платье, которое зашивать нужно, если порвется. Она сама заживает...
Число маркизов де-Сад заметно прогрессирует за последнее время.
В 3-4 часа их можно видеть везде на Невском: у пассажа у Николаевского вокзала, у Аничкина моста.
Между ними молодые франты, солидные мужчины средних лет, с брюшками; попадаются даже седовласые старички.
Они шныряют по улице, заглядывая под шляпки и присматриваясь к лицам, на которых заметнее и рельефнее видна печать голода».
Картина характерная для существующих социальных отношений. Полное пресыщение тут ищет своего антипода — безнадежно голодного человека, над которым и проявляет власть денег, — проявляет в полной мере, не стесняясь никакими границами.
Жестокость! Но не одна жестокость, а с примесью большой дозы болезненной страсти, которая и ставится целью в дикой картине истязания женщины.
Хлыст как средство для достижения полового удовлетворения не составляет новости. Это всегдашний спутник полового бессилия, хотя применяется и различно.
Тут мы видим истязание женщины, которым и достигается удовлетворение бессильного истязателя. Но известна и другая форма, когда женщину ставят в положение истязательницы: она сечет своего нанимателя и тем доводит его до возбуждения.
Таков удел пресыщенных людей. Им приходится хлыстом выбивать из себя способность сношения с женщиной.
Но это средство слишком радикальное и не всем по силам. А поэтому болезненная фантазия и ищет выходов в другой стороне, именно в созиданий известной обстановки для разврата и в замене обессилевших органов другими, предназначенными природой совсем для других функций.
Порнографический клуб
Мы заимствуем описание этого клуба из газеты «Столичное Утро». Целью этого клуба как раз именно и служит создание возбуждающей атмосферы, в которой страдающий половым бессилием субъект доводит себя до такого состояния, в котором удовлетворение получается помимо соответствующих органов.
Иначе говоря, весь человек превращается в один сплошной половой орган.
Вот какова обстановка такого превращения.
Автор описывает клуб, как очевидец.
«Мой знакомый повел меня в конспиративный «Храм Эроса».
Мы вошли в роскошно обставленную приемную, где меня снабдили карточкой, именовавшей меня почетным гостем «Эротического клуба...».
Общий зал, куда мы вступили из приемной, поразил меня своим великолепием...
В зал волнами переливался розовый полумрак, отчего обнаженные фигуры на гравюрах приобретали жизненность и создавали приторную, липкую атмосферу скрытого разврата.
Возможно, что в данном случае не обошлось без психологической подкладки, потому что содержание гравюр не выходило пока за пределы обычных изображений мужского и женского тела.
По залу взад и вперед прогуливались дамы в умопомрачительных туалетах и мужчины в официальных смокингах и сюртуках…
Публика все прибывала.
Появились паралитики-старички, юноши, не уступавшие дряхлостью старичкам, кое-где мелькнули три-четыре розовых мальчишеских физиономии.
Но преобладали, несомненно, женщины.
Они буквально затопили морем кружев и шелка весь зал, и отдельные группы мужчин редкими черными островками выделялись среди разноцветных полутонов дамских нарядов.
Мимо меня проскользнул 14-летний толстый мальчуган, с каким-то виноватым видом следовавший за испитым чахлым мужчиной.
Я удивленно посмотрел на моего спутника.
— Неужели? — мелькнула в голове отвратительная мысль.
— Крылья, — спокойно улыбнулся мой знакомый.
Наконец дверь в другой конец фойе распахнулась, и струя бледно-синего света ворвалась в фойе.
Публика хлынула в открытую дверь.
Мы вошли вслед за всеми.
Кровь ударила мне в голову, и жгучий стыд буквально переполнил все мое существо.
Прямо предо мной в глубине комнаты чуть ли не полстены занимала задрапированная голубой кисеей картина.
Изображалась гнусная сцена утонченнейшего парижского разврата. Реализм бил вовсю. Детали, видимо, сладострастно смаковались «опытным» художником. Наглым цинизмом дышал каждый мазок кисти.
Я отвернулся и в глаза мне ударило еще болеe отвратительное зрелище.
Сотни раскрасневшихся, потных лиц, дышащих последней степенью страсти, налитые кровью глаза, искрящиеся тупым, безумным блеском взоры. Каждая жилка трепетала в этих животных физиономиях, искаженных отвратительным чувством извращенного сладострастия.
Трудно сказать, что производило болеe грязное ощущение: картина ли или разгоряченная ею публика?
— Выйдем отсюда! — шепнул я своему спутнику, также, видимо, слегка возмущенному этим зрелищем.
— Да, марка чересчур высока! — пробормотал он, увлекая меня сквозь толпу в боковую дверь.
— Посидим в библиотеке, а потом прямо пройдем в концертный зал.
В библиотеке мы очутились одни...
— Неужели снаружи ничто не обличает характера библиотеки? — подумал я и сам устыдился своей наивности.
В углу, слегка прикрытая тяжелой бархатной портьерой, белела гипсовая фигура обнаженного мальчика с цинично сложенными руками…
Мы вошли в огромный полутемный зал…
На сцену выпорхнули две танцовщицы в совершенном почти дезабилье.
Начался танец.
Гибкие, изящные телодвижения, томная грация и дурманящая прелесть страстных порывов вдруг бесстыдно нарушились неприкровенным цинизмом, грязной пошлостью, отвратительным до тошноты жестом.
Танцовщицы изогнулись в диком кричащем изгибе, и вдруг из-за сцены с легкостью серн выскочило четверо мальчиков, — весенние, красивые, стройные, — совершенно обнаженные.
И как ни красиво гармоничное сочетание молодых, изящных, свежих фигур, — чем-то тайно гнусным, бесстыдно отвратительным повеяло от этого восточного сладострастного танца, возбуждавшего истерические вскрикивания в объятом сумраком зале.
Но танцы окончились.
На сцену вышла костлявая изможденная фигура юноши. Он был совершенно гол.
— Лектор эстетики, — шепнул мне мой спутник.
Отвратительная фигура сухопарого юноши бесстыдно стала на краю сцены.
Я отвернулся. Слишком циничен был вид молодого профессора.
Длинно, скучно и отвратительно повествовал лектор об аномалиях своего противного тела, явившихся следствием неестественных половых желаний: кружилась голова и подступало что-то к горлу от цинично откровенной речи бесстыдного юноши.
Наконец он окончил.
На сцене появился «небезызвестный беллетрист-поэт».
Трудно передать всю ту массу пошлости, цинизма и карамазовщины, которую рекомендовал поэт, как новый путь в литературе, искусстве и в чувствованиях современного человека.
Нет! Лучше обойти эту проповедь!
Концертное отделение было закончено.
— Ваша программа закончена, — обратился ко мне мой спутник, — Гостям нельзя долее оставаться здесь. Но если вы хотите увидеть дальнейшее, я попрошу об этом председательницу общества и хозяйку дома баронессу Ш...
Я махнул рукой. Цинизм атмосферы до такой степени обдал меня со всех сторон, что я чувствовал себя на веки погрязшим в липкой массе скверны.
— До конца, так до конца! — сказал я.
Спутник мой вернулся от председательницы.
— Позволила. Пойдемте в мой кабинет, —  сказал он, — обращаясь ко мне и к сидевшей рядом с ним красивой женщине южного типа.
Я не помню, что произошло. Несомненно, на меня опьяняюще подействовал не столько выпитый ликер, сколько все виденное.
Но в кабинете моего спутника я помню такую картину.
В купальном костюме полулежит в кресле мой знакомый. У него на коленях в самом откровенном виде сидит приглашенная им женщина. А против нее сладострастно улыбается эротическая старческая физиономия.
Из чувства элементарного стыда я лишен возможности полнее описать эту сцену. Достаточно того, что главным действующим лицом являлся старичок — vis a vis.
У меня закружилась голова от отвращения.
Я выскочил из кабинета моего знакомого в библиотеку.
Грязное до тошноты отвратительное ощущение объяло меня от головы до ног. Противно было прикосновение собственной своей руки.
И вдруг открылась дверь, и в библиотеку выскочил голый измятый мальчик. Истерзанный вид его, помутневшие глаза, дрожащие руки и вся пошатывающаяся, измученная фигура слишком ясно говорили в чьей власти он был.
Я собрал последние силы и вышел из этого гнусного омута разврата.
Отцы, матери, учителя и воспитатели, берегитесь! В программу общества включено: начать с осени пропаганду эротических идей среди учащихся обоего пола».
(«Стол. Утро», № 45—1907 г.).
По поводу этого описания «порнографического клуба» нам остается сказать только несколько слов, которые вместе послужат заключительными словами для всей нашей работы. Порнографический клуб, а вернее, просто притон противоестественного разврата, является венцом тех отношений людей, на которых держится капиталистический строй. Постепенно в своем развитии этот строй одних порабощал и обессиливал, а других возводил по лестнице могущества и власти, поставив, наконец, их в такое положение, что и самое порабощение не требует от них никаких усилий. У них, таким образом, все есть и все дается без труда, не исключая и власти.
Отсюда, они потеряли значение в жизни даже и в качестве властителей. Система строя действует сама, без их участия. А они оказались совершенно ненужными в общей производительной работе, оказались «лишенными труда», как их антиподы лишены прав. А лишенный труда неминуемо теряет цельность и крепость организма; развитее его организма идет в одну сторону и именно в ту, с которой к нему предъявляются требования.
В данном случае эти требования определяются традиционным: «вино и женщины!» — что в свою очередь сводилось к половым наслаждениям. В продолжение веков эти наслаждения были обычным режимом жизни, что естественно и повело к переутомлению, за которым, как уже указано выше, последовало начало вырождения класса. На сцену уже выступает потомство, которому естественные сношения с женщиной недоступны. Требуется порнографический клуб, иначе говоря, требуется учреждение для самоубийства. И в это учреждение идут, не могут не идти, так как иного смысла существования нет. Для них в обществе нет иного дела, и убийственный клуб — только логический и естественный конец всей истории господства одних и рабства других. Жизнь, сама природа, мстит господам за муки и страдания рабов и приводит их в порнографический клуб, как в историческую могилу, в которой они и найдут свой бесславный конец.