September 13th, 2020

Геннадий Соболев о германских деньгах. Часть XIII: Исследования, разоблачения, обвинения (начало)

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".

Хотя поиски «немецкого золота» большевиков начались еще в 1917 г., напасть на «золотоносную жилу» удалось не сразу, что объяснялось в первую очередь тем, что поиски вели тогда не старатели-специалисты, а ярые противники большевиков, ослепленные своим политическим поражением. Но словесной «руды» было произведено столько, что она грозила похоронить в своих завалах тщательно упрятанное «немецкое золото». Одним из первых, кто встал на путь критического осмысления накопившейся массы различных материалов, был русский историк-эмигрант С. П. Мельгунов, выпустивший в 1940 г. в Париже книгу «Золотой немецкий ключ большевиков». Считая необходимым «отделить шелуху в том, что мы знаем», Мельгунов в результате критического анализа имевшихся на то время источников пришел к выводу о том, что «тайна “золотого ключа” едва ли будет когда-либо разгадана». Тем не менее, он указал направление поисков: «в кармане Парвуса, связанного и с социалистическим миром, и с Министерством иностранных дел, и с представителями Генерального штаба, надо искать тот “золотой немецкий ключ”, которым открывается тайна необычайно быстрого успеха ленинской пропаганды». Но парадокс состоял в том, что, несмотря на это осторожное предположение, все писавшие затем о «немецком золоте», ссылались на Мельгунова как на открывшего эту тайну. Зато другое предположение известного историка — «Никогда, очевидно, не было момента, чтобы Ленину хотя бы в символическом виде в какой-то кованой шкатулке передали 50 миллионов немецких золотых марок» — в литературе замалчивается. Вместе с тем нельзя не отметить, что Мельгунов, располагая ограниченным кругом источников, воспринял ряд версий, которые затем были опровергнуты другими исследователями. Ошибочность поддержанной им версии о шифрованном характере телеграфной переписки между Ганецким, с одной стороны, и Козловским и Суменсон — с другой, была убедительно доказана американским историком С. Ляндресом.
[Читать далее]Другой русский историк-эмигрант Г. М. Катков стал одним из первых исследователей обнаруженных документов Министерства иностранных дел Германии, опубликовав еще в 1956 г. специальное исследование «Документы о финансовой поддержке большевиков в 1917». Именно на этих «несомненных документальных уликах» была основана его книга «Россия 1917. Февральская революция», вышедшая в Лондоне в 1967 г. «История пособничества Германии (и Австро-Венгрии) русской революции во время Первой мировой войны, особенно в 1917 г., ни разу не была рассказана с начала до конца, — писал в связи с этим Катков. — И немудрено, ведь многие были жизненно заинтересованы в том, чтобы утаить размах и методы германского вмешательства. Документов не было, их заменяли слухи и толки, обвинявшие русские революционные круги, и особенно большевиков, в том, что они действуют заодно с германским правительством и принимают его помощь». Хотя автор книги и в самом деле не придает серьезного значения «слухам и толкам» и акцентирует внимание на «несомненных документальных уликах», раскрыть подлинную историю взаимоотношений Германии с русскими революционерами, на мой взгляд, ему все же не удалось. И дело не только в том, что он не располагал для этого всеми необходимыми источниками, но и в его некритическом восприятии документов МИД Германии... Тем не менее, подчеркнем еще раз, даже спорные выводы и наблюдения Каткова основаны, как правило, на документах или на их отсутствии. В отличие от наших доморощенных «охотников за шпионами», объявивших большевиков агентами Германии еще до начала Первой мировой войны, он полагает, что «сначала среди тех, кто добровольно поддерживал немцев, не было представителей русских революционных партий — ни социал-демократов обеих фракций, ни эсеров». Не имея в данном случае «несомненных документальных улик», автор книги пишет, что, «видимо, между Лениным и германскими властями прямого контакта никогда не было, хотя говорить об этом с полной уверенностью нельзя».
Ценное исследование опубликовал в 1957 г. Вернер Хальвег — «Возвращение Ленина в Россию в 1917». Немецкий историк первым из исследователей получил возможность изучить главные документальные источники, относящиеся к проезду Ленина и его сторонников через Германию, а именно документы Министерства иностранных дел Германии, в основном материалы Главного архива и Архива германского посольства в Берне. По мнению автора книги, изученные им документы во взаимосвязи с уже имеющимися публикациями позволяют дать ответ на целый ряд вопросов, связанных с «политической подоплекой» проезда Ленина через Германию, а также с ее дипломатической и технической подготовкой. Это тем более необходимо было сделать, что вокруг «запломбированного вагона» было нагорожено немало мифов и легенд на Западе, а выходившая в СССР литература также носила односторонний характер и мало что добавляла по существу проблемы.
К каким же выводам приходит Вернер Хальвег в результате изучения новых документов? Выясняя отношение кайзеровской Германии к русским революционерам-эмигрантам с начала Первой мировой войны, он полагает, что немецкое правительство занимает в этом вопросе пока выжидательную позицию, но в то же время стремится к установлению связей с русскими революционерами, чтобы быть в курсе их намерений. Немецкий историк обращает здесь внимание на появившийся в 1915 г. план германского посланника в Берне фон Ромберга, который предлагает воспользоваться пораженческой программой Ленина для воздействия на Францию. Как мне представляется, здесь следовало бы более критически оценить донесения эстонского националиста и тайного агента Германии Александра Кескюлы, которого Хальвег деликатно называет «доверенным лицом» фон Ромберга. Чтобы заработать расположение своего шефа и деньги тоже, Кескюла в своих донесениях явно преувеличивал свою близость к русским революционерам-эмигрантам и в особенности к Ленину.
В формировании политики Германии по отношению к русской революции Хальвег особо выделяет роль германского посланника в Копенгагене графа Брокдорфа-Ранцау. И прежде всего потому, что последний пользовался советами и информацией своего «доверенного лица» Парвуса, тайного агента Германии. Но роль самого Парвуса как инициатора проезда Ленина через Германию, если судить по опубликованным Хальвегом же документам, не столь очевидна, как это ему представляется. Если опираться на эти документы, то наиболее активной фигурой здесь был швейцарский социалист, национальный советник Роберт Гримм, тайно сотрудничавший с немецким правительством. Вместе с тем немецкий историк подчеркивает, что «решающая предпосылка для предстоящей немецко-большевистской «совместной акции» возникла в результате соответствующей позиции созданного с первых же дней русской революции “Центрального Комитета для возвращения на родину проживающих в Швейцарии русских эмигрантов”». Как правило, пишущие на эту тему авторы даже не упоминают об этом Комитете. Еще более важным представляется сделанный Хальвегом на основании изучения документов вывод о том, что русские революционеры, действуя в соответствии с предложенным Ю. О. Мартовым планом возвращения эмигрантов в Россию, «сами установили контакты с немецкими учреждениями». Этот вывод, разумеется, неприемлем для наших представителей «перестроечно-новаторской» историографии, рассматривающих организацию проезда русских эмигрантов через Германию сначала и до конца как акцию германского Генерального штаба. И потому они предпочитают не замечать работу Хальвега, основанную на подлинных документах, а не на подделках и подлогах.
И все же ценность работы Хальвега в первую очередь не в его комментариях и наблюдениях над документами, а в самом документальном комплексе — целых 100 документов, многие из которых имеют гриф «Секретно» и «Совершенно секретно». Изучая эти секретные и сверхсекретные документы, нельзя не обратить внимания на то, что в них не содержится и намека на денежные субсидии Германии возвращающимся из Швейцарии в Россию. Поэтому выдвинутая еще в 1917 г. версия о том, что «предприятие это, сулившее необычайно важные результаты, было богато финансировано золотом и валютой», остается недоказанной, хотя и часто востребованной теми, кому доказательства не требуются. Сам Хальвег по этому поводу замечает: «Для Ленина, стремящегося изо всех сил дать толчок большевистской мировой революции, решающим является как можно скорее достичь России; то, что эту возможность представляет ему противник, “классовый враг”, для него как раз никакой роли не играет. Вот почему большевистский вождь изъявляет готовность принять немецкое предложение, однако при этом ничем и ни в какой форме себя не связывая. Даже путевые расходы революционеры оплачивают из собственных средств»…
В середине 60-х годов в Германии и Великобритании почти одновременно была опубликована книга Збигнева Земана и Уинфреда Шарлау «Купец революции. Парвус-Гельфанд: политическая биография». Спустя четверть века, в 1991 г. она вышла в Нью-Йорке на русском языке под названием «Парвус — купец революции» и с этого времени стала более доступной для российских историков — специалистов по «германскому золоту» большевиков. Тем не менее, создается впечатление, что никто из этих «специалистов» не прочитал ее от начала и до конца, предпочитая подкреплять свои прямолинейные выводы авторитетом авторов этой книги. В самом деле, один из ее авторов — Земан — был составителем и редактором вышедшего в 1958 г. в Лондоне сборника документов «Германия и революция в России 1915-1918», и эта книга была серьезной попыткой проследить политическую биографию Парвуса на основании опубликованных документов МИД Германии. По мнению авторов книги, эти документы позволили «хотя бы частично раскрыть загадочные обстоятельства, связанные с жизнью Гельфанда». Вместе с тем они считали необходимым признать, что имеющиеся в их распоряжении источники содержат «лишь самые отрывочные сведения», изучение которых породило новые проблемы и споры, а «загадка жизни Гельфанда осталась неразрешенной». В связи с этим необходимо заметить, что из-за недостатка документальных материалов некоторые предположения и утверждения авторов книги носят весьма спорный и даже сомнительный характер...
В 1985 г. в Швеции была опубликована книга Ханса Бьёркегрена «Русская почта. Русские революционеры и Скандинавия 1906-1917 гг.»… Значительное внимание в книге уделено выяснению роли Парвуса в финансировании большевиков, хотя далеко не все наблюдения и заключения Бьёркегре на представляются здесь очевидными и убедительными по причине достаточно вольного толкования автором источников. Ссылаясь на сборник документов «Германия и революция в России 1915—1918 гг.», он, например, не сомневается, что «изыскания в архивах германского Министерства иностранных дел и Генерального штаба дали четкую картину деятельности “бюро” по содействию осуществлению революции в России, созданного на Вильгельм штрассе в Берлине вскоре после начала Первой мировой войны». Во-первых архива Генерального штаба не существует: он, как уже отмечалось, был уничтожен, во-вторых из сохранившихся документов МИД Германии никак не вырисовывается «“четкая картина” деятельности “бюро” по содействию осуществлению революции в России». И каждый, кто обращается к этим документам, дорисовывает эту картину в силу своих профессиональных способностей и наклонностей…
В русской версии она была выпущена в 2007 г. издательством «Омега» под названием «Скандинавский транзит. Российские революционеры в Скандинавии 1906-1917 гг.». К сожалению, издатели в своей аннотации сильно перехвалили «это захватывающее историческое исследование, основанное (в том числе) на документальных и неизвестных до сего времени материалах...». Специалисты вряд ли могут согласиться с их утверждением о том, что «в книге тщательно исследован вопрос “немецких денег” и причастность к ним Гельфанда (Парвуса) и Фюрстенберга (Ганецкого), через которых финансировалась большевистская партия». Ханс Бьёркегрен, как выясняется из его книги, не знаком со многими документальными публикациями по этой теме, и потому его достаточно прямолинейная версия не может претендовать на «тщательное исследование вопроса»…
В 1994 г. в скромном издательстве «Минерва» Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена тиражом в 300 экземпляров вышло блестящее исследование видного отечественного историка профессора В. И. Старцева под интригующим названием «Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского». Именно герой этой книги является подлинным автором фальшивок «Документов Сиссона», и В. И. Старцев вводит нас в «мастерскую» этого талантливого журналиста и авантюриста, который в своих антибольшевистских сочинениях пытался нащупать и обнаружить слабости и промахи большевиков, умело соединяя для этой цели реальные факты с фантастическим вымыслом. Мастерство источниковеда, основанное на совершенном владении историческим материалом, позволило Старцеву проникнуть в тайны происхождения документов о «германо-большевистском заговоре» и не попасть в расставленные Оссендовским ловушки. …хочу обратить внимание на существенные выводы, к которым приходит автор в результате анализа тех же документов германского МИД за 1915-1918 гг. Во-первых, он полагает, что «до Февральской революции, всего вероятнее, большевики никаких денег ни в России, ни в Швейцарии от немцев не получали». Во-вторых, по его мнению, «только с 8 ноября 1917 г. немцы стали оказывать систематическую финансовую помощь большевистской партии, уже захватившей власть в Петрограде. Эта помощь оказывалась ими вплоть до октября 1918 г. и составила, по косвенным данным, до 50-60 млн золотых марок. Следовательно, обе революции сделаны не на “немецкие деньги”, а самими нашими русскими людьми под русским руководством». Вот здесь и содержится ответ на вопрос, почему тенденциозные авторы «не замечают» эту книгу весьма авторитетного историка.
Осталась незамеченной со стороны отечественных «знатоков» проблемы и опубликованная в 1995 г. в США книга профессора Питтсбургского университета С. Ляндреса «К пересмотру проблемы “немецкого золота” большевиков», вышедшая в трудах Центра русских восточноевропейских исследований этого университета. Американский историк впервые провел историческое и источниковедческое изучение всего комплекса перехваченной контрразведкой телеграфной переписки в мае-июне 1917 г. между Ганецким, находившимся в Стокгольме, и Козловским и Суменсон в Петрограде. Как выяснил Ляндрес, основная часть телеграмм с Петроградского телеграфа была получена контрразведывательным отделом Главного управления Генерального штаба, а не контрразведкой Петроградского военного округа, как это можно было понять из воспоминаний начальника петроградской контрразведки В. Б. Никитина, опубликовавшего 29 телеграмм из 66 перехваченных.
Основываясь на источниковедческом анализе всех телеграмм, отобранных и подготовленных к публикации в июльские дни 1917 г., в первую очередь напечатанных тогда же в еженедельнике «Без лишних слов», американский историк пришел к чрезвычайно важному выводу о том, что их содержание не подтверждает июльские обвинения следственной комиссии Временного правительства в адрес большевиков. «В действительности, — пишет он в связи с этим,— телеграммы не содержат свидетельств о переводе каких-либо капиталов из Стокгольма в Петроград». С. Ляндрес отвергает предположения о закодированном характере корреспонденции между Стокгольмом и Петроградом, настаивая на том, что деятельность фирмы Парвуса—Фюрстенберга носила «чисто коммерческий характер». Упоминающиеся в этих телеграммах переводы огромных по тем временам сумм денег — до 100 тыс. руб., подчеркивает он, представляли собой плату за товары, экспортированные фирмой Парвуса—Фюрстенберга из Стокгольма в Петроград: «Товары направлялись в Петроград, а вырученные за них деньги — в Стокгольм, но никогда эти средства не шли в противоположном направлении». Ляндрес раскрыл механизм взаимоотношений между экспортно-импортной фирмой Парвуса-Ганецкого в Стокгольме и ее финансовым агентом в Петрограде и тем самым снял завесу таинственности и секретности, которая создавалась вокруг нее, начиная с 1917 г. Он показал, что Суменсон действительно занималась получением и распределением между перекупщиками на российском рынке поставляемых через Скандинавию товаров. Плата за импортируемую продукцию переводилась перекупщиками на текущие счета Суменсон в петроградских банках, а она, в свою очередь, переводила деньги фирме в Стокгольм на счета «Ниа-Банкен». В связи с этим вряд ли теперь можно говорить о германском происхождении тех 2 млн руб., которые, по сведениям следствия, прошли по счетам Суменсон в Русско-Азиатском, Сибирском, Азовско-Донском и других банках. Без сомнения, выводы и наблюдения американского историка С. Ляндреса имеют принципиальное значение для пересмотра проблемы «германского золота» большевиков и всей литературы по этой проблеме.
В 1999 г. в журнале «Отечественная история» был опубликован обширный обзор материалов Особой следственной комиссии и Временного правительства об июльских событиях 1917 г., который подготовил известный специалист по истории Русской революции доктор исторических наук Г. И. Злоказов. Ценность этого обзора состоит прежде всего в попытке автора рассмотреть эти материалы как единый комплекс документов, дать объективную характеристику всех 25 томов материалов Особой следственной комиссии, к счастью, не пропавших, а находившихся на особом хранении, как и другие документы, которые могли бросить хотя бы тень на партию большевиков и ее вождя. Не случайно некоторым авторам документы следственной комиссии представлялись «пропавшей грамотой», похоронившей тайну «немецкого золота». Получившие в 90-е годы возможность ознакомиться с этими материалами исследователи и просто искатели «германского золота» большевиков пытались найти прежде всего компромат, но ничего сенсационного в них не обнаружили. «Следствие пыталось создать версию прямого подкупа Ленина и его соратников немецкими разведывательными службами, — писал в связи с этим Д. А. Волкогонов. — Это, судя по материалам, которыми мы располагаем, маловероятно». Об этом свидетельствует и систематическое изучение материалов Особой следственной комиссии, проделанное Г. И. Злоказовым. Непредубежденный читатель обнаружит, что даже политические противники большевиков, давая показания в следственной комиссии, не верили выдвинутым против них обвинениям «в преступных сношениях с Германией». Так, один из лидеров меньшевиков Ф.И.Дан, утверждая, что большевики демагогически использовали народное недовольство и подлаживались к массовым настроениям, в то же время считал, что никаких данных для обвинения большевиков в уголовных деяниях или в «германском шпионаже» нет и не было. Г. В. Плеханов, допуская, что «неразборчивость» Ленина могла повести к тому, что для «интересов своей партии» он воспользовался средствами, «заведомо для него идущими из Германии», вместе с тем оговаривался, что считает так «только в пределах психологической возможности» и не знает ни одного факта о том, что эта возможность «перешла в преступное действие».
Особый интерес в этом отношении представляют показания подполковника С. А. Филевского, служившего в особом отделе Департамента полиции, надзиравшего за деятельностью РСДРП в 1915-1917 гг. Ссылаясь на большой объем поступавшей информации, он отмечал, что «не имел возможности укрепить в своей памяти сведения о деятельности отдельных партийных работников, большевиков-пораженцев», но при этом признавал, что никакими сведениями о Ленине и его единомышленниках как агентах Германии и работающих на ее деньги во вред России он лично не располагал. Нельзя не согласиться здесь с автором обзора Г. И. Злоказовым в том, что материалы Особой следственной комиссии Временного правительства являются существенным комплексом документов о политической истории России в 1917 г., который заслуживает дальнейшего всестороннего изучения, а не выхватывания из него отдельных фактов, соответствующих взглядам того или иного автора.
Обстоятельный обзор документов Особой следственной комиссии Временного правительства показывает также полную неосновательность утверждений о том, что основная часть этих документов была уничтожена большевиками. «Как теперь известно, — пишет А. Г. Латышев, — из нескольких шкафов с документами, перепиской большевиков, собранных в 1917 г. контрразведывательными органами Временного правительств, на сегодняшний день сохранилась лишь 21 папка с делами». Между прочим, по свидетельству товарища министра юстиции Временного правительства А. Демьянова, «большевистское дело» обнимало 15 томов, а Г. И. Злоказов засвидетельствовал наличие целых 25! Так что из «шкафов», очевидно, ничего не пропало. Каждый сомневающийся теперь может это проверить — ведь фонд Особой следственной комиссии давно на открытом хранении.


Последний бой майора Пугачёва. Часть II

Взято отсюда.

Клюк Дмитрий Афанасьевич

Клюк Дмитрий Афанасьевич, 1927 (!) г. рождения, уроженец села Солов Седлищанского района Волынской области, из крестьян-бедняков, украинец, малограмотный. Был осужден Военным трибуналом войск НКВД Волынской области в декабре 1944 года за то, что, проживая «на Советской территории временно оккупированной немецкими войсками в июле м-це 1943 года вступил в банду “УПА” и в течение 3 недель заведовал кухней банды “УПА”. Собирал продукты питания. Среди жителей своего села проводил агитационную работу, призывал молодежь к вступлению в УПА. Кроме того КЛЮК от коменданта “СБ” получил задание выявлять советский актив, но практически ничего не сделал». Трибунал квалифицировал действия подсудимого по все той же ст. 54–1а УК УССР (измена родине) и осудил его на 15 лет каторжных работ с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества. Срок отбытия наказания исчислялся Клюку с конца августа 1944 года — видимо, со дня ареста.

[Читать далее]

Во Владивостокское отделение Севвостлага осужденный был доставлен 31 мая 1945 года со 2-й категорией труда. Кстати, первоначально она была установлена едва ли не каждому из будущих беглецов — видимо, сказались долгие месяцы пребывания под следствием и тяготы этапа. Однако затем у Клюка, как и у большинства названных здесь з/к КТР здоровье поправилось. 1-я категория труда Клюку была установлена в сентябре 1947 года.

Производственно-бытовая характеристика на з/к КТР л/п №3 Г–564: «Работал забойщиком в бригаде Янцевича почти не было таких дней чтобы он не выполнил своей технической нормы, премировался среди лучших забойщиков бригады, пользовался авторитетом не только среди забойщиков бригады, а и среди з/к з/к л/п. Нарушений лагерной дисциплины не имел».

Гой Иван Федорович (Теодорович)

Гой Иван Федорович (Теодорович), 1919 г. рождения, уроженец Люблинского воеводства (Польша), украинец, крестьянин-середняк, образование четыре класса. Был осужден в марте 1945 года Военным трибуналом Львовского военного округа за то, что «(…) в июне месяце 1944 года, находясь в группе самообороны, совместно с другими самооборонцами, принимал участие в обстреле польского населения с. Шевина. В том же месяце добровольно вступил в контрреволюционную банду “ОУН” был назначен комендантом боевки. Находясь в банде, присвоил себе кличку “Выщий” имел на вооружении автомат и патроны, руководил охраной окружного руководства “ОУН” для которого оборудовал укрытия».

Гой был осужден по ст.54–1а УК УССР на 15 лет каторжных работ с поражением в правах на 5 лет, без конфискации имущества (за отсутствием такового).

Производственно-бытовая характеристика на з/к КТР л/п №3 Г–431: «Работал дневальным в бригаде Тонконогова, к работе относился добросовестно и аккуратно, пользовался авторитетом не только в своей бригаде, но и среди з/к з/к л/п, хороший организатор производства, вживчив среди з/к з/к, нарушений лагерной дисциплины не имел».

Янцевич Михаил Ульянович

Янцевич Михаил Ульянович, 1917 г р., уроженец г. Слуцка Минской области, украинец, из крестьян-кулаков, образование семь классов, беспартийный, служащий.

Из установочной части приговора Военного трибунала войск НКВД Волынской области, рассмотревшего его дело в г. Луцке в январе 1945 года:

«Подсудимый Янцевич до оккупации противником Волынской области, во время существования Советской власти на территории Западной Украины, работал председателем сельпо Рагновского района и как руководящий работник района имел отсрочку от призыва в Красную Армию. При отступлении Красной Армии ЯНЦЕВИЧ имел возможность эвакуироваться в тыл Советского Союза, остался на территории оккупированной противником. С приходом немцев в Рагновский район в июне 1941 г. ЯНЦЕВИЧ поступил на работу председателем Райпотребсоюза, где проработал в течение двух лет, заготовил и сдал для немцев сушеной черники 1,5 тонны и сушеных грибов 3 центнера, производил отоваривание заготовок немецкими властями местного населения. Проживая на оккупированной территории ЯНЦЕВИЧ входил в организацию руководителей организации (так в документе. — А.Б.) немецко-украинских националистов, расклеивал листовки в м. Рагно националистического характера и писал лозунги немецко-украинских националистов м. Рагно. Кроме того, ЯНЦЕВИЧ носил “Грозу” — герб немецко-украинских националистов».

Трибунал квалифицировал действия Янцевича по ст.2 названного выше указа от 19 апреля 1943 года и определил ему меру наказания в 15 лет каторжных работ плюс пять лет поражения в правах и конфискация личного имущества. Срок наказания исчислялся с 1 ноября 1944 года.

Во Владивостокское отделение Севвостлага Янцевич прибыл с Днепропетровским этапом 31 мая 1945 года. Несмотря на не бог весть какие физические данные (рост 155 см, по анкете арестованного) и «интеллигентскую» профессию (бухгалтер), Янцевич занял в лагере твердое и выгодное положение, о чем свидетельствует и составленная уже после побега производственно-бытовая характеристика:

«Работал бригадиром забойной бригады на участке №3 под его руководством бригада систематически перевыполняла производственные задания, за что неоднократно бригада премировалась, дисциплинированный, среди з/к з/к пользовался авторитетом, в быту себя вел добросовестно и аккуратно, ни каких нарушений не имел, среди з/к з/к вживчив».

Табель рабочих дней Янцевича за январь–июнь 1948 года дает сведения о постоянном перевыполнении плана. Причем это перевыполнение, не зная сбоев, постоянно растет — со 116 процентов в январе до 140 процентов в июне. Справка-аттестат сообщает, что «выбывший в побег» Янцевич «удовлетворен котловым довольствием и хлебом по 25/VII 1948 г. включит, по норме питания III — третья категория и хлеба 1.300 кгр».

Именно Янцевич служит протитипом капитана Хрусталева, героя рассказа Шаламова.

«У ног его (Пугачева. — А.Б.) лежит летчик капитан Хрусталев, судьба которого сходна с пугачевской. Подбитый немцами самолет, плен, голод, побег — трибунал и лагерь. […] И Хрусталев, и майор были людьми дела, и тот ничтожный шанс, ради которого жизнь двенадцати людей сейчас была поставлена на карту, был обсужден самым подробным образом. План был в захвате аэродрома, самолета. Аэродромов было здесь несколько, и вот сейчас они идут к ближайшему аэродрому тайгой. Хрусталев и был тот наш бригадир, за которым беглецы послали после нападения на отряд — Пугачев не хотел уходить без ближайшего друга. Вот он спит, Хрусталев, спокойно и крепко».

Именно Янцевич станет тем бригадиром, проживавшим в другом бараке, за которым послал Тонконогов после того, как его группа захватила власть в лагере. Ситуация в тот момент была острая, счет шел на минуты, но не забыл, послал за другом, и только Янцевича и еще одного рабочего из его бригады, Клюка, вывели восставшие из запертого — по инструкции — на ночь барака, остальные его обитатели остались под замком.

Не было у Янцевича героического прошлого капитана Хрусталева, не был он и летчиком, как уже знает читатель. И вообще летчиков в группе каторжан, бежавших с Тонконоговым, не было (как не было их и среди нескольких десятков фигурантов будущего следственного дела — обвиняемых и свидетелей, что объясняется совсем другим контингентом этого, а может быть, и всех остальных каторжных лагпунктов). И, соответственно, не было у группы плана захвата самолета, и ни к какому аэродрому они не бежали.

Общая характеристика

Итак, двенадцать. Давайте попробуем еще раз вглядеться в судьбу каждого, чтобы выявить общие, типические черты и составить на их основе как бы коллективный портрет этой группы.

1. Год и место рождения. Почти все они были еще очень молоды в день побега и еще моложе тремя-четырьмя годами раньше, когда падали на их плечи тяжким грузом слова: «Именем Союза Советских Социалистических Республик…» — приговоры Военных трибуналов выносились от лица всей страны. Старшему, Солдатову, было в год побега 36 лет, младшим, Клюку и Пуцу, шел в 1948 году 22-й год, Янцевичу было 31, Гою — 29, Тонконогову — 28, Демьянюку и Худенко — по 27 лет, Бережницкому и Саве — по 26. Десять из двенадцати были моложе тридцати. Может быть, это не случайно, что тем, кто уцелеет после этого побега, будет 36, 29 и 27 лет.

Местом рождения девяти из двенадцати была Украина, преимущественно — западные области.

2. Десять из двенадцати были украинцами.

3. Восемь из двенадцати по социальному происхождению крестьяне.

4. Лишь трое из двенадцати имели среднее образование, у большинства — четыре-пять классов.

5. Восемь из двенадцати никогда не служили в Красной Армии. Трое воевали непродолжительное время. Военнопленными были лишь двое. Кадровым военным, офицером, был только Солдатов.

6. Одиннадцать из двенадцати были осуждены на Украине, по месту совершения преступления или задержания. По составам преступления: один убийца, двое служащих немецкой полиции, девять — участники украинских националистических формирований. Соответственно квалификация: ст.136 ч.2 УК РСФСР; Указ ПВС от 19 апреля 1943 г.; ст.54 ч.1а, 1б УК УССР

Трое первоначально были приговорены к высшей мере наказания, замененной позднее 20 годами каторжных работ. В итоге семь участников побега имели сроки наказания по 20 лет КТР, пять — по 15. На освобождение каждый из них мог рассчитывать в лучшем случае лишь лет через 11–12, то есть году к 1960-му.

Побег

Тонконогов и те, кто стоял близко к нему, не думали ни о восстании, в котором бы приняли участие все заключенные, ни о том, чтобы вывести весь лагерь за колючую проволоку. Впрочем, на мысль открыть ворота и звучала, но поддержки не получила. Освобождать всех каторжан группа Тонконогова не собиралась — во-первых, ей это было ни к чему, т.к. в этой компании каждый думал прежде всего о себе самом, таков закон лагерной жизни, а во-вторых, не кинулись бы в распахнутые ворота все каторжане: о риске, с которым был сопряжен побег, знали именно все, в любом случае ушли бы единицы.

Группа складывалась не спеша, на протяжении полутора месяцев, и организованно. Можно сказать, что Тонконогов отбирал участников побега по вполне определенным критериям. В числе кандидатов преобладали: а) украинцы, б) з/к из обслуги, в) люди молодые. К началу июля круг участников побега определили, в него входило около двадцати человек. Последний «отсев» был произведен самым решительным образом — Тонконогов просто не предупредил кое-кого из кандидатов о настоящем дне и часе побега.

Сделать это ему было тем более просто, что день побега был перенесен. Первоначально предполагалось, что побегут 1 августа, но 25 июля Тонконогов распорядился, чтобы подменили на ближайшую ночную смену его заместителя по бригаде Гоя, и через Пуца предупредил остальных участников, что «это» произойдет сегодня.

По той же причине, возможно, кое-кто из тех, кто должен был бежать, не смогли освободиться от работы в ночной смене, а (и это известно достоверно) один из получивших такое предупреждение — з/к КТР Федор Басе, 1911 г. рождения, украинец, осужден за измену родине на 20 лет каторжных работ, в лагере работал поваром — в последнюю минуту передумал, и пришедший на кухню за уже приготовленными для беглецов продуктами Николай Солдатов запер его в кладовой — видимо, по его же просьбе — вместе с работавшими в тот час на кухне другими заключенными, ничего не знавшими об уже случившемся захвате власти в лагере.

Перенос даты мог быть вызван соображениями конспирации — а дату действительно нужно было держать в тайне от всех, в том числе и от рядовых участников побега. Но захвату власти в лагере способствовало одно обстоятельство, и можно думать, что оно не было случайным: в самый момент захвата в лагере погас свет.

В конце июля ночи на Колыме уже не назовешь белыми. И это удобно для нападающего, знающего, что ему нужно делать, и крайне неудобно для того, кто стал объектом нападения.

Лаг. пункт №3 снабжался электроэнергией от шахты №213, находившейся в трехстах метрах. Разбуженный женой (она услыхала выстрел, произведенный при захвате помещения охраны) начальник лаг. пункта старший сержант Аким Проскурин, прибежав в одном белье (была половина второго ночи), но с фуражкой на голове на вахту лагеря, обнаружил, что энергия не отключена, что шахта, питающая лагерь, работает (чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть в окно — огоньки горели), а сам лагерь и ближайшие дома — помещение охраны, дом самого начальника — во тьме.

Как это произошло? По чьей вине? В архивном следственном деле нет ответов на эти вопросы. Однако нельзя исключить предположение о том, что организатор побега Тонконогов сумел условиться с неведомым «кем-то», что в нужный день (или в один из дней, как только появится такая возможность) и час энергия в лагере будет отключена. И как только стало известно, в какой день это произойдет, на этот день Тонконогов и назначил побег. Перенос даты мог объясняться именно этим.

Итак, лаг. пункт №3 прииска имени Максима Горького. 490 з/к, в подавляющем большинстве — з/к КТР. По норме здесь полагалось содержать только 450 человек. Их охранял 2-й взвод 4-го дивизиона Северного отряда. В день побега взвод насчитывал 29 бойцов, что составляло менее половины требуемого состава.

Начальник л/п Аким Проскурин: «Если считать по инструкции, то на каждых 25 человек каторжан положен один надзиратель. Таким образом всего надзирателей на лагерный пункт требуется не менее 15 человек, которые могли бы обеспечить настоящий режим в лагере, а также на производстве».

В наличии было лишь трое надзирателей. Существенно не хватало и бойцов охраны, и оттого часовые на вышках по периметру лагеря (вспомним, что эти часовые присутствуют и поднимают тревогу и в рассказе В.Шаламова, и в книге П.Деманта) не выставлялись здесь ни днем, ни ночью. Лагерь практически не охранялся.

И в ту ночь с 25 на 26 июля, как и во все предыдущие, на лаг. пункте №3 на дежурстве были: вахтер Перегудов (на вахте лагеря, с пистолетом в кобуре), собаковод Светкин (дремал на той же вахте, оружие ему не полагалось) с тремя собаками, расставленными «по точкам», и дежурный, он же старший надзиратель Васильев (на территории лагеря, безоружный). Итого: один пистолет и три овчарки против 490 з/к. Это охрана?

Захват начался с того, что освободившийся от своих дневных забот хлеборез Николай Солдатов разыскал на территории лагеря старшего надзирателя старшего сержанта Александра Васильева (по версии Солдатова, Васильев остановил его, когда он шел к себе в барак, и позвал в тот же барак — выпить с Тонконоговым чифирку, эту выдумку не стоит и оспаривать). Конечно, все было условлено заранее, и как только Васильев вместе с Солдатовым пришли в барак (барак, разумеется, был открыт, хотя шел двенадцатый час, а по инструкции барак должен быть закрыт снаружи в 21.30) и Васильев сел на койку в «купе» Тонконогова, надзиратель тут же был задушен ремнем, накинутым на шею сзади. Исполнители — Тонконогов, Сава, Пуц и Солдатов (держал руки спереди). Солдатову, заманившему надзирателя в барак, выпала, как пишет В.Шаламов, «честь начать это дело».

Несомненно и то, что отправившись на это «чаепитие», надзиратель самым грубым образом нарушал служебную инструкцию, но… нарушал он ее и до этого вечера не раз — и ничего не происходило, поэтому шел, видимо, без всякого страха.

Свет в лагере в этот момент еще горел. Его отсутствие вызвало бы тревогу охраны — и тогда Васильев не пошел бы в барак к заключенным, да и вахтер Перегудов предпринял бы какие-то действия.

Далее была захвачена вахта. Вооруженный вахтер представлял опасность — его задушили. Исполнители — Тонконогов и Сава. Безоружного собаковода Светкина (весьма сомнительно, что он так крепко уснул, что не проснулся и в тот момент, когда душили Перегудова — ведь какая-то возня была) связали и, выставив оконную раму вахты, спустили на территорию лагеря и поволокли в тот же барак, где был задушен Васильев. Там бросили на койку рядом, свет еще горел.

Солдатов и Игошин отправились на кухню с двумя большими, сшитыми заранее сумками-рюкзаками, положили двадцать буханок хлеба, ведро сливочного масла, мясные консервы (количество осталось неизвестным).

Загрузившись, Солдатов и Игошин вместе с подоспевшими Бережницким и Маринивом, хлопцами дюжими, вдобавок в руке у одного из них был здоровенный тесак, загнали в кладовку находившихся на кухне 7–8 заключенных, не посвященных в ход событий. К ним присоединился — видимо, молча, ни о каком выяснении отношений в тот момент свидетели не вспоминают — и отказавшийся от побега повар Басе (присоединился и тем спас себе жизнь). Кладовку Солдатов запер на замок. Свет еще горел.

В это время кто-то из беглецов, находившихся в помещении вахты, заметил возвращавшуюся из кино жену (теперь уже вдову) вахтера Перегудова Серафиму.Серафиму решили позвать, для чего все тот же Сава помахал ей фуражкой с крыльца — точно так, как это делал раньше ее муж (свет наверняка еще горел, иначе Серафима не увидела бы этих манипуляции). Серафима тотчас откликнулась, не разобрав, кто ее зовет. На вахте ее схватили и тем же путем, через окно вахты, переправили в лагерь — все в тот же барак №4, на койку к собаководу Светкину.

Эту возню около вахты — пусть и негромкую, но, видимо, достаточно различимую в спящем лагере (время приближалось к двенадцати) — услыхали еще два полуночника, находившиеся в помещении хозяйственной части (а от нее до вахты метров 20) — опер учетчик (правая рука нарядчика Котова, который в это время мирно спал в бараке хоз. обслуги и, вопреки рассказу П.Деманта, никакого участия в побеге не принимал) и его помощник.

Опер. учетчик Кузнецов В.Н. (осужден по ст. 58–14 — к.-р. саботаж — УК РСФСР, в каторжанском лагере было несколько з/к ИТЛ им, как особо доверенным лицам, были отданы ответственные места в обслуге) вышел на улицу, чтобы посмотреть, что происходит: «(…) меня заметил Тонконогов и говорит следуй в хоз. часть и показывает кобур (с пистолетом убитого вахтера —А.Б.). Когда он зашел в хоз. часть сказал, чтобы я и Жаров (пом опер. учетчика, з/к КТР, ст.54–1а УК УССР, осужден на 15 лет каторжных работ. — А.Б.) сидели в хоз. части, взял замок и закрыл на замок. Вместе с Тонконоговым зашел и Солдатов, который заявил может быть я и погибну, но пусть узнают силу балтийцев. Прошло около тридцати минут я открыл дверь каптерки и зашел туда, выбил в каптерке окно поленом, так как я почувствовал, что дела плохие, надо сообщить в охрану. Когда я просунулся в окошко, меня заметили и Тонконогов выскочил через окошко вахты и вместе с Худенко подошел в хоз. часть. Сорвав двери вошли и связали сначала меня, проволкой руки назад простыней ноги и положили на кровать, потом связали Жарова. Потом сами ушли, потушили свет».

Беглецы собрались на вахте. Далее по плану Тонконогова нужно было встретить конвоира, который придет за бригадой, заступающей в ночную смену. Вот тут, в начале первого, свет потух.

Лагерь уже около часа был в руках заключенных и отрезан от внешнего мира (телефон на вахте оборвали сразу же, как только ее захватили). Теперь он погрузился в темноту (а вместе с ним и помещение охраны, где бодрствовал дежурный). Дежурный тревогу не поднял, это будет стоить ему — чуть позднее — жизни. Так же спокойно, видимо, шагнул в темноту лагерной вахты и Грызункин.

Продолжение показаний Гоя:

«Как только боец зашел на вахту, Савва схватил его за винтовку, а Тонконогов наставив на него наган скомандовал: “Руки вверх!” Боец опустил винтовку поднял вверх руки. Савва передал винтовку заключенному-каторжнику Пуц, а сам ремнем стал связывать бойцу руки».

Грызункина отправили в тот же барак и положили на пол около койки, на которой помещались собаковод и вдова вахтера. Барак наконец закрыли на замок.

До этого момента участникам побега приходилось следить, чтобы никто из непосвященных в их замысел из барака не выходил, а такие были, так как заключенные из бригады Тонконогова привыкли к тому, что их секция на ночь не запирается, и пытались — по малой нужде — из барака выйти, их останавливали: «Ссы тут!», а самому непонятливому — история сохранила и его фамилию — Тонконогов, несмотря на широкий круг забот, нашел время собственноручно дать по морде: «Ну говорят же тебе!..»

Теперь путь к свободе был открыт.

Сейчас они построятся в колонну по два…

… хотя это и бессмысленно — им некого обманывать, никто их не видит: ни души на вышках, да и темно вокруг… так что построились скорее по привычке, чем по делу.

… вот только сколько их пошло на захват взвода? В показаниях оставшихся в живых беглецов есть противоречия. Гой и Демьянюк расскажут, что на захват пошли все двенадцать. Солдатов же будет утверждать, что он и Игошин остались со своими мешками-рюкзаками на лагерной вахте и должны были присоединиться к беглецам после того, как те разделаются со взводом и возьмут оружие — Тонконогов должен был подать оттуда сигнал.

Но каков смысл этого разделения и последующего соединения? Действия явно лишние — весь захват должен произойти в несколько минут. А потом еще ждать, когда прибегут эти, с мешками? Да и каким должен быть сигнал?

После побега Солдатов будет рассказывать, что услыхав выстрелы, он и Игошин поняли, что все пропало (значит ли это, что Тонконогов планировал и взвод охраны захватить без единого выстрела?), и кинулись с вахты без рюкзаков — они так там и остались, они были теперь не нужны (но куда кинулись? — к домику начальника лаг. пункта! — зачем?..).

Они подошли к помещению охраны. Кто-то стукнет в дверь (наружного поста около помещения охраны не было — по причине все той же малочисленности взвода), дежурный Рогов спросит: «Кто это?» и подойдет, чтобы рассмотреть, в чем дело? Грызункин, что ли, вернулся? Это будет его последняя оплошность, потому что Тонконогов тотчас выстрелит.

Разбив окно, каторжане ворвутся в дежурное помещение. Раздастся еще несколько выстрелов.

По словам командира отделения Харьковского, выстрелов было шесть или семь. Бойцы охраны (их было немногим больше, чем нападавших, — четырнадцать человек), застигнутые врасплох — они спали в казарме, смежном помещении, и оплошность дежурного сделала их беззащитными — в одном белье выпрыгивали в окно. А в дежурке каторжане, взломав пирамиду, разбирали автоматы — хватило не всем, вырывали друг у друга. В суматохе Тонконогов выстрелом все из того же пистолета ранил в руку Ивана Гоя — возможно, что обознался, на том была шинель вахтера Перегудова (напомню, что свет все еще не горел).

Не сговариваясь, толпой каторжане кинулись от помещения охраны к дороге — их тени промелькнули перед окном начальника лаг. пункта.

Каторжане выскочили на дорогу (Эльген — Хатыннах — Ягодное). Было около часа. На этой дороге и в дневное время движение никогда не было напряженным — кому же понадобится ехать по ней сейчас? Машину можно было ждать и час, и два. Каторжане подождали минут десять и двинулись в сторону «Туманного».

Больше ни дорога, ни автотранспорт, играющие заметную роль в описаниях Шаламова и Деманта, к реальным событиям отношения иметь не будут. Действие свернуло в тайгу, где беглецы были особенно уязвимы.

В это время начальник лаг. пункта добежал до вахты и увидел учиненный погром. Посыльный уже мчался в дивизион — до него от лагпункта километра полтора — чтобы поднять тревогу. Бойцы возвращались в казарму за одеждой. Надзиратель Мальцев услышал чей-то крик из барака №4, открыл его и освободил Светкина, Сироткину (вдову Перегудова) и Грызункина. Там же он нашел и труп Васильева. Труп Перегудова Проскурин увидел раньше, потом он освободил все еще остававшихся связанными в хоз. части Кузнецова и Жарова.

Минут через пятнадцать лейтенант Кондратов привел весь наличный состав дивизиона — шестнадцать человек. Без промедления провели поверку. 478. Минус 12. Аким Проскурин пошел снимать остаток материальных ценностей. Кондрашов с дивизионом (под его командой было 22 человека) начал преследование. Собаки быстро взяли след.

Геннадий Соболев о германских деньгах. Часть XIV: Исследования, разоблачения, обвинения (окончание)

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".

Было бы наивно думать, что возникший в период гласности острый интерес общественности к проблеме «большевики и немецкое золото» мог быть удовлетворен научной литературой, о которой шла речь выше. Общественное мнение об этой таинственной в то время проблеме формировалось и направлялось мощным информационным потоком, в котором было все — и правда, и вымысел, и подлоги, но который воспринимался как абсолютная истина. С начала 90-х годов на страницах отечественных газет и журналов появились и сразу же привлекли внимание сенсационные документы о «германо-большевистском заговоре» в 1917 г. и комментарии к ним, но не историков, а журналистов и других любителей сенсаций, впервые приобщившихся к этой запретной ранее теме. В 1991 г. популярнейший еженедельник «Аргументы и факты», выходивший тогда тиражом почти в 26 млн экземпляров, напечатал «сенсационную заметку» находившегося в Вене журналиста В. Милосердова «Сколько стоила Октябрьская революция». Автор заметки вдохновился «оригинальными документами немецкого министерства иностранных дел в Бонне, к которым удалось получить доступ австрийской писательнице Элизабет Хереш», и ее буйными фантазиями на эту тему. Попутно замечу, что австрийская писательница в силу своей исторической непросвещенности «открыла» в архиве то, что было открыто и опубликовано до нее историками 30 лет тому назад. Но магия «архивной находки» произвела впечатление, и в начале 1992 г. «Аргументы и факты», интригуя читателя заголовком «Достоянием гласности стали новые документы о революции 1917 г.», напечатал теперь уже большую статью А. Цыганова «Рейхсмарки для диктатуры пролетариата». Статья предварялась редакционной вводкой: «Более 70 лет нам внушали, что Великая Октябрьская социалистическая революция делалась “чистыми руками” во имя светлого будущего. Сейчас история буквально перекраивается, мы узнаем все новые факты. Но выводы все-таки нужно делать нам самим». Однако эти выводы подсказывались следовавшей далее статьей А. Цыганова, написанной, по признанию автора, по следам только что вышедшей в Германии книги все той же Элизабет Хереш «Царская империя. Блеск и падение». В свое время мне пришлось прочитать это произведение в рукописи в качестве внутреннего рецензента для ее издания на русском языке, и я был потрясен историческим невежеством австрийской писательницы, равно как и удивлен готовностью непрофильных издательств печатать у нас такие «произведения». [Читать далее]Некомпетентность восхищенного «открытиями» Э. Хереш автора статьи А. Цыганова имела своим следствием введение в заблуждение миллионов читателей — в качестве доказательства продажности и предательства Ленина и большевиков им преподносилась фальшивка из давно забракованных на Западе «Документов Сиссона», из которой явствовало, что еще 2 марта 1917 г. Ленину, Троцкому, Козловскому и Суменсон были открыты счета в Имперском банке Германии. Вот вам и вывод: революция в России, оказывается, делалась «грязными руками» да еще на немецкие деньги!
Массированную рекламу получила и следующая книга Э. Хереш «Купленная революция. Тайное дело Парвуса». В апреле 2001 г. «Комсомольская правда», одна из самых массовых отечественных газет, опубликовала интервью ставшей теперь историком Хереш, которое она дала почтенному журналисту В. Устюжанину. Интервью был предпослан броский заголовок — «Октябрьскую революцию устроили немцы». Далее следовало сенсационное заявление о том, что «австрийский историк обнаружила уникальный документ — план подготовки революции в России: Германия вложила в Ленина миллионы марок». И в данном случае «австрийский историк», которую Устюжанин представляет как «известную фигуру» в научном историческом сообществе, показала свое полное невежество, открыв в очередной раз якобы новый документ, который на самом деле был известен и опубликован лет 40 тому назад. Речь идет о так называемом меморандуме доктора Парвуса от 9 марта 1915 г. — «Подготовка массовой политической забастовки в России». По собственному признанию Э. Хереш, она «отыскала» в архиве «редкий документ», который ее «потряс» и вдохновил на написание книги о Парвусе. Между тем этот «редкий документ» был впервые опубликован еще в конце 50-х годов XX в. в книге «Германия и революция в России 1905-1918». Если бы «австрийский историк» знала об этом, то, возможно, она не вдохновилась бы своим «открытием» и не загорелась желанием написать книгу, в которой столько нелепостей, ошибок, натяжек и фантазии. Так что известность Э. Хереш в научном историческом сообществе весьма сомнительна.
И все же всех и во всем превзошел литератор И. Бунич со своим «Золотом партии», ставшим главным пропагандистским «произведением», заполонившим в 90-е годы все книжные рынки. Тиражи «Золота партии» не снились даже авторам самых закрученных детективов. Впрочем, и «Золото партии» написано, скорее, в жанре детективного романа, чем исторической хроники, на которую претендует автор. Какая уж там историческая хроника, если «творение» Бунича построено на буйной фантазии автора и вольном обращении с историческими фактами. С точки зрения историка оно ниже всякой критики, но обличительный пафос в адрес «преступной организации, именующей себя партией большевиков» находил живейший отклик даже у тех, кто не интересовался до этого ни политикой, ни историей. Публицистический запал автора, его умение придать даже выдуманным фактам характер как будто имевших место и убедить в этом читателя, сделали «Золото партии» настольной книгой даже для тех, кто был далек от этой проблематики.
Знаковой фигурой в разоблачительной литературе о Ленине стал А. А. Арутюнов, рекламируемый в качестве «известного ученого-историка и публициста». Скандальную известность этому «ученому-историку» принесли многочисленные статьи, опубликованные в 90-е годы в журналах и газетах: «Был ли Ленин агентом германского Генштаба?», «Родимое пятно большевизма», «Мертвому припарки», «Мещанин во дворянстве, или мифы новейшего времени», «Кайзеровские спонсоры Владимира Ильича», «Кто был настоящим отцом Ленина», «Резидент разведки Германского Генштаба» и др. Отзываясь об этих «отчетливо политизированных публикациях», американский историк С. Ляндрес назвал их автора в числе тех, кто «совершенно не стремится разобраться в существе этой далеко не однозначной темы». В выпущенной в 2002 г. двухтомной работе под претензионным названием «Ленин. Личностная и политическая биография. Досье без ретуши» Арутюнов стремится предстать в роли объективного исследователя, который поставил своей задачей «не только критически оценить идейные и научные взгляды авторов, стоящих на разных идеологических и политических позициях, но и выработать свою научную концепцию, опирающуюся на достоверные исторические факты, события и свидетельства современников об изучаемой личности, с тем чтобы исключить возможность проникновения в данную работу мыслей, суждений и выводов, могущих вызвать у читателя сомнение или недоверие». Сразу же хочу заявить, что у меня как читателя-историка вызывают сомнение и недоверие не только мысли, суждения и выводы автора, но и использованные им источники и приводимые в них факты. Я постараюсь это доказать в ходе дальнейшего рассмотрения тех или иных сюжетов, а здесь ограничусь только одним примером, связанным с достоверностью так называемых «документальных материалов», взятых, как уверяет Арутюнов, из личного архива М. В. Фофановой, укрывавшей у себя на квартире в октябре 1917 г. Ленина. Внимательно прочитав всю книгу Арутюнова, я никаких следов использованных документальных материалов из личного архива Фофановой не обнаружил, поскольку ссылки на «рассказы» Фофановой вряд ли можно принять за документальные материалы. Но «рассказы» стоят того, чтобы настаивать на их подлинности. Воспроизведу здесь главный из них: «Вечером 15 октября, в воскресенье, когда было уже темно, в сопровождении Эйно пришли к нам два товарища. Об их приходе я была предупреждена Владимиром Ильичем еще утром. Он сказал мне, что вечером придут из Финляндии два товарища — Рубаков и Егоров, и что они вместе со всеми совершили опасное путешествие из Цюриха в Петроград. Оба молодые, лет 30-35, высокие, стройные, чувствовалась военная выправка. Один из них, с усиками, похож был на актера Кторова. Они вежливо поздоровались, и я проводила их в комнату Владимира Ильича. Эйно прошел на кухню. Разобрать разговор при закрытых дверях было невозможно, да и не пыталась я это сделать. Но чувствовалось, что все трое говорят на немецком языке...». Арутюнов тут же поясняет «рассказ» Фофановой комментарием о том, что эти два «товарища» были майорами разведывательного отдела германского Генштаба, которые, по-видимому, встречались с Лениным для «координации боевых действий немецких войск под Петроградом в период осуществления большевиками государственного переворота». В этой сенсации поражает не столько факт, сколько его источник: Маргарита Васильевна Фофанова была активной деятельницей революционного движения с начала XX в., членом партии большевиков с 1917 г., депутатом Петроградского Совета, ее воспоминания, опубликованные в разное время, как мне казалось, были искренними, в особенности о личности Ленина. И вот теперь выясняется, что все, что она писала и говорила, все это неправда и фальсификация, а тайну, которую она носила в себе долгую жизнь (она прожила 93 года) доверила перед смертью только одному человеку — Арутюнову. Конечно, такое могло быть, но в данном случае, по многим причинам, это представляется, мягко говоря, сомнительным. Во-первых, так называемые «рассказы» Фофановой не вызывают доверия даже по формальным признакам: приводя в своей книге тот или иной сенсационный факт, Арутюнов каждый раз по-новому называет этот таинственный источник: «Из рассказов М. В. Фофановой», «Из беседы с М. В. Фофановой», «Запись рассказа М. В. Фофановой, сделанная автором». Это дает основание предположить, что запротоколированных или застенографированных и удостоверенных автором рассказов Фофановой не существует. Во-вторых, немецкие разведчики с русскими фамилиями, которые на всю жизнь «запомнила» Фофанова, были придуманы еще в 1918 г. автором «Документов Сиссона» Ф. Оссендовским, который «ввез» их вместе с Лениным в «запломбированном» вагоне в Россию для того, чтобы помочь большевикам захватить власть. В-третьих, Ленин, будучи крайне осторожным и осмотрительным подпольщиком, не мог делиться секретными сведениями с человеком, исполнявшим его технические поручения (купить газеты, передать записку и т.п.). Наконец, сама Фофанова в своих подлинных воспоминаниях, опубликованных в 1971 г., когда (по совпадению) с ней познакомился Арутюнов, свидетельствовала: «В течение пребывания Владимира Ильича в конспиративной квартире никто не бывал здесь, кроме Надежды Константиновны, Марии Ильиничны и Э. Рахья. Никаких совещаний для встреч Ленина с руководящими деятелями партии здесь не проходило. Для этого он уходил в другие заранее подготовленные места».
Итак, опубликованные широко разрекламированным «известным историком и публицистом» Арутюновым «новые сведения» о германских сообщниках Ленина по захвату власти в октябре 1917 г. носят сомнительный характер, зато они органически дополняют «Документы Сиссона», в подлинность которых свято верит Арутюнов. Об этом свидетельствует и второе «дополненное и уточненное» издание его книги в 2003 г. Единственное уточнение, которое мне удалось обнаружить в первом томе, это его подзаголовок — «Великий экспериментатор». Существенным дополнением стало отсутствующее в первом издании предисловие «Оружием правды», подготовленное В. Соколовым. Автор предисловия утверждает, что работа Арутюнова написана «правдиво, на высоком профессиональном уровне и на основе безупречных источников отечественного и зарубежного происхождения». А далее следует прямо-таки панегирик, которого не заслуживали и более маститые борцы за правду: «Не ошибусь сказав, что всем фальсификациям и измышлениям адептов ленинизма, лживым составлениям биографии Ленина положили конец добросовестные и смелые научные исследования известного российского ученого-историка Акима Арутюнова. По сути, именно его труды вооружили широкую общественность оружием правды для изучения истинной личностной и политической биографии Ленина».
Как оказалось, Арутюнов вооружил «оружием правды» не только широкую общественность, но и своих соратников по борьбе с большевиками. Автор вышедшей в 2003 г. книги «Ленин» В. Поцелуев, отнеся труды своего духовного наставника к «перестроечно-новаторской» историографии, считал необходимым подчеркнуть, что Арутюнов «привлек огромное количество документальных источников, ввел в научный оборот не использованные ранее архивные материалы, проделал критический анализ, пришел к аргументированным выводам». Вполне понятно, что после таких дифирамбов автору не остается ничего другого, как воспроизвести вслед за Арутюновым весь набор обвинений в адрес Ленина и его окружения в «преступных сношениях» с Германией.
На фоне современной отечественной литературы о Ленине, откровенно воинственной и пристрастной, западная историография предпочитает исходить из реальных фактов и документов, не соблазняясь фальшивками и подлогами. Даже такой рьяный критик Ленина, как немецкий историк Георг фон Раух, указав на факт финансовой помощи Германии русским революционерам в швейцарской эмиграции, затем в развитии революционных событий в России не обнаруживает роль «немецкого золота». Для Рауха «события 25 октября представляют собой комбинацию организованного, тщательно подготовленного заговора меньшинства и всеобщего движения масс, имеющего, однако, неясные ориентиры и поэтому легко управляемого. Развитие событий в период с мая по октябрь 1917 г. принесло большевикам симпатии широких кругов населения, ибо Временное правительство и социалистические партии, представленные в правительстве, эти симпатии утратили, и лишь Ленин, как казалось, мог предположить то, что представлялось массам существенным».
Английский историк Роберт Сервис в опубликованной в 2000 г. книге «Ленин» стремится преодолеть односторонний взгляд на вождя большевиков. «Очевидно, ошибается Ричард Пайпс, изображая Ленина психопатом, для которого идеология не имеет существенного значения, а действия мотивированы в основном стремлением доминировать и убивать, — пишет он. — Нельзя согласиться ни с мнением Александра Солженицына и Дмитрия Волкогонова, убежденных, что Ленин и ленинизм абсолютно чужды русской традиции, ни с антисемитским подходом Владимира Солоухина, для которого ленинская идеология в значительной степени является следствием наличия в его родословной еврейского предка». Исход Русской революции в пользу большевиков Сервис объясняет в первую очередь неукротимой волей и огромным влиянием Ленина, сумевшего подчинить для достижения своей цели не только своих сторонников в партии, но и широкие массы. Что же касается роли «немецкого золота», то он, отметив факт финансирования Германией пропагандистской кампании в России в пользу мира, в дальнейшем к этой теме не возвращается. Не обнаружил Сервис и «германского следа» в Октябрьском вооруженном восстании. Нельзя также не обратить внимания на то, что английский историк не скрывает истинные причины развернувшейся широкой кампании по дискредитации Ленина как политика и человека. Он полагает, что образ Ленина еще много десятилетий будет сохранять значительное влияние на умы россиян. «Пытаясь его уничтожить, — пишет он в связи с этим, — политик Ельцин и многие антиленинские историки в России избрали оружие, давно привычное западным авторам. Почти всегда это попытка представить его фигуру в каком-то одном плане». В последние годы, как мы уже видели, таким планом стало изображение Ленина как главного пособника кайзеровской Германии.
Известный специалист по истории России почетный член Французской Академии наук Элен Каррер д’Анкосс в опубликованной в 1998 г. книге «Ленин» полагает, что «Ленин отныне принадлежит тем, кто размышляет, взвешивая заслуги людей и событий и не заботясь о политических требованиях и императивах». Увы, наряду с теми, кто размышляет, есть и те, кто измышляет. Да и сама Элен Каррер д’Анкосс видит цель своей книги «в стремлении вырвать Ленина из “объятий” идеологических страстей и поместить его в историю уходящего века, который, хотим мы того или нет, находился под властью его идей и его воли». Знакомство с книгой французского историка показывает, что она действительно стремится избегать бездоказательных обвинений и не делать выводов на основе сомнительных источников, хотя вырвать Ленина из «объятий» идеологических страстей, на мой взгляд, ей вряд ли удалось. Тем не менее Каррер д’Анкосс действительно стремится выяснить, какую роль сыграл Ленин в исходе Русской революции 1917 г. При этом она не пытается сколько-нибудь преувеличить значение финансовой помощи Германии за проведение в России пацифистской революционной пропаганды, о чем в ее книге упомянуто всего один раз. Отвечая на вопрос, почему в октябре 1917 г. взяли власть большевики под руководством Ленина, французский историк указывает в первую очередь на неспособность или нежелание Временного правительства удовлетворить основные требования народа — дать ему мир и аграрную реформу. Вернувшийся из эмиграции Ленин, отмечает она, увидел, что движущей силой революции в России стала стихийность, что общество не боролось ни за либерализм, ни за социализм, а защищало свои интересы: хлеб и мир для всех, земля крестьянам, рабочий контроль на предприятиях, самоопределение национальных меньшинств. «Без колебаний он встает на сторону всех стихийных требований, делает свою партию их рупором, — пишет Каррер д’Анкосс. — Лозунг “Вся власть Советам!” — лозунг, который с точки зрения ортодоксального ленинизма был неприемлем; с точки зрения революционной тактики он был гениальной находкой». Вполне естественно, что в рамках такого понимания и объяснения характера революционного процесса в России 1917 г. фактору «немецкого золота» места не нашлось.
Как видно даже из этого беглого обзора новейшей западной историографии, она далеко «отстает» от нашей «перестроечно-новаторской» литературы. В то время как современные зарубежные историки отказались от многих мифов и легенд и в первую очередь от концепции «германо-большевистского заговора» в России в 1917 г., отечественные «историки-новаторы» ухватились за них, выдавая их общественному мнению за свои собственные открытия. Известный американский историк Александр Рабинович в своей новой книге «Большевики у власти» по этому поводу пишет: «Октябрьскую революцию в Петрограде часто рассматривают как блестяще организованный военный переворот, не имевший опоры в народных массах и осуществленный тесно сплоченной группой профессиональных революционеров под блистательным руководством фанатичного Ленина на германские деньги. Эта трактовка, развенчанная западной “ревизионистской” школой социальной истории в 70-80-е годы, обрела второе дыхание после роспуска Советского Союза, несмотря на тот факт, что данные из рассекреченных в годы горбачевской гласности советских архивистов подтвердили догадки и выводы ревизионистов». Увы, наши доморощенные «ревизионисты» предпочли довериться старым мифам и легендам.