September 15th, 2020

Геннадий Соболев о шпиономании в период Первой мировой

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".  

С объявлением всеобщей мобилизации русская контрразведка приступила к запланированным ранее арестам. Эти аресты сразу же приобрели массовый характер, в особенности в западных округах. Контингент подозреваемых, а следовательно, арестованных и высланных определялся не имевшимися у контрразведки компрометирующими то или иное лицо сведениями, а в первую очередь национальной принадлежностью. Самой распространенной формой борьбы со шпиономанией стала административная высылка подозреваемых. Высочайшим указом от 20 июля 1914 г. западные губернии России были объявлены на военном положении, и главные начальники губерний получили право высылать всех неблагонадежных во внутренние губернии. Стараниями военных властей очень скоро высылка «подозреваемых в шпионаже» превратилась в массовую высылку немецких колонистов из западных губерний в Западную Сибирь.
[Читать далее]Наряду с немцами в число «подозреваемых» попали и все китайцы, проживавшие к началу войны на территории Российской империи. В циркуляре от 28 июля 1918 г. Департамент полиции предупреждал всех начальников жандармских управлений о том, что, «рассеиваясь и проживая без всякого надзора по всей стране, китайцы представляют собой элемент, из которого могут легко вербоваться военные разведчики в пользу иностранных держав. Обычно китайцев рассматривали в России как вероятных агентов японской разведки, но с началом войны Департамент полиции посчитал, что те же китайцы могут быть и агентами Германии. Чтобы объяснить столь резкую смену оценки потенциальной угрозы, исходящей от китайских торговцев, Департамент полиции ссылался на то обстоятельство, что китайцы в обеих столицах живут группами, из «коих каждая представляет собой правильную тесно сплоченную дисциплинированную организацию», а торговлей, причем явно убыточной, занимаются лишь «для отвода подозрений». Но прямых доказательств связи китайских коробейников с германской или австрийской разведками не было. Крутые меры принимали по отношению к китайцам столичные власти. В августе 1914 г. из Петрограда в Китай были насильственно отправлены 114 китайских подданных, а к началу сентября из Петрограда и Петроградской губернии были высланы все китайские торговцы как подозреваемые в шпионаже. Обязательной высылки китайцев из других городов Европейской России не было, но повсеместно власти открыли на них настоящую охоту, так как видели в них неразоблаченных германских агентов. У обосновавшихся в Москве китайцев жандармы периодически проводили обыски, в уездных городах и на железнодорожных станциях их арестовывали по малейшему подозрению или просто «на всякий случай». В Сибири вероятность работы китайцев на Германию не вызывала со стороны властей ни малейшего сомнения. Начальник штаба Иркутского округа 4 августа телеграфировал начальникам жандармских полицейских управлений Сибирской и Забайкальской железных дорог: «Германия направила из Китая партии и одиночных китайцев для внезапных разрушений... мостов и тоннелей».
Прибегая к таким грубым методам работы, органы контрразведки не могли добиться существенных достижений. Не был здесь исключением и Петроград. По свидетельству одного из сотрудников петроградской контрразведки, «не обладая средствами к раскрытию германского шпионажа, не имея для этого ни способного руководителя, ни опытных агентов, ни дельных сотрудников, контрразведывательное отделение было вынуждено заниматься делами, не имеющими абсолютно никакого отношения к раскрытию германского влияния». В контрразведку поступала масса доносов на «подозрительных лиц», что было связано в первую очередь с культивирующейся на страницах газет шпиономанией. Поэтому «почти всякий грамотный человек почитал своим долгом сообщать, кого он считает шпионом или германофилом: обвиняли в шпионаже министра Григоровича, Сувориных, Путилова, почти всех начальников заводов, работающих на оборону, всех генералов с немецкими фамилиями и пр. Фантазия обывателей работала невероятно: о радиотелеграфах, подготовке взрывов и пожаров сообщали ежедневно, что при проверке ни разу не подтверждалось».
По доносам и обвинениям в германофильстве у контрразведки были тысячи подозреваемых в шпионаже, среди которых, как свидетельствует ее сотрудник, были «директора заводов, генералы, инженеры, присяжные поверенные, студенты наряду с рабочими, людьми неопределенных профессий; были католики, православные, лютеране, буддисты, были русские, эстонцы, латыши, китайцы (евреи, конечно, попадали в списки заподозренных без различия, по какому поводу написан донос)... Для 9/10 этой публики не было абсолютно никаких причин к занесению их в списки германофилов, но для высшего начальства величина списков служила признаком продуктивности работы...
Поток доносов на немцев хлынул в канцелярии губернаторов и в жандармские управления. В основном посредством доносов люди сводили со своими обидчиками старые счеты. Доносили на немцев-колонистов, чиновников с немецкими фамилиями, их знакомых и родственников. Обилие доносов, не имевших под собой, как правило, реальных фактов создавало благоприятную возможность для фабрикации «шпионских дел».
Более перспективным направлением борьбы с немецким шпионажем могла стать «разработка» иностранных промышленных предприятий. Если иметь в виду, что к 1915 г. в России было выявлено около 3 тыс. предприятий, частично или полностью принадлежавших германским или австрийским подданным, то станет ясно, какое урожайное поле открывалось перед контрразведкой, равно как и широкие возможности для карьеристов…
В разоблачении подрывной деятельности германских фирм в России активную роль играли журналисты, среди которых следует особо выделить заведующего иностранным отделом «Вечернего времени» А. М. Оссендовского. Последний не только писал обличительные статьи, но и подготовил специальный доклад «Торгово-промышленная агентура Австро-Германского Генерального штаба». Вместе со своим шефом Б. А. Сувориным он представил в заинтересованные организации докладную записку «Военно-политический элемент в германской торгово-промышленной программе и борьба с ним». Правда, реальной и полезной информации в этих «документах» было негусто, зато фантазий хоть отбавляй. Именно буйная фантазия, основанная на знании шпионской тематики, позволит Оссендовскому позднее изготовить не один десяток «документов», якобы исходивших из Генерального штаба Германии. Среди них был и циркуляр от 14 июня 1914 г., которым военные агенты информировались об открытии «специальных военных кредитов на вспомогательные нужды войны» и уполномочивались «пользоваться в неограниченном размере этим кредитом для уничтожения неприятельских фабрик, заводов и важнейших военных и гражданских сооружений». Как убедительно доказали В. И. Старцев, этот «циркуляр» составлен ретроспективным методом на основе реалий 1917 г.
В действительности успехи российских спецслужб были гораздо скромнее. Они так и не смогли до начала Первой мировой войны «добыть» планы стратегического развертывания войск Германии и ведения первых военных операций, не говоря уже о специальных мероприятиях, содержавшихся, например, в упоминавшемся выше «Циркуляре» 9 июня 1914 г. По мнению современного исследователя Б. А. Старкова, предложения таких документов неоднократно поступали, но отклонялись по причине сомнений в подлинности этих документов. К сожалению, эти сомнения редко посещают тех, кто сегодня эксплуатирует тему «германского золота» и готов принять даже грубую фальшивку за настоящий документ…
В сентябре 1914 г. был задержан директор «Путиловских верфей» К. А. Орбановский, у которого при аресте были изъяты документы секретного характера, предназначенные для передачи главной германской фирме в Приморском крае «Кунст и Альберс». Казалось бы, эта фирма, имевшая свои отделения в Петрограде, Москве, Одессе, Ревеле, Варшаве, Владивостоке, Благовещенске, Николаевске-на-Амуре, Николаевске-Уссурийском, на Сахалине, должна была бы немедленно перестать существовать, тем более что в справке Департамента полиции она характеризовалась как действующая «во вред государственным и военным интересам России... До войны фирма являлась правильно организованным отделением германского Генштаба, покрывшего целой сетью хорошо обученных шпионов весь Приамурский военный округ». Но, по мнению Приамурского генерал-губернатора, закрывать эту фирму не следовало, поскольку она имела «очень большие сношения с торговыми домами Европейской России и в ней были тысячи служащих», при этом, как уверял генерал-губернатор, немцы и австрийцы, подозревавшиеся в шпионаже, давно высланы в Иркутскую губернию. Экономические интересы в данном случае брали верх над военными…
Весной и летом 1915 г. власти предприняли ряд решительных шагов, которые придавали борьбе с «немецким засильем» в торгово-промышленной сфере более жесткий характер, чему способствовали неудачи на фронте и ухудшение внутриполитической обстановки в стране. Военные круги, усилившие в этот период свое вмешательство в дела государственного управления , подталкивали самодержавие на усиление борьбы с «немецким засильем» в экономике… Усилила свою «антинемецкую» активность и определенная часть русской буржуазии. В то время как финансовые олигархи относились к борьбе с «германизмом» в промышленности в целом негативно, как опасаясь неблагоприятных последствий для экономики (оттока иностранных капиталов), так и защищая в принципе частную собственность, средняя и мелкая буржуазия (особенно московская) была настроена шовинистически и стремилась избавиться от конкурентов германского происхождения, главным образом в торговле. В области промышленности рассчитывали на солидный куш при дележе «германского наследства» и некоторые крупные предприниматели. Правящие круги учитывали эти настроения и старались подыграть им по мере возможности…
Наибольшие проблемы и дебаты вызвал вопрос о ликвидации «немецкого засилья» в электроиндустрии. Особый комитет уделял этой отрасли пристальное внимание, исходя из того, что она, во-первых, «почти полностью принадлежит в более или менее скрытой форме немецким капиталам и состоит в непосредственной зависимости от германского электрического треста», во-вторых, имеет особо важное значение в системе военного производства...
Весьма характерно, что военные, на словах ратовавшие за решительную борьбу с «германизмом» в экономике, на деле, узнав о планах ликвидации электротехнических обществ, первыми бросились спасать их…
В итоге полному осуществлению планов царизма ликвидировать «германизм» в торгово-промышленной сфере так и не суждено было сбыться. Между тем Особый комитет по борьбе с немецким засильем еще осенью 1916 г. объявил, что ему удалось «путем неуклонного применения действующих узаконений» добиться «почти полного очищения» русской торговли и промышленности от «засилья немечества». Каково же было реальное положение дел? По подсчетам В. С. Дякина, участие германского или австрийского капитала было обнаружено или заподозрено в 611 акционерных обществах, а решение о ликвидации было принято, по его же исчислениям, в отношении 96. При учете того, что к 1915 г. в России было выявлено 2941 частное предприятие, частично или полностью принадлежавшее германским или австрийским подданным, результаты борьбы с «германизмом» в области торговли и промышленности следует оценить как более чем скромные. Российские правящие круги, бичевавшие «воинствующий германизм» как главного виновника развала экономики страны в военные годы и ратовавшие на словах за решительную и бескомпромиссную борьбу с ним, на практике действовали с оглядкой на реальное положение дел и вынуждены были не только значительно умерить свои первоначальные замыслы, но и во многих случаях вовсе отказаться от них.
Развернувшаяся с началом Первой мировой войны в России «шпионская кампания» в самых различных ее формах не была сугубо Российским феноменом. «Эпидемия стихийной шпиономании» охватила все воюющие страны. Среди населения Германии, например, с самого начала войны стали распространяться самые невероятные слухи, наподобие того, что по стране разъезжают вражеские автомобили, полные золота, предназначенного шпионам и диверсантам. В результате начавшейся охоты на одиночные легковые автомобили было убито несколько находившихся в них правительственных чиновников. Подобная картина наблюдалась и в Австро-Венгрии, но австрийские и германские власти приняли решительные меры по пресечению слухов, способных повлиять на моральное состояние армии и обстановку в тылу, и они пошли на спад.
Иначе обстояло дело в России, правящие круги которой увидели в широко развернувшейся кампании против «германизма» спасительное средство в борьбе с внешними и внутренними угрозами империи. В условиях сильно угасшего патриотизма первых дней войны и обострившейся социально-экономической обстановки в стране царские власти сделали ставку на антинемецкую пропаганду и поощрение шпиономании. Командные верхи, в свою очередь, пытались свалить вину за неудачи на фронте на «германских шпионов», которых стали искать среди своих офицеров и даже в высших эшелонах власти. Яркий тому пример — состоявшиеся в 1915 г. судебные процессы над полковником С. Н. Мясоедовым и военным министром В. А. Сухомлиновым. Показателен сам факт, с которого началось дело об измене Мясоедова, еще до войны обвиненного в шпионаже и затем оправданного. В декабре 1914 г. в Петроград из Швеции вернулся подпоручик 23-го Низовского полка Я. П. Колаковский, который для того, чтобы выбраться из немецкого плена, предложил свои услуги в качестве шпиона. Вернувшись в Россию, Колаковский явился с повинной и дал подробные показания по поводу полученного им задания. Он рассказал, что ему было поручено взорвать мост через Вислу за 200 тыс. руб., убить верховного главнокомандующего Николая Николаевича за 1 млн руб. и убедить коменданта крепости Новогеоргиевск сдать ее тоже за 1 млн руб. На третьем допросе Колаковский «вспомнил», что отправивший его в Россию с заданием сотрудник немецкой разведки лейтенант Бауэрмейстер советовал ему обратиться в Петрограде к отставному жандармскому полковнику Мясоедову, у которого он мог бы получить много ценных сведений для немцев. На следующем допросе Колаковский заявил, что «особо германцами было подчеркнуто, что германский Генеральный штаб уже более 5 лет пользуется шпионскими услугами бывшего жандармского полковника и адъютанта военного министра Мясоедова». «В этом рассказе, — комментировал впоследствии начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачев, — весьма странным являлось то обстоятельство, что, отправляя его в Россию с такими целями, немцы не дали ему ни явок, ни пароля, словом ничего такого, что могло бы для Мясоедова, если бы он был действительно шпион, служить удостоверением, что Колаковский — действительно лицо, посланное германским Генеральным штабом». По свидетельству Глобачева, Главный штаб поначалу не придал серьезного значения этим показаниям и никаких распоряжений на этот счет не поступило. «Между тем Колаковский стал трубить по всему Петрограду о важности своих разоблачений и что со стороны военных властей никаких мер не принимается, — вспоминал Глобачев. — Слухи об этом деле дошли до бывшего в то время товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского, который приказал мне разыскать Колаковского и подробно его допросить. На допросе Колаковский ничего нового не показал, и сущность его рассказа была повтореньем того, о чем он заявлял первый раз в Главном штабе. Протокол допроса Колаковского был отправлен Охранным отделением в контрразведывательное отделение Главного штаба по принадлежности, и с этого, собственно говоря, момента и началось дело Мясоедова, о котором уже знал чуть ли ни весь Петроград, комментируя его на всевозможные лады. Главным штабом дело было передано на фронт, Мясоедов был арестован и началось следствие, длившееся довольно долго. Единственным материалом, собранным следствием по этому делу, была переписка с лицами, участвовавшими с Мясоедовым в торговых делах довоенного времени, его отношения к ген. Сухомлинову и к дамам, бывшим с ним в переписке... Все они также были арестованы, и им инкриминировалась связь с полковником Мясоедовым и получение от него некоторых предметов из военной добычи, взятой в Восточной Пруссии путем мародерства. Таким образом, следствие не добыло материала, уличающего Мясоедова в военном шпионстве, и оставалось одно лишь голословное заявление Колаковского, но общественное мнение было до того возбуждено этим делом, что ничего не оставалось другого, как предать Мясоедова военному суду…
Известный историк К. Ф. Шацилло, проводивший впоследствии уже историческое расследование этого «дела», в своем резюме пишет: «Итак, ничем не подтвержденным и явно сомнительным показаниям Колаковского поверили сразу же и безоговорочно. Особенно охотно с ними согласился верховный главнокомандующий Николай Николаевич. Человеку очень экспансивному было очень лестно, что за его голову немцы обещали 1 млн рублей». На самом деле при обыске квартиры Мясоедова ничего подтверждающего обвинения в шпионаже обнаружено не было; бесспорных фактов, уличавших Мясоедова в шпионаже, не было выявлено и в ходе следствия. Тем не менее, по делу Мясоедова было арестовано 19 его близких и дальних знакомых. Арестовали и обвинили в шпионаже даже его жену. В марте 1915 г. над Мясоедовым состоялся суд, который приговорил его к смертной казни через повешение. Предъявленные ему обвинения были бездоказательны и одно нелепее другого… Интересно, что позднее руководитель кайзеровской разведки Вальтер Николаи показал, что он не верит утверждениям, будто было доказано сотрудничество Мясоедова с германской разведкой. Тем не менее, слухи о том, что сведения о предательстве Мясоедова получены из вражеских источников, имели тогда широкое хождение…
Затем пришла очередь военного министра В. А. Сухомлинова, которого связали с казненным «германским шпионом» Мясоедовым и приговорили к пожизненной каторге. Его сделали главным виновником тяжелых поражений русской армии в Восточной Пруссии, отступления весной 1916 г. из Галиции, прорыва фронта в Польше. Общественное мнение, настроенное с начала войны на борьбу с «немецким влиянием» и всем «германизмом», было удовлетворено хотя бы на время. Удовлетворен был и верховный главнокомандующий Николай Николаевич, давно ненавидевший Сухомлинова, который в свое время приложил немалые усилия, чтобы ликвидировать возглавляемый Николаем Николаевичем государственный Совет обороны. Осуждение Сухомлинова, по справедливому суждению современных исследователей, нанесло «страшный удар по авторитету армейского командования». Министр иностранных дел Англии лорд Грей в беседе с заместителем председателя Государственной думы А. Д. Протопоповым заметил по этому поводу: «Ну и храброе у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра». После осуждения военного министра в измене и связях с вражеской разведкой можно было обвинить без всяких оснований кого угодно, даже руководителей контрразведки Северо-Западного и Северного фронтов Н. С. Батюшина и М. Д. Бонч-Бруевича.
Увы, очень скоро выяснилось, что дело было не в «продажном» военном министре и его подчиненных, а в гораздо более глубоких причинах. А. А. Поливанов, назначенный военным министром вместо В. А. Сухомлинова, на секретных заседаниях Совета министров в августе 1915 г. признавал: «На театре военных действий беспросветно. Отступление не прекращается... Вся армия постепенно продвигается вглубь страны, и линия фронта меняется чуть ли не каждый час. Деморализация, сдача в плен, дезертирство принимают грандиозные размеры... По-прежнему ничего отрадного, бодрящего. Сплошная картина разгрома и растерянности. Уповаю на пространства непроходимые, на грязь непролазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя святой Руси».
Тем не менее, командующие фронтами и армиями по-прежнему были склонны винить в своих неудачах вражескую агентуру, борьбу с которой они считали первоочередной задачей… Руководитель разведки Макс Ронге не без оснований писал: «Чем хуже было положение русских на фронте, тем чаще и громче раздавался в армии крик: “предательство!”». На могучей волне шпиономании ведомство не встречало препятствий в Государственной думе на получение все возраставших кредитов на борьбу со шпионажем и контршпионажем, а контрразведка все больше становилась органом политического сыска... Указывая на факт «широчайшей политической слежки» в армии в этот период, А. Ф. Керенский писал: «Все офицеры были обязаны участвовать в работе особых политических отделов, шпионивших в войсках и среди народа. В ряды солдат и матросов внедрялись агенты полиции и провокаторы. Армейское командование должно было следить и доносить на своих подчиненных». По признанию жандармского генерала П. Г. Курлова, «ужас состоял в том, что контрразведывательные отделения далеко вышли за пределы специальности, произвольно включив в круг своих обязанностей борьбу со спекуляцией, дороговизной, политической пропагандой и даже рабочим движением»…
«К концу 1916-го года предчувствие надвигающейся катастрофы сделалось почти всеобщим, — вспоминал профессор Петербургского политехнического института М. В. Бернацкий. — Различное настроение в разных группах создавалось этим предчувствием. Разложившийся старый порядок, несомненно, заражал миазмами атмосферу общественной жизни, порождая апатию и психологию отчаяния; с другой стороны, будил негодование и заставлял приветствовать всякую перемену, лишь бы рассеялся невыносимый моральный аспект…».





Как Финляндия нападала на Россию и уничтожала ее мирное население. Часть I

Автор - Владимир Тулин.

Скоро исполняется 100 лет со дня окончания советско-финской войны, которая стала первой из четырех войн между нашими странами в 1918–1944 годах. Самый кровавый момент ее истории — Выборгская резня — полная ликвидация русского населения этого города, но военными преступлениями финская армия отметилась во всех войнах, которые велись на советской территории, то есть в трех из четырех.
За 15 минут до наступления 1918 года большевистское правительство во главе с Владимиром Лениным признало независимость Финляндии. На следующий день генерал-лейтенант Карл Густав Маннергейм подал рапорт об увольнении из русской армии, в котором он также попросил главу Совета народных комиссаров Владимира Ленина назначить ему пенсию. В феврале большевики выдали ему выплату в размере 3761 рубль, но Маннергейм к тому времени стал главнокомандующим финской армией и вместе со всей своей страной стал «благодарить» Ленина и большевиков за подаренную 54 дня назад свободу.
[Читать далее]
23 февраля 1918 года на станции Антреа (сейчас — город Каменногорск) он произнес речь, вошедшую в историю Финляндии как «Клятва меча». Он провозгласил:
«Нам не нужна в качестве подарка-милости та земля, которая уже по кровным узам принадлежит нам. Я клянусь от имени той финской крестьянской армии, чьим главнокомандующим я имею честь быть, что не вложу свой меч в ножны, прежде чем законный порядок не воцарится в стране, прежде чем все укрепления не окажутся в наших руках, прежде чем последний вояка и хулиган Ленин не будет изгнан как из Финляндии, так и из Восточной Карелии. Веря в правоту нашего благородного дела, полагаясь на храбрость наших людей и самопожертвование наших женщин, мы создадим сильную, великую Финляндию».
Как видите, финскому руководителю мало Финляндии и он претендует уже на Карелию (финны называли ее Восточной, так как в составе Финляндии тоже был регион Карелия). И это при том, что в этот момент в Финляндии шла собственная ожесточенная гражданская война. Основу армии белых финнов, которой командовал Маннергейм, составлял шюцкор (в переводе означает «охранные отряды»). Интересно, что сокращение СС в переводе с немецкого означает то же самое. Шюцкор также был признан преступной организацией. По требованию СССР и Великобритании он был распущен в 1944 году. Армия Маннергейма сама себя называла Valkokaarti — Белая гвардия. Возможно, что русские белогвардейцы именно у финнов позаимствовали это название, так как гражданская война в России началась примерно тогда, когда она закончилась в Финляндии победой белых.
25 февраля 1918 года в Германию прибыли бойцы 27 Королевского Прусского егерского батальона, сформированного из финских добровольцев, уехавших из страны, чтобы сражаться против России во время Первой мировой войны. Они приняли активное участие в разгроме финских красногвардейцев и составили основу офицерского корпуса финской армии. Прибыло на помощь Маннергейму и множество добровольцев из Швеции, часть из них образовала так называемую «Черную бригаду».
27 февраля руководство Финляндии направило обращение к немецкому кайзеру Вильгельму II, в котором сообщило, что считает свою страну союзницей Германской империи, в связи с этим просит включить в готовившийся мирный договор с Союзом пункт о присоединении к Финляндии Карелии и Кольского полуострова. Немецкое руководство оставило это обращение без внимания. В подписанном 3 марта 1918 года в Брест-Литовске договоре было лишь условие вывода бывших войск русской армии из Финляндии. Кроме того, в страну прибыли немецкие войска, освободили от красных финнов Хельсинки и провели там 14 апреля военный парад.                                 
Финны свой военный парад в Хельсинки в честь победы в гражданской войне провели 16 мая, но еще не дожидаясь окончания гражданской войны, они начали захват Карелии. Уже 15 марта Маннергейм подписал приказ о переходе границы РСФСР в этом районе тремя финскими группами вторжения под предлогом преследования отступающих финских красногвардейцев, а 18 марта на захваченной территории в селе Ухта (сейчас — Калевала) собрался марионеточный «Временный комитет по Восточной Карелии», который провозгласил выход Карелии из России. Новое «государство» сразу же признала Финляндия и выделила ему займ в восемь миллионов финских марок. Именно финское вторжение в Карелию привело к военной интервенции в Мурманск и Архангельск войск Франции, Британии и США под предлогом защиты находящихся там военных грузов.
При этом воевали они с русскими не только в Карелии, но и в самой Финляндии. 6 апреля, после захвата белыми финнами города Тампере, там было расстреляно около 200 русских, хотя подавляющее большинство из них никакого участия в гражданской войне не принимало, а расстрелянные царские офицеры даже сочувствовали и помогали белым. Точно такая же трагедия, но со значительно большим числом жертв, повторилась через 23 дня в Выборге, который вошел в состав России в 1710 году, но был подарен императором Александром I в 1811 году Великому княжеству Финляндскому, которое тогда входило в состав Российской империи.
Военное преступление, вошедшее в историю под названием «Выборгская резня», было ничем не спровоцировано, так как город достался белофиннам без боя. Уцелевший русский житель Выборга Катонский свидетельствовал, что 29 апреля «около шести часов утра белые ворвались в город со стороны Коликомяки с криками «Бей русских!» То есть решение об этнической чистке было принято заранее. Финские солдаты разбежались по домам и начали выявлять русских. Всех заставляли считать по-фински, а если человек этого не смог сделать или считал с акцентом, то его арестовывали и вели к одному из трех мест массовых расстрелов. Они так старались, что вместе с русскими арестовали, а потом расстреляли как минимум 37 других иностранцев, в том числе 23 поляка, четыре украинца и три эстонца.
Финны потом объясняли, что не занимались геноцидом, а просто выполняли приказ Маннергейма от 11 февраля 1918 года, по которому все попавшие в плен русские, служившие в финской Красной армии, подлежат немедленному расстрелу. Но целый ряд фактов опровергает это утверждение. Так, среди погибших было 23 подростка, в том числе 12-летний Сергей Богданов и 13-летний Александр Чубиков. А вот как описывает Импи Лемпинен смерть 14-летнего Николая Гаврилова:
«Я попал в группу, где шепотом говорили по-русски. Там был и мой знакомый 14-летний мальчик, говоривший по-русски, который родился в Выборге. К группе устремился один изверг с веткой лапника на шапке (лапник — эмблема шюцкора. — Прим. ФАН) и прокричал: «Разве вы не знаете, всех русских убивают! Тогда этот молодой мальчик обнажил грудь и прокричал: «Здесь есть один русский, стреляйте». Изверг достал оружие и выстрелил, погибший мальчик был отважным русским».
Были расстреляны два кадета 13 и 15 лет — братья Вольдемар и Николай Булацель, которые бежали от большевиков из Петрограда и скрывались от красных в Выборге. Среди расстрелянных как минимум четыре женщины: Мария Иванова, Ольга Макеева, Антонина Михайлова и Александра Афанасьева. Немец Фриц Тикленек не только не помогал красным, но даже провел четверо суток у них под арестом, но это его не спасло.
А вот воспоминания Вилхо Канккунена:
«Когда мы попали в Выборг, нас привели сначала в центральные казармы, где проводили первичный «отсев». Кричали, есть ли русские и пусть они выйдут из строя. Русских было немного, но всех их сразу же повели на расстрел».
Среди жертв резни установлены имена 38 царских офицеров, которые ненавидели красных и радовались приходу белогвардейцев. Капитан Константин Назаров 29 апреля 1918 года надел парадную форму, взял букет цветов и пошел встречать финские войска. Этот день стал последним в его жизни. Более того, были расстреляны даже капитан Василий Михеев и поручик Николай Некрашин, которые укрывали у себя дома шюцкоровцев и таким образом спасли им жизнь, а также дали им оружие.
Бежавший в Петроград Владимир Гридин рассказал газете «Новая жизнь», что он видел в Выборге: «Расстрелы приводили в исполнение самым что ни на есть жестоким образом. Часто одну группу людей расстреливали прямо на глазах другой, а раненых добивали. В основном казни проводили на валах укреплений, между Фридрихсгамскими воротами и во дворе замка. Говорят, что тела закрывали собой валы укреплений. Некоторые из тел были скручены до неузнаваемости, с разбитыми лицами, проломленными черепами и сломанными пальцами. Голова найденного кучера инженерного управления Кучарина была переломлена надвое, висела только на коже, а у банковского комиссара Борисова было рассечено полчерепа. Почти все тела были раздеты и ограблены. Рассказывали, что директор продовольственного магазина Антоновский кричал: «У меня забрали все деньги, 16 тысяч!». В некоторых случаях у казненных отрезали пальцы, чтобы снять кольца».
Эта газета 9 мая 1918 года опубликовала статью «Расстрелы русских граждан в Выборге», в которой сообщала: «Исполнительный Комитет Петроградского Совета получил серию документов о российских гражданах, расстрелянных в Выборге финскими белогвардейцами. Некий Вайсберг, которого допрашивали по поводу расстрелов, рассказал, что 29 апреля в Выборге он был арестован и отведен на железнодорожный вокзал. По дороге на вокзал, его остановил финн, который забрал у него удостоверяющие личность документы и деньги, после чего Вайсберга с провожающим отправили домой.
На следующий день после получения им разрешения на передвижение очевидец встречал на улицах много знакомых, которые сообщили о том, что большое количество русских убили. Отправившись с сестрой офицера на опознание ее брата, свидетель увидел в сарае около двух сотен тел, большей частью офицеров и учащихся реальной школы. Кроме того, много тел погибших было собрано в комнате для задержания у Фридрихсгамских ворот и на Папуле. Согласно отзыву свидетеля, тел было всего около 500. По словам того же свидетеля, жена погибшего подполковника говорила, что видела, как убитых ставили в ряды и расстреливали из пулеметов.
Сбежавший из Выборга 7 мая И. А.Нилов подтвердил, что насилие над русскими началось в Выборге. Убивали мужчин, женщин, детей. На его глазах убили двух школьников 14 и 15 лет. Многих русских офицеров и военных расстреляли. Свидетель видел, как перед расстрелом истязали бывшего солдата, отрезав ему уши и нос. Когда батальон Вааса вошел в город 28 апреля, он начал совершать обходы частных квартир. Этот свидетель говорит, что в Выборге распространились слухи о том, что перевозившее получивших травмы русских судно было затоплено белыми по дороге в Кронштадт. По словам свидетеля, всего погибло около 600 человек. Согласно другим свидетелям, на территории Терийоки (сейчас — Зеленогорск) и Оллила также были проведены соответствующие казни».
Интересно, что в этот же день выходящая в Финляндии на шведском языке газета Hufvudstadsbladet тоже признала расстрелы русских в Выборге в статье «Frаn Viborgs belägring» («Об осаде Выборга»): «В связи со взятием Выборга некоторые обвинительные приговоры приводились в исполнение сразу, особенно в отношении русских, и тогда, к сожалению, и, наверное, по ошибке, несколько симпатизировавших русским поляков разделили их участь. Расстрелы проводили рядом с валами Нейтсютниеми. В понедельник и вторник (или 30.4.1918 г. и 1.5.1918 г.) там можно было увидеть тела в подтверждение того, что кровожадным бандитам справедливо отомстили».
Как видите, финская газета лжет про наличие обвинительных приговоров и совсем не сообщает количество жертв. Между тем на сегодняшний день финские историки признают, что было убито минимум 327 человек, чьи имена установлены, также документально доказано наличие по крайней мере 420 трупов в захоронениях. Однако множество свидетелей уверены в том, что жертв геноцида было значительно больше. Во всяком случае в ноте наркома по внешней политике Георгия Чичерина послу Германии в РСФСР графу Вильгельму фон Мирбаху от 14 мая 1918 года сообщается о расстреле в Выборге 600 русских и предлагается создать совместную комиссию для расследования. Современный финский исследователь Ларс Вестерлунд в своей работе «Мы ждали вас как освободителей, а вы принесли нам смерть» приводит поименный список 863 погибших в Выборге.
Многие очевидцы сообщают, что жертв было бы намного больше, но массовые расстрелы остановило вмешательство британского консула Вольдемара Фриска. Есть и такая статистика: в 1910 году в Выборге жило 5 240 русскоязычных, а в 1920-м — 2 031, и это при том, что в конце 1917 года в город приехало множество беженцев из Петрограда. Не хочу утверждать, что все эти 3200 человек были убиты финнами, но цифры красноречивы. В любом случае Выборгская резня стала самой массовой казнью в истории независимой Финляндии.
Несмотря на шедшую Первую мировую войну, массовое убийство гражданского населения привлекло внимание Европы. В целях успокоить европейцев Маннергейм 12 мая выступил с информационным сообщением «Жертвы взятия Выборга», в котором заявил: «Пресса, особенно русская, распространяет слухи о том, что в связи со взятием города в Выборге убивали невинных людей. Вследствие этих слухов сообщаю, что в некоторых случаях жертвами стали не участвовавшие в сражениях лица и те, которые во время уличных боев, несмотря на явную опасность, находились вне дома. В связи с этими случаями начато серьезное расследование, в ходе которого выяснится, было ли в пылу боя излишне применено насилие. Если это окажется правдой, виновных накажут». Это, разумеется, оказалось только малой частью правды, а вот виновных не наказали — расследование вскоре прекратилось.
Возможно, Маннергейм и не одобрял массового уничтожения русских в Выборге, но почти все командные должности в его армии занимали егеря, которые очень неоднозначно относились к нему, так как он воевал против них в составе русской армии во время Первой мировой войны. Тремя подразделениями, которые вошли в Выборг, тоже командовали егеря, и даже когда там они совершили преступление прямо на глазах Маннергейма — убили классика финской музыки композитора Тойво Куула — он не рискнул привлечь их к ответственности, опасаясь военного переворота и своего отстранения от командования как минимум. Вот как этот случай описывает очевидец егерь Матти Саари: «В мае 1918 года в выборгском отеле Seurahuone на Театральной площади мы праздновали победу над красными. После того, как мы выпили весь алкоголь в отеле, ребята сходили и взломали ближайшую аптеку и принесли оттуда медицинский спирт. С нами был большой патриот Финляндии Тойво Куула, который сильно захмелел и бросил нам в лицо, что его марш шюцкора лучше, чем марш егерей Яна Сибелиуса. В ответ один из наших ударил его кулаком по физиономии. Взбешенный Куула схватил чей-то нож и ударил им обидчика в лицо, а после этого выбежал на Театральную площадь. Обливаясь кровью, егерь вместе с другом бросился за ним и выстрелил в него, он упал. В это время на другой стороне Театральной площади стоял Маннергейм со свитой, но он сделал вид, что ничего не видит и не слышит. Через несколько дней Куула умер в госпитале от огнестрельного ранения».
Хотя финскими войсками в Выборге командовали егери, но непосредственно массовыми расстрелами у Фридрихсгамских ворот командовал майор шведской армии Марти Эгстрем, прибывший в Финляндию в качестве добровольца. В них участвовал боец Партизанского полка Каяни Урхо Калева.
Кекконен. В 1956–1981 годы он был президентом Финляндии, и советские СМИ называли его «большим другом Советского Союза», в 1964 году он был награжден орденом Ленина, а в 1973 году — орденом Дружбы народов. В 1980 году ему присуждена Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами». А вот монумент на месте самого массового расстрела русских жителей Выборга был установлен только в 2013 году. Не забывают о Выборгской резне и в Финляндии. В 2017 году были выпущены юбилейные монеты по 2 евро, посвященные 100-летию независимости Финляндии и на одной из них была изображена сцена расстрела. Правда, после вспыхнувшего скандала выпуск монет был прекращен.
Вдохновленные победой в гражданской войне, финские руководители в день ее окончания — 15 мая 1918 года — официально объявили войну РСФСР. При этом еще до ее объявления 10–12 мая финские войска атаковали район Печенги, но были отброшены сражающимися вместе (уникальный случай!) красноармейцами и английскими моряками эскадры контр-адмирала Теодора Кемпа. Поняв, что своими силами захватить русские земли в Заполярье не получится, Финляндия решила вместе с Германией выбить оттуда войска Антанты, а потом оставить «освобожденные» земли себе. Однако немцам не нравился Маннергейм, которого они считали сторонником Антанты, и по их требованию он 31 мая подал в отставку и уехал в Швецию. Немецкие офицеры начали перевооружать и обучать финскую армию. Англичане, в свою очередь, из бежавших в Россию красных финнов создали Мурманский и Карельский легионы.
Одновременно финские войска расширяли захваченную территорию в Карелии, и 15 октября была захвачена Ребольская волость в Карелии, а в январе 1919 года — соседняя Поросозерская волость. 9 октября 1918 года Финляндия была объявлена королевством, а ее монархом стал муж сестры германского императора Вильгельма II принц гессенский Фридрих Карл. Не вызывает сомнения, что если бы Первая мировая война продлилась бы еще несколько месяцев, то у нее появился бы еще один фронт в Заполярье, а Финляндия официально бы вступила в войну на стороне Германии и ее союзников. Однако ей повезло.
12 декабря 1918 года прогерманское правительство Пера Эвинда Свинхувуда было вынуждено уйти в отставку, и парламент избрал регентом Финляндии Карла Густава Маннергейма. Новый глава страны начал переговоры с представителями Великобритании и предлагал им начать наступление финских войск на Петроград, и требовал взамен 15 миллионов фунтов стерлингов, признание российскими белогвардейцами независимости Финляндии, а Великобританией — принадлежности к ней Карелии и Кольского полуострова и демилитаризации Балтийского моря. Однако белогвардейские лидеры Колчак и Деникин были против участия финнов во взятии Петрограда, и не только из-за необходимости признания их независимости. Они боялись, что Выборгская резня может повториться в Северной столице в значительно больших масштабах. В самой Финляндии большинство населения было против помощи белогвардейцам, так как считало, что возрождение Российской империи приведет в конечном итоге к утрате независимости их страны, в то время как большевики добровольно дали финнам свободу.
Тем не менее Маннергейму удалось договориться с представителями Антанты о совместных действиях против Красной армии. 21 апреля 1919 года при поддержке подразделений из шведских и эстонских добровольцев финские войска начали наступление в Карелии, и в течение нескольких дней захватили Видлицу, Тулоксу и Олонец, и к 29 апреля оказались всего в семи километрах от Петрозаводска. Одновременно с севера в направлении Кондопога-Петрозаводск атаковали англо-канадские войска и русские белогвардейцы. В мае белогвардейская армия Юденича начала наступление из Эстонии на Петроград.
2 мая Совет Обороны РСФСР объявил Петроградскую, Олонецкую и Череповецкую губернии на осадном положении, а 4 мая была объявлена всеобщая мобилизация Северо-Западного региона РСФСР. Весь май и июнь восточнее и севернее Ладожского озера шли упорные бои, в ходе которых малочисленные отряды Красной армии сдержали хорошо обученные, полностью экипированные и отлично вооруженные белофинские войска, обладавшие к тому же значительным численным перевесом.
27 июня Красная армия перешла в наступление и начала разгром Олонецкой группировки финских войск, высадив десант в тыл врага с кораблей Онежской военной флотилии. В результате внезапного удара финны начали панически отступать, бросая оружие. Были захвачены 12 артиллерийских орудий, 30 миномётов и пулемётов, 2000 винтовок, один легковой автомобиль, склады с боеприпасами и продовольствием. 8 июля красноармейцы вышли на южный участок финской границы, но руководители РСФСР запретили ее пересекать.
Разгром финских войск тяжело отразился на политической карьере Маннергейма. 17 июля 1919 года Финляндия была провозглашена республикой, и при избрании президента в парламенте 25 июля 1919 года он получил всего 50 депутатских голосов, в то время как ставший первым президентом Финляндии швед Каарло Юхо Стольберг — 143. В результате будущий маршал снова уехал из страны.
Несмотря на явное поражение, финское руководство отказывалось заключать мирный договор и постоянно перебрасывало свои войска вдоль многокилометровой российско-финской границы, что вынуждало держать здесь крупные силы Красной армии, которые так были нужны на других фронтах гражданской войны. Принуждение Финляндии к миру продолжалось долго. 18 мая 1920 года была освобождена, находившаяся более двух лет под финской оккупацией Ухта, самозванное правительство Карелии бежало в Финляндию, а к середине июля под властью захватчиков оставались только Ребольская и Поросозерская волости. После того, как все союзники Финляндии — страны Антанты, Эстония, Польша — прекратили вооруженную борьбу с РСФСР и были разбиты основные силы русских белогвардейцев, она согласилась наконец на прекращение войны.
14 октября 1920 года в эстонском городе Тарту был подписан мирный договор. При этом по его условиям получалось, что Финляндия страна-победительница, так как к ее территории присоединялся район Печенги, а также западная часть полуострова Рыбачьего и большая часть полуострова Среднего. Финляндия получила выход к Северному Ледовитому океану.
Этот мирный договор Финляндия рассматривала как временную передышку и сразу же начала подготовку к новой войне с Россией. Во время Кронштадтского мятежа она поставляла восставшим продовольствие и медикаменты, перебросила туда группу белоэмигрантов, а после его подавления укрыла на своей территории около 8000 мятежников, из которых начала формировать боевые подразделения. Как известно, в 1921 году в РСФСР случился голод, от которого сильнее всего пострадало Поволжье. В связи с этим был увеличен продовольственный налог, что вызвало определенное недовольство крестьян, в том числе и в Карелии. Этим решила воспользоваться Финляндия, и попытаться присоединить к себе хотя бы северную Карелию. Для начала был организован средств в пользу бедствующих карел, причем собирали не только в Финляндии, но и в Эстонии и Дании. На самом деле собранное продовольствие послужило для снабжения белофиннов во время их вооруженных действий в Карелии, а финансовая помощь оказывалась тем, кто выступал за присоединение Карелии к Финляндии.
Уже в августе 1921 года на север Карелии начали проникать финские офицеры. Связываясь с местными националистами, они начали готовить вооруженное выступление. Этому способствовало то, что после окончания гражданской войны в европейской части России началось сокращение численности Красной армии, а пришедшие на смену молодые бойцы не имели боевого опыта. Вскоре финны установили, что в районе находится всего 700 бойцов Красной армии и пограничников ВЧК, и решили действовать. В октябре 1921 года в деревне Тунгудской был создан марионеточный «Временный Карельский комитет», который возглавил Василий Сидоров, сменивший фамилию на Левонен. В короткие сроки был установлен контроль над 15 селами.
Боевые действия начались 6 ноября 1921 года. Позже на IX Всероссийском съезде Советов делегаты из Карелии рассказали о случившемся: «В Октябрьскую годовщину в Карельском селе Ругоярви близ финляндской границы, местные советские работники устроили вечер в помещении сельской школы. Тут были и местные крестьяне, и учитель школы, и местные коммунисты. Среди них были истинные борцы за свободу карельского народа, которые еще в темные царские времена боролись в подполье против самодержавного режима. Подкравшаяся исподтишка вооруженная шайка окружила дом, ворвавшись в него, захватила 24 человека (10 партийных и 14 беспартийных) и повела их на смертные муки.
Не для всех обреченных дело кончилось простым расстрелом. Некоторых подвергали жесточайшим пыткам, выкручивали несчастным руки, выкалывая глаза, вырезая мягкие части лица. Одного, доведенного пыткой до предсмертных судорог, притащили к проруби и сунули под лед. Палачи продолжали надругательства даже над трупами — расстреливали их разрывными пулями. После этой жестокой и дикой расправы убитые были раздеты и разбросаны по разным местам».
Используя внезапность, были атакованы и захвачены пограничные заставы. После этого из Финляндии хлынул поток финских военных, шюцкоровцев, бывших кронштадтских матросов (батальон Плеханова) и даже уголовников, освобожденных из финских тюрем. Начались массовые зверские убийства коммунистов и комсомольцев вне зависимости от их национальности. На захваченной территории финнами была проведена принудительная мобилизация всего мужского населения от 18 до 40 лет, что доказывает, что это не было народным восстанием, как утверждают финские историки, а вторжением. Были сформированы воинские подразделения. Причем один из полков назывался Архангельским, что свидетельствовало о далеко идущих планах белофиннов. Командовали ими финские офицеры. Так, майор Пааво Талвела, будущий командующий финской Карельской армией во Второй мировой войне, командовал Ребольским батальоном лыжников, а будущий начальник Генерального штаба финской армии в 1941–1944 годы Аксель Хейнрихс — Карельским полком.
Красноармейские части, расположенные в северной Карелии на первом этапе войны, несли потери и вынуждены были отступать на первом этапе войны. Этому, кроме численного перевеса белофиннов и белокарелов из-за внезапности нападения, способствовал еще ряд обстоятельств. Все подразделения противника были на лыжах, тепло одеты и отлично знали местность. Подавляющее число красноармейцев не умело ходить на лыжах, им не хватало теплой одежды, и поэтому обмороженных часто было больше, чем убитых и раненых. Морозы доходили до -40 градусов и часто приходилось воевать по пояс в снегу. От холода из строя выходило оружие и артиллерия, в то время как у противника была специальная смазка и меховые чехлы. Финские войска часто использовали тактику партизанской войны — сразу несколько групп лыжников по 10–15 человек внезапно обстреливали красноармейцев с разных сторон, а потом, не принимая боя, уходили в леса.
14 ноября 1921 года финский лыжный отряд численностью около 100 человек захватил и сжег мост через реку Онда на Мурманской железной дороге и таким образом прервал главную транспортную артерию, связывающую северную Карелию и Кольский полуостров с остальной территорией России, так как в Карелии в 1921 году было всего 17 километров грунтовых дорог. К декабрю 1921 года численность финских войск в Карелии достигла 6500 человек. Финляндия попыталась оказать и дипломатическое давление на РСФСР и 27 ноября подала обращение в Лигу наций с предложением «рассмотреть ненормальное положение, создавшееся в Восточной Карелии», которое поддержала и Эстония. Кроме того, был подан иск на Россию и в Международный суд в Гааге.
Однако торжествовали финны недолго. Уже 6 декабря был построен новый мост через реку Онда, а до его постройки оружие и боеприпасы перевозили через реку на санях и на другом берегу их снова грузили в вагоны. Были переброшены части Красной армии, и их общая численность достигла 26 244 человека. Были присланы даже 17 самолетов, но из-за сильных морозов и метелей, заметавших взлетные полосы, использовать их не удалось. Зато большую помощь оказали три бронепоезда. Со всей России для красноармейцев были собраны лыжи и теплое обмундирование. Командующим войсками Карело-Мурманского района был назначен Александр Седякин, а его начальником оперативного управления —  будущий маршал Федор Толбухин.
Против захватчиков из Финляндии поднималось партизанское движение и в их тылу. На хуторе Ильвясваара организовался отряд красных партизан в 50 человек. К нему присоединились партизаны из Войниц. Почти не имея оружия (оружие добывалось в боях с белофиннами), партизаны окружили деревню Каменное озеро и после трехчасового жестокого боя выбили из нее противника. Ушедшие из занятого белофиннами села Реболы крестьяне организовали партизанский отряд, который напал на белофиннов в деревне Туливаары.
26 декабря войска Советской России начали широкомасштабное наступление в трех сходящихся направлениях. Надежды финнов продержаться до весенней распутицы, когда наступление станет невозможным, не оправдались. Уже 29 декабря было освобождено Поросозеро. 9 января 1922 начался рейд по тылам противника 170 курсантов-финнов из Петроградской интернациональной военной школы во главе с одним из создателем Коммунистической партии Финляндии Тойво Антикайненом. За 11 дней они прошли 920 километров, выдавая себя за подразделение финской армии. За это время, потеряв восемь человек убитыми, они убили и захватили в плен 117 белофиннов, в том числе девять офицеров. Также они участвовали в освобождении Реболы и Кимасозера. После их рейда в финском тылу появились паника и неразбериха, финские подразделения несколько раз открывали огонь по друг другу. 25 января финны были изгнаны из Кестеньги и Кокисальмы, а 5 февраля — из Тихтозеро. Через два дня пало село Ухта, где располагался «Временный Карельский комитет», а его члены повторили судьбу своих предшественников — бежали в Финляндию. 17 февраля последние захватчики отступили в Финляндию.
Потерпела поражение Финляндия и на дипломатическом фронте. 15 января 1922 года Совет Лиги наций отклонил финские претензии, а Международный суд в Гааге решал до 24 июля 1923 года, когда объявил об отказе принять иск Финляндии. Финская агрессия дорого обошлась нашей стране. Правительство РСФСР объявило, что в Финляндию было насильно угнано 8000 человек трудоспособного населения, а финское правительство заявило, что приняло в своей стране 30 тысяч беженцев из России. Советское правительство оказалось более правдивым. Это были вынуждены признать и финны, и когда они в 1998 году в Суомуссалми установили памятник «Памяти воинов-освободителей Беломорской Карелии», то на установленной там табличке было написано: «Бои беломорских карелов за свою независимость происходили 28.10.1921–20.02.1922. Из примерно 3000 бойцов Временного правительства Беломорской Карелии около 500 были финскими добровольцами, в их числе 27 егерей. После подавления попытки превосходящей силой порядка 11 000 беломорских карелов отправились в качестве беженцев в Финляндию. Большинство из них вернулись, однако о 4000 беженцах финляндское государство заботилось вплоть до начала Зимней войны». Даже из этой надписи видно, что большинство карел не хотели иметь дело с финскими «воинами-освободителями».
Потери частей Красной Армии составили 1394 человека — 152 убитых, 512 раненых, 257 обмороженных, 200 пропавших без вести, 273 больных, а вот потери Финляндии неизвестны, так как там до сих пор утверждают, что их страна в войне не участвовала, да и войны никакой не было, а было народное восстание карелов, которое поддержали отдельные финны-добровольцы. Эту ложь газета «Правда» опровергла еще 2 февраля 1922 года, когда опубликовала документы 47 убитых и пленных действующих офицеров финской армии.



Геннадий Соболев о попытках Германии и России заключить сепаратный мир

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".   

Особые усилия Германии были направлены на достижение сепаратного мира с Россией…
Состоявшаяся встреча в Стокгольме в июле 1916 г. неофициального представителя германского МИД банкира Варбурга с товарищем председателя Государственной думы А. Д. Протопоповым и членом Государственного совета Д. В. Олсуфьевым… не прибавила оптимизма германской стороне… Протопопов позднее рассказывал, что Варбург имел официальные полномочия передать государю императору условия сепаратного мира, которые в основном сводились к тому, что «русская территория остается неприкосновенной». Как не без оснований полагают исследователи, Протопопов «несколько приукрасил германские условия мира», поскольку Варбург, со своей стороны, утверждал, что он заявил о необходимости аннексии Германией не только Курляндии, но и Литвы и части Польши. Теперь можно только гадать, что в действительности передал Протопопов Николаю II во время аудиенции 19 июля 1916 г., в заключение которой царь будто бы сказал: «Да, я вижу, враг силен. Я согласен, при нынешнем положении те условия, которые вы передали, для России были бы идеальными условиями. Но разве может Россия заключить сепаратный мир? А как отнеслась бы к этому армия? А Государственная дума?».
[Читать далее]Однако осенью 1916 г., после разгрома австро-германскими войсками Румынии, в результате чего русская армия была вынуждена почти целиком взять на себя румынский фронт, положение России стало более уязвимым. Теперь уже она начинает интенсивный зондаж при посредничестве голландского журналиста барона де Круифа, выступавшего от имени «русского двора». 16 октября 1916 г. он передал в Берлин и Вену, что Россия, понеся в войне большие жертвы во имя союзников, оставляет за собой свободу действий по вопросу о мире. В качестве условий мира выдвигались: нейтрализация проливов, превращение Турецкой Армении в буферное государство, совместный протекторат трех империй над Польшей. Но германское Верховное командование настояло, чтобы эти предложения были отвергнуты. 24 января 1917 г. с русской стороны последовало новое обращение, упрекавшее центральные державы в нежелании идти на уступки и содержавшее угрозу мощного весеннего наступления Антанты на всех фронтах. В начале марта 1917 г. обращение было сделано от имени Николая II, при этом отмечалось, что предыдущее послание было им одобрено. В послании обращалось внимание на то, что «требование массами мира растет с каждым днем» и что его игнорирование может дорого стоить правительствам воюющих сторон. Одновременно в послании выражалась готовность России пойти на серьезные уступки. Однако германская сторона отвергла и эти предложения, полагая, что рост антивоенных настроений и экономических трудностей заставят Россию принять мир на еще более выгодных условиях для Германии.
Таким образом, расширение круга источников, предпринятое исследователями еще в 70-80-е годы прошлого века, позволили по-новому взглянуть на политику царизма по вопросу о сепаратном мире с Германией, определить самые различные факторы и обстоятельства, влиявшие на его позицию в этом вопросе, показать ее эволюцию от однозначно негативного отношения к заключению сепаратного мира в 1915 г. до желания его заключить в конце 1916 г. — начале 1917 г. Известный исследователь В. В. Лебедев полагает, что попытки царского двора и самого царя заключить в последний момент сепаратный мир с Германией потерпели неудачу не только из-за упорного нежелания германского военного руководства пойти навстречу мирной инициативе России, но еще и потому, что, «находясь на краю гибели, сам Николай II то демонстративно отстаивал аннексионистские требования, то грозил совместно с союзниками разгромить из-за германской несговорчивости Турцию, то намеревался заключить сепаратный мир с Болгарией. При этом русский двор в последние недели своего существования все более смягчал свои условия мира. Но и здесь он не пошел настолько далеко, чтобы Германия и ее союзники решились сесть за стол переговоров. Алчность и имперские амбиции, похоже, оказались непреодолимы».