September 21st, 2020

Геннадий Соболев об июльском выступлении. Часть V

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".   
 
Хотя партийная переписка между большевистским руководством в Петрограде и Ганецким в Стокгольме носила вполне реальный и естественный характер (Ганецкий был членом заграничного бюро ЦК большевиков), она вызвала не меньшее подозрение, чем коммерческая. Типичным примером может служить интерпретация следствием телеграммы, посланной из Стокгольма 9 мая 1917 г. за подписью Ганецкого в Петроград в адрес Коллонтай, Козловского и редакции «Правды»: «Стецкевич отобрали Торнео все сделали личный обыск протестуйте требуйте немедленной высылки нам отобранных вещей не получили ни одного письма пусть Володя телеграфирует прислать ли каком размере телеграммы для Правды». Последняя фраза в этой телеграмме толковалась как зашифрованный запрос Ганецкого о размерах немецкой финансовой помощи большевикам, что позволяло следствию «привязать» непосредственно к делу о получении «немецких денег» В. И. Ленина, который якобы лично определял время перевода и размер требуемых сумм. На самом деле, как справедливо полагает С. Ляндрес, слова о «размере телеграмм для Правды» следует понимать как запрос о том, какая из отпущенного заграничному бюро ЦК большевиков сумма может быть потрачена на информационные телеграммы. Дело в том, что члены заграничного бюро Боровский, Радек и Ганецкий выполняли также функции корреспондентов «Правды», снабжая большевистскую печать главными зарубежными новостями, которые пересылались в Петроград по телеграфу либо прямо в редакцию «Правды», либо через Петроградское телеграфное агентство. А это всегда стоило дорого.
Интересно, что в числе подозрительных телеграмм оказалась и адресованная 11 мая 1917 г. редакцией газеты «Политикен» с уплаченным ответом «Ленину главе социалистической партии»: «Политикен радикальная газета Дании просит Вас телеграфировать ваше мнение о предстоящем конгрессе международном социалистическом в Стокгольме и русские условия окончательного мира».
[Читать далее]Как уже отмечалось, Ленин был категорически против проведения этой конференции и свою позицию неоднократно высказывал в печати, о чем, несомненно, было известно и властям. В поле зрения контрразведки попала и написанная Лениным и адресованная заграничному бюро ЦК большевиков телеграмма по поводу демонстрации 18 июня 1917 г.: «В воскресенье манифестация всей революции наши лозунги долой контрреволюцию четвертую Думу Государственный Совет империалистов организующих контрреволюцию вся власть советам да здравствует контроль рабочих над производством вооружение всего народа ни сепаратного мира с Вильгельмом ни тайных договоров с французским и английским правительствами немедленное опубликование советом действительно справедливых условий мира против политики наступления хлеба мира свободы». Текст этой телеграммы был опубликован в период июльских событий в газете «Русская воля» и выдавался за лозунги большевиков в дни июльского выступления.
Большой интерес представляют телеграммы, связанные с визитами Ганецкого в Петроград и опасениями его представителей по поводу возможного ареста их шефа. В одной из них Суменсон срочно сообщала: «юрисконсульт [М. Ю. Козловский] просит ни под каким видом не приезжать ждите письма». В ответ на предыдущие предупреждения Ганецкий отвечал, что «телеграммы Козловского совсем неосновательны». Именно эти предупреждения помогли Ганецкому в результате избежать ареста в Петрограде в июле 1917 г.
Особое внимание следствия привлекало в телеграммах каждое упоминание «Ниа-Банкен», шведского коммерческого банка, через который, как оно предполагало, проходили «немецкие деньги» большевикам в Петрограде. Но телеграммы как раз свидетельствовали об обратном: деньги переводились из Петрограда в «Ниа-Банкен», через который фирма Парвуса-Ганецкого осуществляла свои финансовые операции. В июне 1917 г. Козловский телеграфировал в Стокгольм: «Финансы весьма затруднительны абсолютно невозможно дать в крайнем случае пятьсот как последний раз карандашах громадные убытки оригинал безнадежен пусть Ньюбанкен телеграфирует относительно новых сто тысяч Суменсон...». Последнюю фразу этой телеграммы из-за ее недостаточной определенности можно толковать по-разному, но последовавший через несколько дней ответ из Стокгольма дает ее правильное понимание: «Ниа-Банкен» подтверждал получение 100 тыс. руб. от Суменсон. Разумеется, это не устраивало следствие, которое во что бы то ни стало стремилось отыскать следы «немецких денег». В этом ему по-прежнему активно помогала французская разведка. Получив сведения о том, что Суменсон перевела через Русско-Азиатский банк на счет Фюрстенберга-Ганецкого в «Ниа-Банкен» 300 тыс. руб., военный атташе Франции в Петрограде Лавернь сообщает своему руководству и Временному правительству, что это деньги немецкого происхождения, поскольку Суменсон не может иметь такой суммы, не получив ее из немецких источников. Довод, надо сказать, не очень убедительный, но зато работавший на версию французской разведки и официального обвинения прокурора Петроградской судебной палаты. Более существенные результаты были получены в результате оперативного расследования финансовых поступлений в петроградские банки в последнее время. В письме в военное министерство Франции от 26 июля 1917 г. Лавернь докладывает, что им обнаружено 37 млн руб., поступивших в Россию из шведских, норвежских, датских и финляндских банков в марте—июне 1917 г., причем большая часть — 31 млн из семи крупных банков Стокгольма, в том числе из «Ниа-Банкен» — 3,3 млн. Наиболее крупные финансовые поступления были обнаружены у Азовско-Донского банка — 13 млн руб., у Петроградского международного коммерческого банка — 5 млн, Сибирского банка — 4,4 млн. Именно в этих банках, по предположению Лаверня, надо было искать поступавшие для большевиков «немецкие деньги» и их распределителей в Петрограде.
Особые подозрения в связи с этим вызывал «Ниа-Банкен», который как известно, сотрудничал с фирмой Парвуса—Ганецкого. «Именно торговые книги «Ниа-Банкен» позволили нам обнаружить тайную сделку, которая существовала между Германией и большевиками», — писал позднее военный атташе Франции в Стокгольме Л. Тома. Но если о деталях этой «тайной сделки» он предпочел умолчать (может быть, их просто не удалось установить?), то о «многом другом» он сообщил прямо-таки сенсационные подробности: «Там же мы нашли много другого и, в частности, вещественные доказательства в форме чековых книжек, которые перед революцией марта 1917 г. службы немецкой пропаганды использовали для оказания поддержки борьбы русских прогрессивных партий против царизма, они же обеспечивали субсидиями и некоторых крупных чинов царского правительства, находившихся за границей, с целью склонить их к мысли, что продолжение войны для России гибельно».
На самом деле деятельность «Ниа-Банкен» не была столь уж криминальной и тем более направленной против России, как это может показаться в изложении французского разведчика. Начать с того, что его владелец банкир Олоф Ашберг получил в 1916 г., по его собственному признанию, «задание» русского правительства «добиться займа в США для России» и в качестве представителя Министерства финансов России находился в Нью-Йорке, где вел переговоры по этому поводу с финансовым синдикатом «Нэшнл Сити Банк». В своем интервью «Нью-Йорк Таймс» Ашберг рисовал США самые радужные перспективы в России: «Когда борьба окончится, по всей стране для американского капитала и американской инициативы будет существовать благоприятная обстановка, вследствие пробуждения, вызванного войной. Сейчас в Петрограде много американцев, представляющих фирмы, которые следят за ситуацией, и как только наступит изменение, должна развиться обширнейшая американская торговля с Россией»... К сожалению для историков, шведский банкир так и не раскрыл тайну своих взаимоотношений с фирмой Парвуса-Ганецкого; что же касается переведенных «Ниа-Банкен» 3,3 млн руб., о которых упоминалось выше, то убежденные сторонники версии о прохождении «немецких денег» через этот банк будут крайне огорчены, узнав, что большая часть из них — 2 млн руб. — составляет личный вклад Ашберга в «Заем свободы» Временного правительства, с которым у него также были деловые контакты, впрочем, как и с будущим большевистским правительством.
Итак, если основываться на приведенных выше фактах, а не на домыслах и фантастических толкованиях перехваченной переписки между Стокгольмом и Петроградом, то можно утверждать, что прямых улик в получении большевиками «немецких денег» через торговую фирму Парвуса-Ганецкого не удалось обнаружить ни французской разведке, ни русской контрразведке, ни следственной комиссии. В связи с этим американский историк С. Ляндрес полагает, что «такие хрупкие обвинения могли быть легко опровергнуты самими большевиками, представь они своевременно свои объяснения телеграфных текстов. Но этого не было сделано ни в 1917 г., ни советскими историками позднее. Подобное замалчивание, в свою очередь, послужило поводом, во-первых, для всевозможных кривотолков со стороны политических противников большевиков, и, во-вторых, для ненужных подозрений, догадок и предположений со стороны нескольких поколений исследователей, занимавшихся изучением темы большевистско-немецких связей на Западе».
Нельзя сказать, что большевики в период развязанной против них оголтелой кампании не предпринимали никаких шагов по своей реабилитации. Уклоняясь от публичной полемики, они требовали объективного разбирательства «дела Ганецкого». В частности, М. Ю. Козловский еще 5 июля 1917 г., когда кампания против большевиков только разворачивалась, в телеграмме в Стокгольм предлагал требовать «немедленного образования формальной комиссии для расследования дела и привлечения Заславского к официальному суду». Ленин, который, как уже отмечалось, вступил в полемику с прокурором Петроградской судебной палаты сразу же после публикации постановления по обвинению большевиков, в августе 1917 г. в письме Заграничному бюро ЦК из Гельсингфорса настаивал на том, «чтобы Ганецкий документально опроверг клеветников, издав поскорее финансовый отчет своей торговли и своих дел с Суменсон (что сие за особа? Первый раз услыхал!) и с Козловским (желательно, чтобы отчет был проверен и засвидетельствован подписью шведского нотариуса или шведских, нескольких, социалистов, членов парламента)».
Оказавшись едва ли не главным персонажем обвинения, Ганецкий, то ли от безысходности, то ли от убежденности в своей невиновности, обращается к Парвусу с просьбой помочь опровергнуть возводимые на него обвинения. И Парвус откликнулся, опубликовав в начале августа 1917 г. в своем издательстве в Берлине брошюру «Мой ответ Керенскому и компании». В ней он писал: «Я всегда всеми имеющимися в моем распоряжении средствами поддерживал и буду поддерживать российское социалистическое движение. Скажите вы, безумцы, почему вас беспокоит, давал ли я деньги Ленину? Ни Ленин, ни другие большевики, чьи имена вы называете, никогда не просили и не получали от меня никаких денег ни в виде займа, ни в подарок...». Парвусу, конечно, не поверили ни тогда, ни потом. Но прямых доказательств, что большевики получали именно деньги Парвуса или немецкие деньги через Парвуса, тоже не обнаружено до сих пор.
Показательно, что избранный на VI съезде РСДРП(б) новый состав ЦК также решил вернуться к «делу Ганецкого». На состоявшемся 8 августа 1917 г. заседании узкого состава ЦК… было единогласно принято решение, что «ЦК не назначает Ганецкого своим представителем за границей». В отсутствие Ленина, который один владел полной информацией по этому вопросу, ЦК решил подстраховаться и принял единогласно такое решение. Предложение же Исполкома групп социал-демократии Королевства Польши и Литвы о том, чтобы обвинения, касающиеся характера коммерческой деятельности Ганецкого и его отношения с Парвусом, должны быть рассмотрены комиссией, было принято ЦК с перевесом всего в один голос. Для рассмотрения «дела Ганецкого» ЦК, со своей стороны, создал новую юридическую комиссию… Свое постановление о Ганецком ЦК решил не предавать публичной огласке, и это, быть может, объясняет тот факт, что постановление осталось, вероятно, неизвестным заграничному бюро ЦК или просто невыполненным, и Ганецкий продолжал работать в качестве его члена. Тем не менее внутреннее расследование «дела Ганецкого» продолжалось вплоть до прихода к власти большевиков и окончательно было закрыто только в ноябре 1917 г.
Возвращаясь к итогам деятельности следственной комиссии Временного правительства, следует сказать, что формально она завершила свою работу к концу сентября, и прокурор Петроградской судебной палаты Н. С. Каринский даже объявил о назначении представителей обвинения и защиты на судебный процесс, который должен был состояться в конце октября 1917 г. Однако «дело» против большевиков стало разваливаться задолго до его завершения по целому ряду причин юридического, политического и морально-психологического характера. Как уже было показано, следствие не нашло убедительных аргументов в пользу выдвинутого обвинения прокурора Петроградской судебной палаты, а резко изменившаяся политическая обстановка в конце августа — начале сентября 1917 г. в связи с выступлением генерала JI. Г. Корнилова укрепила позиции большевиков, вынудила А. Ф. Керенского пойти на временный компромисс с ними во имя собственного политического спасения. С конца августа началось освобождение из тюрем под залог…
В этой вынужденной акции Керенского некоторые пристрастные авторы склонны усматривать влияние масонских связей, которыми якобы были «повязаны» многие видные большевики с министрами Временного правительства. При этом они ссылаются на список масонов, опубликованный в 1932 г. Н. Свитковым в его брошюре «Масонство в русской эмиграции». Однако сразу же по выходе этого «источника» видный масон С. А. Соколов свидетельствовал: «Как показывает анализ, список этот составлен по следующему рецепту. Там имеется известное количество подлинных масонских имен, к ним добавлены различные имена эмигрантских деятелей и лиц, не принадлежащих к масонству, и все это сдобрено именами видных большевиков, умерших и живых: Ленина, Янкеля Свердлова, Максима Горького, Зиновьева, Каменева-Розенфельда, Литвинова-Финкельштейна и Троцкого... Мы решительно и категорически заявляем, что все упомянутые большевики к масонству не принадлежат и не принадлежали. В этом смысле есть только одно исключение, относящееся к довоенному прошлому и при том не русскому масонству: Троцкий был некогда, в течение нескольких месяцев, рядовым членом одной из французских лож, откуда согласно Уставу был механически исключен за переездом в другую страну и за неуплату обязательных сборов». Остается только добавить, что автором списка масонов и брошюры, опубликованной под псевдонимом Свиткова, был полковник белой армии Н. Ф. Степанов, сотрудничавший позднее с гестапо. Так что «масонский след» в данном случае вряд ли приведет к раскрытию тайны несостоявшегося суда над большевиками. Условия диктовала жестокая политическая реальность 1917 г., когда обвиняемые очень скоро могли стать обвинителями и наоборот. Скорее, был прав С. П. Мельгунов, когда писал, что не столько по соображениям беспристрастия и глубочайшего объективизма, сколько по мотивам революционной тактики ликвидировалось дело о «государственной измене» большевиков: после корниловского мятежа они получили окончательную амнистию».





Геннадий Соболев о германских деньгах. Часть XV

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".

…в Петрограде раньше, чем где бы то ни было, появились признаки того, что невозможность разрешить насущные проблемы начинает восприниматься как крах капитализма. Все это создавало благоприятную почву для распространения представлений о том, что только на путях отрицания капиталистического общества может быть найден выход из безнадежного положения. Отсюда и возросшая популярность социалистических лозунгов среди рабочих. Причем им казалось, что социализм должен был заменить капитализм теперь же, немедленно. Вопрос о том, есть ли для «введения социализма» условия и каким будет этот новый строй, как правило, не возникал и объяснялось это не верой рабочих в «светлое будущее», а растущим убеждением, что хуже быть уже не может…
[Читать далее]Экономическое положение рабочих становилось настолько нестерпимым, что рисовавшиеся политическими партиями перспективы начинали вызывать у них раздражение. «Политические организации только играют рабочим классом. Все партии, не исключая и большевиков, завлекают рабочих обещанием царства божия на земле через сотни лет, — говорил на третьей конференции фабзавкомов Петрограда в сентябре 1917 г. председатель механического завода “ОУФ” К. Афиногенов. — Нам нужны не законы, а определенные экономические положения, нам нужно улучшение не через сотни лет, а немедленно. Да здравствует восстание рабов и равенство доходов!». К осени 1917 г. народные массы все более проникаются сознанием того, что «буржуазия ставит себе капиталистические цели, рабочие и крестьяне — трудовые цели».
В октябре 1917 г. издававшийся в Петрограде профсоюзный журнал «Эхо деревообделочника» опубликовал результаты ответов на разосланные в сентябре по предприятиям столицы опросные листы. На главный вопрос «что принесла революция рабочему классу?» почти в половине опросных листов не давалось никакого ответа, в связи с чем в журнале замечалось: «Очевидно, никаких заметных перемен не произошло». Это подтверждали и содержавшиеся в другой половине ответы: «ничего», «нет перемен», «особых перемен нет», «ничего такого не изменилось». Только в одном из 74 полученных опросных листов значилось: «Почувствовали себя свободными гражданами».
Такое отношение рабочих к завоеванной ими же свободе крылось не в их «несознательности», а в жестокой экономической реальности. Только с 15 августа по 8 сентября 1917 г. норма хлебного пайка в столице изменялась три раза и достигла 1/2 фунта в день. Чтобы получить распределяемые по карточкам хлеб, мясо, масло, сахар, яйца, молоко, приходилось выстаивать длинные очереди, ставшие осенью настоящим бедствием для пролетарского населения Петрограда. Из-за расстройства железнодорожного транспорта планы подвоза продовольствия систематически срывались: на 25 октября 1917 г. столица располагала всего 89 вагонами муки. Несмотря на катастрофическое положение, продовольственные органы Временного правительства упорно отказывали рабочим организациям в контроле за прибывающими в город грузами, в результате чего поступавшее к частным лицам продовольствие расходилось по спекулятивным ценам. Фиксированные цены на продовольствие по карточкам осенью возросли в несколько раз по сравнению с весной 1917 г.: если в марте фунт хлеба стоил 7 коп., то в сентябре уже 22 коп., фунт мяса — соответственно 68 и 95 коп. В этих условиях реальная заработная плата рабочих стала стремительно падать. К осени 1917 г., как свидетельствовал В. М. Чернов, «никакая твердая фиксация денежной зарплаты ничего не давала. Неудержимо шла инфляция, стоимость жизни росла, любая ставка зарплаты через неделю-другую оказывалась катастрофически низкой... Со своей стороны предприниматели вопили о ненасытности рабочих. Грозили локаутами и порой пробовали к ним переходить. Им в ответ росли протестующие вопли рабочих о накоплениях во всех отраслях индустрии, военных прибылях. Взаимная ненависть обеих сторон разгоралась и предвещала пожар гражданской войны, который никакими заклятиями никто остановить был бы не в силах».
Но беда в том и состояла, что эти «заклятия» были основным средством решения труднейших экономических проблем. «Продовольственное дело висит на ниточке, я это говорю совершенно определенно, — взывал к Предпарламенту министр продовольствия Временного правительства С. Н. Прокопович. — Эта ниточка в любой момент может порваться, и для того, чтобы она не порвалась, для того, чтобы крестьяне продолжали давать нам хлеб, надобно им сказать: да, они братья рабочих, братья горожан, и гражданская война между отдельными частями Русского государства не должна иметь места».
…главной опорой и надеждой рабочих в их отчаянной борьбе за выживание стали фабрично-заводские комитеты, завоевавшие к осени 1917 г. огромный моральный и политический авторитет. Вот почему настоящую бурю негодования вызвали опубликованные в 20-х числах августа циркуляры министра труда социалиста М. И. Скобелева, лишавшие фабзавкомы права контроля за наймом и увольнением рабочих и служащих и запрещавшие их деятельность в рабочее время и оплату труда их членов. Рабочие Обуховского завода в единогласно принятой ими резолюции заявили: «Мы считаем существование фабрично-заводских комитетов вопросом жизни и смерти рабочего класса. Мы считаем проведение в жизнь циркуляра Скобелева гибелью всех революционных завоеваний рабочего класса. Мы будем бороться всеми средствами и всеми силами, вплоть до всей забастовки, бороться за существование наших фабрично-заводских комитетов».
Принятые в результате давления предпринимательских организаций на Временное правительство скобелевские циркуляры в случае реализации могли значительно усилить возродившийся, как определял потом В. М. Чернов, «боевой буржуазный максимализм, стремящийся снова поднять на фабриках и заводах знамя безусловного суверенитета предпринимателя, питаемый воспоминаниями “доброго старого прошлого”, раздражаемый трудностями настоящего и соблазняемый легкостью тактики локаута — в случае надобности локаута постоянного, с дезертирством капитала за границу и его погружением в стихию международной спекуляции на нуждах и трудностях военного времени». Еще более определенно высказывался по этому поводу в 1917 г. видный экономист, левый меньшевик В. Базаров, считавший, что предприниматели сознательно дезорганизуют производство, чтобы показать «зловредность пролетарской анархии, чтобы вызвать междоусобную войну среди демократии, которая поможет им добиться создания сильной власти, способной штыками смирить строптивость пролетариата и обеспечить предпринимателям возвращение доброго старого времени».
Однако такая политика буржуазии свидетельствовала о ее недальновидности, ибо, содействуя дезорганизации производства, она питала классовый антагонизм, усиливала требования рабочих о переходе власти к Советам и рабочем контроле…
Борьба с корниловщиной способствовала укреплению солидарности рабочих Петрограда с солдатскими массами столичного гарнизона…
Плачевными выглядели попытки заговорщиков привлечь на свою сторону или хотя бы нейтрализовать некоторые части Петроградского гарнизона. По свидетельству полковника Б. А. Энгельгардта, группа офицеров-корниловцев, проникнув в казармы Преображенского, Павловского и Измайловского полков, стремилась посеять среди солдат панику, деморализовать их угрозами расправы за неповиновение. Но, как признавал сам Б. А. Энгельгардт, эти попытки «привить солдатам Петроградского гарнизона микроб нерешительности и нежелания сражаться» потерпели провал. Не оправдался расчет мятежников и на поддержку казачьих и кавалерийских частей. Донские казачьи полки под влиянием большевистской агитации с самого начала корниловской авантюры выступили против нее. Такая позиция казачьих частей не была случайным эпизодом, а отражала возросший уровень политического сознания казаков под воздействием острой классовой борьбы. Не случайно в августе 1917 г. объединенное заседание полковых, сотенных и командных комитетов 1-го, 4-го и 14-го Донских казачьих полков, обсудив вопрос о блоке Войскового Донского казачьего круга с кадетами, заявило, что трудовое казачество не может входить в блок с буржуазными партиями, что целью трудового казачества является защита революции. Не изъявили желания выступить на стороне мятежных сил и другие кавалерийские части столичного гарнизона. В 9-м кавалерийском полку резолюцию о поддержке Корнилова принял только офицерский состав.
Встретившись с непреклонной и организованной волей революционных масс, штаб Петроградского военного округа оказался бессильным существенно влиять на ход событий, хотя окопавшиеся в нем прокорниловски настроенные элементы и пытались саботировать меры по организации отпора мятежникам. 28 августа штаб округа был вынужден направить войска навстречу корниловским частям. Сводные отряды солдат Петроградского гарнизона и вооруженных рабочих образовали надежные заградительные заслоны на юго-западных и южных подступах к Петрограду по линии Петергоф — Красное Село — Царское Село. Солдаты 6-го саперного батальона в короткий срок возвели оборонительные укрепления и заграждения. Практически все крупные пехотные части столичного гарнизона выделили для борьбы с Корниловым сводные отряды, роты и команды, общая численность которых на 29 августа определялась в 12 тыс. человек…
4 сентября уроки корниловщины бурно обсуждались на собрании представителей полковых и батальонных комитетов Петроградского гарнизона. Принятая этим собранием резолюция красноречиво свидетельствовала об отрезвляющем воздействии открытого выступления контрреволюции на те выборные солдатские организации, которые раньше находились под влиянием меньшевиков и эсеров. Отметив, что в период борьбы с корниловщиной «все воинские части гарнизона, несмотря на неблагоприятные условия, в которые они попали, выдержали с честью испытания», собрание одновременно констатировало неудовлетворительный характер организации отпора заговорщикам со стороны Временного правительства, штаба Петроградского военного округа и руководящих органов Советов. Но особенно показательным был тот факт, что солдатские представители отказались от навязанной им ранее оценки июльских событий. В резолюции прямо указывалось, что реакция «воспользовалась событиями 3-5 июля для того, чтобы под видом наказания мнимых бунтовщиков фактическим расформированием воинских частей значительно обессилить революционный Петроградский гарнизон для подготовки успеха контрреволюционного заговора Ставки». Собрание требовало расследования деятельности корниловцев в штабе военного округа, предлагало военному отделу Петроградского Совета принять самые энергичные меры к укреплению боеспособности столичного гарнизона.
Неудача похода генерала Корнилова на Петроград способствовала окончательному разрыву между офицерским составом и солдатской массой, видевшей в своих командирах не только «контрреволюционеров», но и главную помеху на пути к немедленному прекращению войны…
Обострение социальной и политической борьбы в России осенью 1917 г. сопровождалось прогрессирующим разложением русской армии. …об этом красноречиво свидетельствовали новые поражения на фронте, сдача Риги и высадка немецкого десанта на остров Эзель и в район Моонзундских укреплений, несмотря на проявленный героизм матросов Балтийского флота. Если оставаться на почве реальных фактов и опираться на отражающие их документы, то это разложение нельзя списать только на подрывную работу Германии и ее агентов. Как отмечалось в сводке донесений военно-политического отдела Ставки о настроении армии с 14 октября по 30 октября 1917 г., «главными мотивами, определяющими настроение солдатских масс, по-прежнему являются неудержимая жажда мира, стихийное стремление в тыл, желание поскорее прийти к какой-нибудь развязке... Армия представляет собой огромную, усталую, плохо одетую, с трудом прокармливаемую, озлобленную толпу людей, объединенных жаждой мира и всеобщим разочарованием». Этой жаждой мира проникнуты тысячи и тысячи солдатских писем, направлявшихся с фронта в первую очередь в адрес Советов. Если поначалу после Февральской революции в них содержались по преимуществу просьбы «похлопотать насчет мира», то осенью 1917 г. в них звучали грозные предупреждения добиться желанного мира силою оружия. «Одну шайку во главе царя прогнали, сейчас другая, во главе Керенского, засела. Вот вам мысль солдата, — читаем в одном из таких писем. — Скажете, что пишет провокатор. Нет, я ваш друг. Предупреждаю, а там смотрите сами, тогда увидите, все солдатские комитеты уже бессильны. Вы у них отобрали власть за то, что они стояли за солдат, словом, — вы, буржуи, претворились в народников. Хотите страну сделать пустыней. У жен наших забираете хлеб, с плачем его выработанный. Враги вы народа. Вы — предатели России. Предали Россию Англии и Франции». Как видно из этого письма, солдаты имели свои представления о «врагах народа» и «предателях России»…
Разумеется, военные и политические круги Германии, крайне заинтересованные в развитии событий в России по худшему сценарию, помогали, как могли, разложить русскую армию, чтобы таким образом заставить Россию пойти на заключение сепаратного мира...
Если говорить о самом критическом периоде — кануне прихода большевиков к власти — то обращает на себя внимание телеграмма статс-секретаря иностранных дел Кюльмана представителю МИД при Ставке от 29 сентября 1917 г. …Кюльман, опытный дипломат… умел преподнести результаты деятельности своего ведомства. «Военным операциям на Восточном фронте, подготовленным в большом масштабе и выполненным с успехом, сильно помогает интенсивная подрывная деятельность внутри России, организованная Министерством иностранных дел, — искусно связывал он военные успехи армии с тайными операциями своего ведомства. — Мы заинтересованы, в первую очередь, в возможно большем развитии националистических и сепаратистских устремлений и поддержке революционных элементов. Мы занимаемся этим уже довольно долгое время в полном соответствии с указаниями политотдела Генштаба… Наша совместная работа принесла ощутимые плоды. Без нашей постоянной поддержки большевистское движение никогда не смогло бы достигнуть такого размаха и влияния, какое оно сейчас имеет. Все говорит за то, что это движение будет расти и дальше, так же, как и финское и украинское сепаратистские движения».
При анализе этого документа нельзя не обратить внимания на его достаточно общий характер, на отсутствие в служебном документе всякой конкретики и фактуры. Казалось бы, после июльского поражения большевиков произошло столько важных позитивных, в том числе и для германской стороны, событий, что можно было бы записать их и на свой счет, и уж, конечно, высказаться более определенно о перспективах большевистского движения, но для этого надо было определенно владеть детальной информацией. Надо было, по крайней мере, знать, что Ленин, скрываясь в Финляндии, уже направил в Петроград свои письма, в которых ставилась задача взятия власти путем восстания. Кюльман же, как это видно из второй части цитированного выше документа, больше озабочен тем, как помочь «финскому восстанию»… Получается таким образом, что «немецкие покровители» Ленина даже не были осведомлены о том, что собирается предпринять их подопечный в ближайшее время…
Эту явную нестыковку в версии о «германо-большевистском заговоре», осуществленном в октябре 1917 г., ее сторонники «закрывают» так называемыми «документами российской контрразведки», сочиненными на самом деле Ф. Оссендовским. Один из наиболее часто цитируемых «документов» представляет собой «телеграмму», якобы отправленную 12 сентября 1917 г. из Стокгольма в Гельсингфорс некоему господину Фарзену. В ней сообщалось, что «по ордеру Вашего господина Ленина» выданы паспорта и указанная сумма 207000 марок лицам, вызванным в помощь организаторам восстания в Кронштадт, где Ф. Оссендовский еще в июле 1917 г. создал «Пролетарское правительство» во главе с Лениным и Троцким. Для убедительности в этой «телеграмме» указывалось, что выбор названных лиц был одобрен германским посланником в Стокгольме, что должно было подтвердить факт тесного сотрудничества большевиков с Германией в деле организации восстания. Еще более откровенный характер носила «телеграмма», посланная якобы Я. Фюрстенбергом (Ганецким) 21 сентября 1917 г. из Стокгольма «господину Рафаилу Шолану» в Хапаранду, что на границе Швеции и Финляндии. В ней прямо говорилось, что «контора банкирского дома М. Варбург открыла счет для предприятия товарища Троцкого. Адвокат приобрел оружие и организовал перевозку его и доставку денег до Люлео и Варде». Единственное, что здесь требует расшифровки, так это «предприятие товарища Троцкого», которым с легкого пера автора этой «телеграммы» Оссендовского стали называть организацию Октябрьского вооруженного восстания. Но и здесь неувязка: большевики еще не вышли из Предпарламента и их ЦК еще не принял решение об организации вооруженного восстания, а Троцкий уже получил под него деньги и оружие.
Если же основываться на реальных фактах, то большевистскому руководству приходилось экономно распоряжаться каждой тысячей рублей… Но если верить А. А. Арутюнову, ссылающемуся на неправдоподобный рассказ давно умершей старой большевички М. В. Фофановой, большевистское руководство не должно было испытывать никаких финансовых затруднений. Укрывавшая Ленина на своей квартире Фофанова, уверяет Арутюнов, поведала ему перед смертью, что «в субботу, 14 октября, поздно вечером пришел Эйно Рахья. Он притащил с собой дорожный солдатский сундук, до самого верха набитый новенькими десятирублевыми купюрами. На дне сундука лежало множество пачек шведских крон. Эйно передал Владимиру Ильичу письмо и сел на диван... В течение двух или трех дней Эйно по частям унес принесенные им деньги. Оставил, кажется, лишь две пачки Владимиру Ильичу». Мы еще вернемся к сенсационным «рассказам» М. В. Фофановой, а пока зададимся только вопросом: как могла она, не посвященная в большевистские планы, заглянуть в таинственный сундук и разглядеть на его дне под десятирублевыми купюрами «множество пачек шведских крон»? Мог ли Ленин по секрету сообщить ей, что Эйно Рахья оставил ему целых две пачки денег? Здесь надо признать, что Арутюнову очень далеко до искусства петроградского журналиста Ф. Оссендовского, сумевшего околпачить не только дипломатов, политиков и разведчиков, но и некоторых историков.
В связи с утвердившимся в литературе тезисом о немецком финансировании большевистской печати в 1917 г. сложилось расхожее мнение о ее полном преобладании на фронте. Между тем это далеко не факт. По подсчетам современных исследователей, в марте — октябре 1917 г. в России выходило до 170 военных газет, из которых только около 20 были большевистского направления, в то время как эсеро-меньшевистскую линию проводили не менее 100 печатных органов. При этом почему-то никто не задается вопросом — на какие деньги издавалось такое огромное количество газет? Почему они не смогли нейтрализовать большевистскую прессу? По-видимому, «энергичная пропаганда» большевиков объяснялась не только щедрым финансированием, но и чем-то еще, более существенным. В донесении А. Ф. Керенскому с Северного фронта от 30 сентября 1917 г. отмечалось, что «умеренные органы печати считаются буржуазными и контрреволюционными, равно как и читающие их. Большевистские же издания пользуются широкой популярностью». Главнокомандующий Северным фронтом генерал В. А. Черемисов, разрешив в начале октября 1917 г. финансирование из казенных средств газеты «Наш путь», стоявшей на большевистской платформе, комментировал это следующим образом: «Если она и делает ошибки, повторяя большевистские лозунги, то ведь мы знаем, что матросы — самые ярые большевики, а сколько они обнаружили героизма в последних боях. Мы видим, что большевики умеют драться…»…
Причины усилившегося влияния большевистской печати на фронте и в тылу, подчеркнем еще раз, крылись не в ее щедром финансировании из различных подозрительных источников, а в усталости народа от войны. «По контрасту с феноменальным успехом большевистской антивоенной пропаганды, что следует скорее приписать изнуренности народа войной, чем достоинствами самого большевистского учения, — пишет современный американский историк Роберт Уорт, — патриотическая контрпропаганда при всех ее усилиях практически не достигала цели. Буржуазную прессу, где печатались патриотические проповеди, по-прежнему не читали те, кому они были предназначены, тогда как широко распространяемая большевистская “Окопная правда” привлекала на фронте огромное количество читателей».
Знакомясь с российской печатью в 1917 г., можно прийти к заключению, что не одни большевики повинны в моральном разложении русской армии, как это теперь принято считать. Кадетская «Речь» регулярно смаковала на своих страницах шокирующие факты о развале фронта, эсеровская «Воля народа» восторгалась высоким боевым духом немецкой армии и подвигами ее летчиков. Главная же роль в подрывной работе против России принадлежала, конечно, спецслужбам Германии, ее многочисленные агенты, шпионы, диверсанты и провокаторы действовали на фронте и в тылу, и это было широко известно…
Вместо оказания Временному правительству реальной военной и финансовой помощи союзные державы продолжали и осенью 1917 г. использовать метод дипломатического давления на Россию. В конце сентября 1917 г., сразу же после образования третьего и, как скоро выяснится, последнего коалиционного правительства, послы Великобритании, Франции и Италии выступили с совместной вербальной нотой Временному правительству. «Сэр Джордж (Бьюкенен. — Г. С.), охваченный небывалым для себя волнением, — вспоминал А. Ф. Керенский, — зачитал мне ноту от имени трех держав, где союзники угрожали прекратить военную помощь русскому фронту, если Временное правительство немедленно не восстановит нормальный порядок в стране. Грозить официальным разрывом военного и союзнического сотрудничества правительству, которое, рискуя всем своим авторитетом, боролось с опасными для союзников тенденциями!».