September 22nd, 2020

Геннадий Соболев о германских деньгах. Часть XVI: Брестский мир (начало)

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".

И это вся правда о «большевистском перевороте»? — может спросить читатель, знакомый с современной исторической публицистикой и «новаторской» литературой последнего времени. Почему нет даже упоминания о тех миллионах, которые были получены большевиками от Германии накануне восстания? Куда делся транспорт с немецкими пушками и винтовками, которыми были вооружены матросы Балтийского флота в дни захвата власти в Петрограде? Где немецкие офицеры, руководившие восстанием? Куда исчезло организованное 25 октября 1917 г. прямо в Смольном «Разведывательное отделение Генерального штаба Германии»? И т. д. Все эти вопросы восходят к исторической мифологии, основанной на так называемых «Документах Сиссона», которые, несмотря на убедительные доказательства их подложности, по-прежнему служат источником вдохновения для тех, кто убежден в том, что большевики были продажными марионетками в руках Германии. Впрочем, лавры талантливого мистификатора Ф. Оссендовского, подлинного автора «Документов Сиссона», вдохновляют «историков-новаторов» на создание новых источников в пользу существования германо-большевистского заговора в октябре 1917 г. Так, А. Арутюнов обогатил документальную базу так называемыми «рассказами» М. В. Фофановой... …«рассказ» Фофановой о встрече Ленина с двумя немецкими офицерами на его квартире 15 октября 1917 г. не выдерживает критики. Во-первых, русские фамилии немецких разведчиков — Рубаков и Егоров, — которые якобы сообщил Ленин Фофановой, на самом деле были придуманы автором «Документов Сиссона»: он «ввез» их вместе с Лениным в «запломбированном вагоне» для того, чтобы помочь большевикам организовать заговор против Временного правительства, и Арутюнову осталось только «заставить» Фофанову вспомнить эти фамилии и пояснить от себя, что эти «два товарища» в действительности «являлись майорами разведывательного отдела германского Генштаба». Во-вторых, Ленин, будучи в высшей степени осторожным и осмотрительным конспиратором, не мог посвящать в секреты человека, исполнявшего всего лишь его технические поручения (купить газеты, передать газеты и т. п.). Наконец, сама Фофанова в своих воспоминаниях, опубликованных в 1971 г., когда (по совпадению?) с ней познакомился Арутюнов, жаловалась на «провалы в памяти» и одновременно свидетельствовала: «В течение пребывания Владимира Ильича в конспиративной квартире никто не бывал здесь, кроме Надежды Константиновны, Марии Ильиничны и Э. Рахья. Никаких совещаний или встреч Ленина с руководящими деятелями партии здесь не происходило. Для этого он уходил в другие, заранее подготовленные места».
[Читать далее]Итак, опубликованные Арутюновым новые сведения о «германских сообщниках» Ленина по захвату власти в октябре 1917 г. носят сомнительный характер, зато органически дополняют «Документы Сиссона», в подлинность которых свято верит Арутюнов. К сожалению, и другие вслед за Арутюновым могут поверить в подлинность «документа», якобы переданного 25 октября из германского Генерального штаба «Правительству Народных Комиссаров». Последнее уведомлялось, что в Петроград направляются офицеры для организации «Разведочного отделения» германского Генштаба. «Разведочное отделение, — говорилось далее в этом документе, — согласно договору с гг. Лениным, Троцким и Зиновьевым, будет иметь наблюдение за иностранными миссиями и военными делегациями и за контрреволюционным движением. А также будет выполнять разведывательную работу на внутренних фронтах, для чего в различные города будут командированы агенты». Вот из какого источника появились германские офицеры в Смольном, став там полными хозяевами положения! Оставляя в стороне вопрос о том, почему германский Генеральный штаб пользуется в своем делопроизводстве старым стилем, нельзя не обратить внимания на другой, более существенный «прокол»: 25 октября 1917 г. «Правительства Народных Комиссаров» еще не существовало, а Ленин с Троцким, находясь в Смольном в ожидании взятия Зимнего дворца и ареста Временного правительства вечером 25 октября, еще обсуждали, как назвать новую власть. А в Берлине, оказывается, уже знали, а может быть и даже подсказали, как отличить от Временного правительства будущее Временное рабоче-крестьянское правительство, созданное в ночь на 26 октября на Втором Всероссийском съезде Советов.
Таким образом, подлинных фактов о существовании «германо-большевистского заговора» в октябре 1917 г. пока не обнаружено. Показательно, что даже Д. А. Волкогонову, имевшему в отличие от других историков свободный доступ во все секретные и особые архивы, выявить реальный «германский след» в организации «большевистского заговора» не удалось… Не подтверждается пока документально также и давняя версия о том, что на организацию вооруженного восстания большевики получили сотни миллионов немецких марок, на которые, в частности, было закуплено оружие в Германии. В действительности принимавшие участие в штурме Зимнего дворца солдаты, матросы, красногвардейцы были вооружены все-таки не немецкими, а мосинскими с Сестрорецкого оружейного завода винтовками.

С получением первых же известий о победе большевиков в Петрограде правительственные и дипломатические круги Германии незамедлительно высказали готовность оказать финансовую помощь новой власти в России. И эта реакция была естественной и предсказуемой: ведь чтобы заключить сепаратный мир с большевистским правительством, ему необходимо было помочь удержаться у власти. 8 ноября 1917 г. возглавлявший русскую секцию в германском посольстве в Стокгольме Курт Рицлер направил в Берлин телеграмму: «Вышлите, пожалуйста, 2 млн из военного займа на условленные расходы». Телеграмма была адресована советнику политического отдела МИД Германии Диего фон Бергену, ведавшему организацией подрывной деятельности в России. 9 ноября 1917 г. статс-секретарь иностранных дел Рихард фон Кюльман запросил у Министерства финансов 15 млн марок «на политическую пропаганду в России». Буквально на следующий день было получено согласие министра финансов полностью удовлетворить этот запрос, и заместитель статс-секретаря Бусше тотчас же телеграфировал германскому посланнику в Стокгольме Люциусу: «Половина требуемой суммы будет взята в воскресенье фельдъегерем. Остаток — во вторник. Если нужно, имеются дополнительные суммы. Если необходимо выслать еще военные займы, сообщите, пожалуйста, в мелких или крупных купюрах».
Опубликованные документы МИД Германии, в том числе и самые секретные, свидетельствуя о финансовой поддержке большевистского правительства, вместе с тем не содержат никаких сведений относительно вовлеченности немецкой стороны в события 24-25 октября 1917 г. в Петрограде. 9 ноября 1917 г. представитель МИД Германии при Ставке Верховного Главнокомандования Курт Лерснер информировал свое ведомство о телеграмме генерала Людендорфа, направленной из Ставки командованию Восточного фронта. В ней сообщалось: «Согласно перехваченным радиограммам, в Петрограде разразилась революция, в ходе которой, как полагают, победил Совет рабочих и солдатских депутатов. Совет, по-видимому, старается не допустить уход войск с фронта в Петроград. Тем не менее победа Совета рабочих и солдатских депутатов желательна с нашей точки зрения. Поэтому прошу использовать перехваченные радиосообщения в целях пропаганды этой победы». Как видно из этой телеграммы, фактический главнокомандующий всеми вооруженными силами Германии узнал о «победе Совета» в Петрограде из перехваченных радиограмм, а не от своих агентов, и не пытается к этой победе «примазаться». Показательно, что сторонники версии «германо-большевистского заговора» в октябре 1917 г. старательно обходят молчанием этот важный документ.
Судя по опубликованным документам, в первые дни после победы большевиков не было прямых контактов с ними и у берлинских дипломатов, которые руководствовались советами и сообщениями из Стокгольма. Статс-секретарь иностранных дел Рихард фон Кюльман в телеграмме представителю МИД при ставке 9 ноября 1917 г., ссылаясь на сообщения из Стокгольма, информировал о заявлении большевиков, согласно которому «новое правительство сможет остаться у власти, если оно добьется прекращения огня в ближайшем будущем», и высказывал мнение, что «было бы неблагоразумно с нашей стороны делать предложения о мире»…
Что же касается германской военной верхушки, то она сразу же дала понять, что будет разговаривать на переговорах с большевиками с позиции силы и на языке ультиматума. 1 декабря 1917 г., буквально накануне начала переговоров о заключении перемирия между Германией и Советской Россией, в воскресном выпуске «Фрайе Пресса» было опубликовано интервью с генералами Гинденбургом и Людендорфом... Интервью отличалось откровенным неуважением к партнерам по переговорам…
19 ноября (2 декабря) 1917 г. в Брест-Литовск, где находилась ставка главнокомандующего германским Восточным фронтом, прибыла советская делегация, возглавляемая А. А. Иоффе... Место переговоров было выбрано германской стороной, и это указывало на неравноправное, подчиненное положение советской делегации. С германской стороны переговоры было поручено вести группе военных во главе с генералом М. Гофманом, который накануне получил от генерала Людендорфа жесткие директивы относительно требований к Советам...
На первом заседании 3 декабря Иоффе и Каменев выступили с пространными речами, в которых они изложили большевистские принципы мира. И немецкая сторона сразу же пожалела, что согласилась на предложение советской делегации о полной гласности в освещении переговоров. 4 декабря контр-адмирал В. М. Альфатер от имени советской делегации зачитал «проект перемирия на всех фронтах». Он предлагал заключить всеобщее перемирие на 6 месяцев, запретить переброску войск с Восточного фронта на Западный, эвакуировать немецкие войска с Моонзундского архипелага и др. Практически все эти предложения были отвергнуты германской стороной, и советской делегации пришлось согласиться на заключение перемирия с 10 декабря 1917 г. до 7 января (по нов. ст.) 1918 г... Единственное, чего удалось добиться, — это прервать переговоры на неделю…
…военное преимущество было на стороне Германии, и ее представители не стеснялись об этом открыто говорить. Когда корреспондент газеты «День» спросил в интервью у главы прибывшей в Петроград германской миссии графа Р. Кейзерлинга, собираются ли немцы оккупировать Петроград, тот ответил, что «таких намерений в настоящее время нет, но что подобный акт может стать необходимостью…»…
Учитывая отчаянное положение большевистского правительства внутри самой страны и его зависимость от Германии, немецкая военщина… действовала напролом. Она заставила своих представителей на мирных переговорах в Брест-Литовске фактически дезавуировать заявление об отказе от аннексий и невозможности вывести немецкие войска с оккупированных территорий России в определенный срок. «Русские в отчаянии, собираются уезжать,— записал 27 декабря в своем дневнике О. Чернин. — Они думали, что немцы просто откажутся от оккупированных областей и предоставят их русским... Положение все ухудшается…». Представитель советской делегации в этот день заявил, что «нельзя говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают чуть ли не 18 губерний». 15 (28) декабря советская делегация заявила, что она покидает Брест-Литовск, поскольку до этого она предполагала, что «германцы просто откажутся от всей занятой ими территории или выдадут ее большевикам». И в самом деле было отчего прийти в отчаяние — ведь главная статья предложенных условий мира гласила, что Российское правительство «принимает к сведению заявления, в которых выражена воля народов, населяющих Польшу, Литву, Курляндию и части Эстляндии, Лифляндии, об их стремлениях к полной государственной самостоятельности и выделению из Российской федерации».
Лишенные окончательно иллюзий относительно возможности заключить мир без аннексий и контрибуций, Ленин и его сторонники имели в своем запасе только пропагандистские акции. Петроградское телеграфное агентство распространило в эти дни воззвание к немецким солдатам, в котором их призывали «не подчиняться приказам и сложить оружие». Немецкая сторона расценила это как «грубое и нетерпимое вмешательство» большевиков во внутренние дела Германии и предупредила их представителя в Стокгольме Воровского о последствиях такой политики. 17 (30) декабря на совещание представителей общеармейского съезда по демобилизации армии приехали Ленин, Троцкий и Крыленко и заявили, что положение с заключением мира «почти безнадежно, так как немцы наотрез отказались признать принцип самоопределения народов; поэтому Совет народных комиссаров считает необходимым во что бы то ни стало восстановить боеспособность армии и получить возможность продолжать войну». С целью выяснения этой возможности делегатам совещания была роздана подготовленная Лениным анкета со следующими вопросами: «Возможно ли предполагать, что немцы, в случае разрыва нами немедленно мирных переговоров, при немедленном переходе в наступление их войск, способны нанести решающее поражение нам? Способны ли они взять Петроград? Можно ли опасаться, что известие о срыве мирных переговоров вызовет в армии массовое анархическое настроение и побег с фронта, или можно быть уверенным, что армия будет стойко держать фронт и после такого известия? Способна ли наша армия в боевом отношении противостоять немецкому наступлению, если оно начнется 1-го января? Если нет, то через какой срок могла бы наша армия оказать сопротивление немецкому наступлению? Могла бы наша армия в случае быстрого немецкого наступления отступать в порядке и сохраняя артиллерию и, если да, надолго ли можно было бы при таком условии задержать продвижение немцев вглубь России? Общий вывод: следует ли с точки зрения состояния армии постараться затянуть мирные переговоры или революционно резкий и немедленный срыв мирных переговоров из-за аннексионизма немцев предпочтителен как решительный твердый переход, подготавливающий почву для возможности революционной войны».
Хотя самих материалов опроса не сохранилось, об общей направленности ответов на поставленные в анкете вопросы можно судить по резолюции Совета народных комиссаров, принятой им 18 (31) декабря 1917 г. по докладу Крыленко о положении на фронте и состоянии армии в связи с итогами анкетирования делегатов общеармейского съезда по демобилизации армии. В резолюции предлагались следующие меры: усиленная агитация против захватнической политики немцев, ассигнование добавочных средств на агитацию, перенесение мирных переговоров в Стокгольм, продолжать мирные переговоры и противодействовать их форсированию немцами, принять усиленные меры по укреплению боеспособности армии при сокращении ее состава, а также экстренные меры по обороне Петрограда, пропаганда и агитация за необходимость революционной войны. Что касается оценки итогов анкетирования Лениным, то, по всей видимости, они убедили его окончательно в том, что армия не в состоянии продолжать войну с Германией. Впрочем, для этого можно было и не проводить никакого анкетирования: на все эти вопросы давно ответили солдаты в окопах. Прибывший в Петроград с Северного фронта в конце декабря 1917 г. начальник штаба пехотного корпуса полковник Беловский свидетельствовал, что «никакой армии нет; товарищи спят, едят, играют в карты, ничьих приказов и распоряжений не исполняют; средства связи брошены, телеграфные и телефонные линии свалились, и даже полки не соединены со штабом дивизии; орудия брошены на позициях, заплыли грязью, занесены снегом, тут же валяются снаряды со снятыми колпачками (перелиты в ложки, подстаканники и т. п.). Немцам все это отлично известно, так как они под видом покупок забираются в наш тыл верст на 35-40 от фронта...».
В этих условиях, не имея реальной возможности выбирать, Совнарком телеграфировал 21 декабря 1917 г. (3 января 1918 г.) генералу Гофману, что считает необходимым вести переговоры о мире на нейтральной территории и предлагает их перенести в Стокгольм. Против этого предложения решительно выступил германский император и поручил Кюльману ответить советскому правительству в самой резкой форме, и в то время как немецкие представители уже не исключали, что переговоры будут разорваны, большевистское правительство приняло 4 января решение направить в Брест-Литовск для переговоров делегацию во главе с наркомом иностранных дел Троцким, высказав при этом мнение, что о переносе переговоров на нейтральную территорию стороны сумеют договориться в Брест-Литовске. Эту вынужденную уступку Вильгельм II расценил как желание большевиков спасти лицо. Что же касается назначения главой советской делегации Троцкого, то, как полагает Ю. Фельштинский, «переговоры должны были вести те, кто ничем не был обязан германскому правительству. Более правильной — с точки зрения интересов революции — кандидатуры, чем бывший небольшевик Троцкий, трудно было сыскать: наркоминдел отправился на переговоры, зная, что лично его немцам шантажировать нечем». Сам Троцкий по этому поводу писал: «Ленин предложил мне, после первого перерыва в переговорах, отправиться в Брест-Литовск. …“чтобы затягивать переговоры, нужен затягиватель”, как выразился Ленин».
Впрочем, и «затягиватель» не был безупречен с точки зрения его политических противников: тогда в печати утверждалось, что перед отъездом из Нью-Йорка в Петроград Троцкий получил из германских источников 10 тыс. долл. Однако Ф. Оссендовский, автор «Документов Сиссона», решил «не обижать» наркома иностранных дел и во время переговоров «перевел» ему из «Рейхсбанка» сразу 50 млн руб. золотом. Видимо, для того, чтобы он стал сговорчивее. Но эти миллионы не могли попасть к Троцкому, поскольку они существовали только в воображении талантливого мистификатора.
Возникшие в ходе переговоров острые разногласия, по мнению американского историка Роберта Уорта, стали «неопровержимым доказательством отсутствия согласия и сотрудничества между Германией и большевиками»…
Когда 7 января 1918 г. в Брест-Литовск приехала советская делегация во главе с Троцким, то сразу же выяснилось, что нарком иностранных дел приехал заниматься в первую очередь пропагандой большевистской программы мира. Даже по дороге в Брест-Литовск члены советской делегации распространяли листовки против войны и капиталистов среди немецких солдат, охранявших железнодорожные пути. «К мирным переговорам, писал позднее Троцкий, — мы подходили с надеждой раскачать рабочие массы как Германии и Австро-Венгрии, так и стран Антанты». Все поведение советской делегации и характер начавшихся переговоров не дает серьезных оснований полагать, что сценарий этих переговоров был уже написан и его осталось только сыграть.
По приезде в Брест-Литовск Троцкий сразу же отменил сов-местные обеды, вряд ли уместные, как он считал, если значительная часть города была обнесена колючей проволокой с предупреждением: «Всякий русский, застигнутый здесь, будет убит на месте»... Выступая 10 января на заседании мирной конференции, Троцкий произнес длинную, хорошо продуманную, рассчитанную на всю Европу речь, смысл которой, однако, состоял в том, что он уступил. Глава советской делегации заявил, что принимает германо-австро-венгерский ультиматум и остается в Брест-Литовске, потому что не хочет дать повода сказать, что вина за продолжение войны падает на Россию.
Это заявление одновременно означало и согласие советской делегации на переговоры о сепаратном мире с Германией, поскольку еще накануне глава немецкой делегации фон Кюльман, констатировав, что установленный десятидневный срок для присоединения держав Антанты к мирным переговорам уже прошел, предложил советской делегации подписать сепаратный мир. Троцкий согласился и на участие в переговорах делегации Украины, заявив, что «при полном соблюдении принципиального признания права каждой нации на самоопределение, вплоть до полного отделения», советская делегация «не видит никаких препятствий для участия украинской делегации в мирных переговорах». Троцкий также заявил о признании права на самоопределение Финляндии, Польши, Украины, Армении и прибалтийских народов, а также согласился на образование комиссии для рассмотрения территориальных и политических вопросов, иными словами —на обсуждение аннексий под видом самоопределения народов. Но когда 11 января началось конкретное обсуждение этих вопросов, после пяти часов бесплодной дискуссии Кюльман понял, что Троцкий не собирается заключать мир, а стремится вынести из дискуссий материал для агитации, чтобы «прервать переговоры и обеспечить себе эффективный отход». В связи с этим О. Чернин записал 11 января в своем дневнике: «Сегодня утром Троцкий сделал тактическую ошибку. Он произнес целую речь в весьма повышенном тоне и временами доходил даже до резкостей, заявив, что мы играем в фальшивую игру, что стремимся к аннексиям, прикрывая их мантией права народов на самоопределение. Он говорил, что никогда не согласится на такие претензии и готов скорее уехать, чем продолжать в таком духе».
После того как на следующий день, 12 января Троцкий и Каменев вновь стали настаивать на выводе германских войск из оккупированных районов и отказались дать обязательство не вести революционной пропаганды против Германии, Кюльман телеграфировал конфиденциально канцлеру Гертлингу о том, что не верит более в «желание Троцкого вообще прийти к приемлемому миру». Кюльман не скрывал, что положение Германии «из-за этого становится все менее благоприятным, так как со стороны военных категорически отрицается принятие на себя обязательств по выводу войск даже после заключения всеобщего мира. Это, конечно же, дает Троцкому весьма сильное оружие».
Однако генералу Гофману надоело наблюдать за словесной битвой между Троцким и Кюльманом, и он решил положить ей конец. Как писал потом сам Гофман, «тон Троцкого с каждым днем становился все агрессивнее. Пришел день, когда я указал статс-секретарю иностранных дел Кюльману и графу Чернину, что так мы никогда не сможем достигнуть своей цели, что необходимо вернуть переговоры на практическую почву».
По предложению Гофмана немецкая сторона предложила советской делегации обсудить будущую границу новой России. По плану Гофмана от бывшей Российской империи отходили Польша, Литва, часть Латвии и острова Балтийского моря, принадлежавшие Эстонии, — всего до 170 тыс. кв. км. При этом на указанных территориях предусматривалось нахождение германских оккупационных войск. Троцкий назвал эти предложения скрытой формой аннексии и сразу же связался по прямому проводу с Лениным. Из состоявшегося 3 (16) января 1918 г. разговора явствует, что глава советской делегации, предвидя такое развитие событий на переговорах, заранее направил в Петроград свой план действий, который в этом разговоре Ленин назвал «дискутабельным» и предлагал «отложить несколько его окончательное проведение, приняв последнее решение после специального заседания ЦИК...». Позднее к разговору с Троцким подключился приехавший Сталин, с которым Ленину непременно хотелось посоветоваться, и после совместного обсуждения сложившейся на переговорах ситуации они обратились к Троцкому: «Просьба назначить перерыв и выехать в Питер».
К этому времени Ленин, как обоснованно считает американский историк А. Рабинович, пришел «к выводу, что иного выхода, кроме принятия мира на любых предложенных Германией условиях, у большевиков нет». И теперь вождю большевиков предстояло убедить в этом многих своих соратников, выступавших за революционную войну в поддержку мировой революции. 8 (21) января 1918 г. Ленин выступил на совещании партийных работников с «тезисами по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира». 21 тезис, подготовленный вождем большевистской партии специально к этому совещанию, не смог убедить его участников в необходимости немедленно заключить сепаратный мир с Германией. «Мирные переговоры в Брест-Литовске, — подчеркивалось в одном из главных тезисов, — вполне выяснили в настоящий момент, к 7.1.1918, что у германского правительства... безусловно взяла верх военная партия, которая по сути дела уже поставила России ультиматум (со дня на день следует ждать, необходимо ждать и его формального предъявления)». Позиции большинства партийных работников не поколебали ни суть германского ультиматума — либо дальнейшая война, либо аннексионистский мир — ни размеры контрибуции в 3 млрд руб., и при голосовании за ленинское предложение заключить «сепаратный аннексионистский мир» высказались только 15 человек из 63 участников этого совещания, в то время как за революционную войну голосовали 32 человека. Точка зрения — войну объявить прекращенной, армию демобилизовать, но мира не подписывать — собрала 16 голосов. Из этого видно, что даже вместе Ленин и Троцкий не получили и половины голосов видных партийных работников…
Ленин… оставаясь в меньшинстве даже в Центральном Комитете своей партии, продолжал настойчиво отстаивать идею «сепаратного аннексионистского мира» с Германией, ибо лучше чем кто-либо другой понимал, что с ним связана судьба не только мировой и русской революции, но и самих большевиков. Наиболее полно Ленин аргументировал свою позицию на заседании ЦК большевиков 11 (24) января 1918 г., на котором обсуждался вопрос о заключении мира. В своем выступлении он обосновывал невозможность продолжения войны из-за полного расстройства армии. «Продолжая в таких условиях войну, — говорил он, — мы необыкновенно усилим германский империализм, мир придется все равно заключать, но тогда мир будет худший, так как его будем заключать не мы. Несомненно, мир, который мы вынуждены заключать сейчас, — мир похабный, но если начнется война, то наше правительство будет сметено и мир будет заключен другим правительством»… Так или иначе, но выбор Ленина находился в рамках «дьявольской альтернативы», а примиряющая многих точка зрения Троцкого — прекратить войну, демобилизовать армию, а мир не подписывать — была для него не более чем «интернациональной политической демонстрацией». Эту позицию поддерживали и задиристые молодые оппоненты Ленина во главе с Бухариным, который на этом заседании ЦК говорил:
«...Пусть немцы нас побьют, пусть продвинутся еще на сто верст, мы заинтересованы в том, как это отразится на международном движении...». Но все они не могли соперничать в политической игре с Лениным, который, уловив общее настроение членов ЦК, в последний момент выступил с предложением всячески затягивать подписание мира, и оно было принято всеми против одного, в то время как призыв к революционной войне собрал всего два голоса. За известное предложение Троцкого высказались 9 членов ЦК и 7 против.
Состоявшееся на следующий день, 12 (25) января 1918 г. объединенное заседание ЦК большевиков и левых эсеров большинством голосов постановило предложить на рассмотрение открывшегося Третьего Всероссийского съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов формулу «Войны не вести, мира не подписывать». На самом съезде с докладом «О войне и мире» выступал Троцкий, являвшийся автором этой формулы. После дискуссии съезд одобрил политику Совнаркома, предоставив ему самые широкие полномочия в вопросе о мире.
С этими полномочиями Троцкий сразу же выехал в Брест-Литовск, по пути в который он снова увидел безлюдные окопы и заброшенные позиции русской армии. В течение длительного времени в советской историографии была общепринятой точка зрения, согласно которой возвратившийся в конце января 1918 г. на переговоры Троцкий имел директиву Ленина и советского правительства подписать мир с Германией в случае предъявления ультиматума. Однако в последнее время высказана точка зрения, согласно которой Ленин и Троцкий действительно договорились о том, что мир будет подписан, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления немецких войск. Сравнительный анализ позиции Ленина и Троцкого на протяжении всего периода переговоров о заключении Брест-Литовского мирного договора, как мне представляется, не дает оснований для подобного утверждения. Троцкий на самом деле был склонен считать, что даже в случае предъявления ультиматума немецкое командование не решится немедленно начать наступление. Расхождение взглядов по этому вопросу констатировал не только Ленин, но и сам Троцкий, отмечавший позднее: «Ильич отстранился и не защищал моей позиции, когда она прошла».




Геннадий Соболев о германских деньгах. Часть XVI: Брестский мир (окончание)

Из книги Геннадия Леонтьевича Соболева "Тайный союзник. Русская революция и Германия".

Еще за неделю до возобновления переговоров в Брест-Литовске, на совещании в Берлине 23 января (нов. ст.) 1918 г. Гинденбург заявил, что «если русские будут и в дальнейшем оттягивать, нам надо возобновить военные действия. Это приведет к падению большевистского правительства, а те, которые придут к власти после него, вынуждены будут заключить мир». Убедившись на возобновившихся 30 января переговорах, что советская делегация по-прежнему намерена затягивать время в ожидании революции в Германии и Австро-Венгрии, теперь уже немецкая сторона прервала переговоры, а ее руководители выехали в Берлин, где 5 февраля… было принято решение «достичь мира с Украиной, а затем свести к концу переговоры с Троцким независимо от того, положительным или отрицательным будет результат»... При этом Людендорф сообщил, что «на случай разрыва с Троцким у него есть план быстрой военной акции».
[Читать далее]9 февраля представители Четверного союза объявили о подписании сепаратного договора с Украинской республикой, по которому Центральная Рада признавалась единственным законным правительством Украины, а Германия обязывалась оказать ей военную и политическую помощь. По секретному договору Украина должна была поставить остро нуждавшимся в продовольствии Германии и Австро-Венгрии до 1 млн тонн зерна, 500 тыс. тонн мяса и другие продукты питания. Представители Четверного союза и прежде всего Германия с Австро-Венгрией пошли на заключение сепаратного договора с Центральной Радой, несмотря на то, что дни ее были сочтены, а Троцкий еще накануне заявил, что «у Центральной Рады больше нет никакой власти, и единственное место, которым ее представители все еще имеют право распоряжаться, это их комнаты в Брест-Литовске». Но попытки добиться от Германии признания в качестве полноправной участницы переговоров советской украинской делегации (с этой целью Троцкий привез с собой даже председателя советского украинского правительства И. Г. Медведева) закончились провалом. И тогда красный Петроград объявил Германии пропагандистскую войну в самых крайних ее выражениях: 9 февраля в Берлине было перехвачено воззвание, призывавшее немецких солдат «убить императора и генералов и побрататься с советскими войсками». Возмущенный Вильгельм II направил Кюльману телеграмму-директиву, требовавшую завершить в 24 часа переговоры с большевиками. Он писал: «Сегодня большевистское правительство напрямую обратилось к моим войскам с открытым радиообращением, призывающим к восстанию и неповиновению своим высшим командирам. Ни я, ни фельдмаршал фон Гинденбург не можем терпеть такое положение вещей... Троцкий должен к завтрашнему вечеру подписать мир с отдачей Прибалтики до линии Нарва — Плескау — Динабург включительно, без самоопределения и с признанием компенсации всем затронутым сторонам. В случае отказа или при попытках затягивания переговоров и увертках переговоры будут разорваны в 8 часов вечера завтрашнего дня, а перемирие расторжено...».
Опытный дипломат Кюльман, положивший столько сил, чтобы заключить желанный мир, и почувствовавший, что может вот-вот «дожать» Троцкого, осмелился ослушаться своего императора, посчитав за большевиков заранее неприемлемыми выдвинутые им требования…
Однако на этот раз чутье статс-секретарю иностранных дел изменило, и когда вечером 10 февраля немецкая делегация снова потребовала «обсуждать только пункты, дающие возможность прийти к определенным результатам», Троцкий сделал от имени советской делегации заявление, которого ни Кюльман, ни другие участники переговоров не ожидали. «...Мы выходим из войны, — сказал Троцкий. — Мы извещаем об этом все народы и их правительства. Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий, противостоящих ныне войскам Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Мы ждем и твердо верим, что другие народы скоро последуют нашему примеру. В то же время мы заявляем, что условия, предложенные нам правительствами Германии и Австро-Венгрии, в корне противоречат интересам всех народов... Мы отказываемся санкционировать те условия, которые германский и австро-венгерский империализм пишет мечом на теле живых народов. Мы не можем поставить подписи Русской Революции под условиями, которые несут гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ. Правительства Германии и Австро-Венгрии хотят владеть землями и народами по праву военного захвата. Пусть они свое дело творят открыто. Мы не можем освящать насилия. Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора». Яркая эмоциональная речь главы советской делегации вызвала, по выражению генерала Гофмана, «всеобщее смущение», а Кюльман, быстро придя в себя, мог лишь констатировать, что страны Четверного союза «находятся в настоящий момент в состоянии войны с Россией». На следующий день советская делегация покинула Брест-Литовск.
14 февраля Троцкий отчитывался в Петрограде перед ЦИК Советов. «Я думаю, что мы правильно поступили, товарищи! — сказал он. — Я не хочу сказать, что наступление Германии исключено. Но я думаю, что позиция, которую мы заняли в этом вопросе, в очень большой степени затруднила германскому империализму наступление. Но мы можем сказать только одно: если в нашей стране, истощенной, доведенной до отчаянного состояния, если в нашей стране можно поднять дух наиболее революционных жизнеспособных элементов, если возможна у нас борьба за защиту нашей революции, то только в результате того положения, которое создалось сейчас, в результате нашего выхода из войны и отказа подписать мирный договор»... Увы, Троцкий, успевший даже объявить о демобилизации армии, оказался плохим пророком, потому, что еще накануне, 15 февраля, «германскому империализму» ничто не помешало принять решение продолжать военные действия, а заявление советской делегации считать фактическим разрывом перемирия с 17 февраля. 18 февраля, сразу же после отъезда из Петрограда военно-морской миссии во главе с вице-адмиралом Кейзерлингом и экономической миссии во главе с графом Мирбахом Верховное главнокомандование германской армии возобновило боевые действия на Восточном фронте. Тем не менее собравшийся утром 18 февраля ЦК большевистской партии отверг 7 голосами против 6 предложение Ленина немедленно возобновить переговоры о заключении мира с Германией. И только вечером 18 февраля, когда стало известно о взятии немцами Двинска, большевистский ЦК после горячих споров принимает 7 голосами против 6 предложение о немедленном заключении мира на прежних условиях германской стороны. За это предложение вместе с Лениным теперь голосовал и Троцкий. В составленной ими «радиограмме правительству Германской империи» сообщалось, что «Совет Народных Комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своей готовности формально подписать тот мир, на тех условиях, которых требовало в Брест-Литовске германское правительство».
Радиограмма о согласии заключить мир за подписями Ленина и Троцкого была получена германской стороной утром 19 февраля, но немецкое командование, воодушевленное триумфальным продвижением своих войск по территории России, потребовало официальный документ, а пока захватывало город за городом практически без сопротивления. Угроза захвата нависла над Петроградом, который 20 февраля был объявлен на военном положении. 21 февраля Совнарком принял декрет-воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», который поддержала и партия левых эсеров. В то же время левые эсеры голосовали против помощи Антанты в борьбе с Германией. Поступившее предложение финансовой и военной помощи от Франции и Англии обсуждалось 22 февраля на заседании ЦК партии большевиков. Бухарин, Ломов и Урицкий высказались за принципиальную недопустимость «пользоваться поддержкой какого бы то ни было империализма», но победила точка зрения Троцкого, высказавшегося за приобретение оружия везде, где только можно, следовательно, и у капиталистических правительств. Отсутствовавший на этом заседании Ленин прислал записку: «Прошу присоединить мой голос за взятие картошки и оружия у разбойников англо-французского империализма». Вождь большевиков в очередной раз показывал своим соратникам, что во имя интересов революции можно и поступиться своими принципами.
23 февраля Германия предъявила правительству Советской России ультиматум, который содержал все требования, какие только можно было выдвинуть. Ультиматум огласил на состоявшемся в тот же день заседании ЦК большевиков Я. М. Свердлов, а выступивший после него В. И. Ленин предложил немедленно принять оглушившие всех присутствовавших условия, заявив, что в противном случае он выходит и из правительства и из ЦК. «Для революционной войны нужна армия, ее нет. Значит, надо принимать условия», — резюмировал он. Л. Д. Троцкий полемизировал с Лениным скорее для сохранения лица, утверждая, что не «подписав ультиматума, мы бы держали весь мир в напряжении», но в конце своего выступления заявил, что он не возьмет на себя ответственность голосовать за войну. Хотя Ленину и удалось в результате ожесточенной полемики с левыми коммунистами добиться принятия германского ультиматума 7 голосами против 4 и 4 воздержавшихся, большевистское руководство оказалось в глубоком расколе, а часть членов ЦК — Бухарин, Ломов, Бубнов, Урицкий и другие — пригрозили покинуть свои посты.
В ночь на 24 февраля состоялось заседание ЦИК, на котором с докладом о германских условиях выступил Ленин. Повторив прежние доводы за немедленное подписание ультиматума, он впервые столь откровенно признал, что принятая советской стороной на переговорах в Брест-Литовске линия поведения не оправдала себя. «Мы сделали все, что возможно для того, чтобы затянуть переговоры, — говорил он, — мы сделали даже больше, чем возможно, мы сделали то, что после брестских переговоров объявили состояние войны прекращенным, уверенные, как были уверены многие из нас, что состояние Германии не позволит ей зверского и дикого наступления на Россию. На этот раз нам пришлось пережить тяжелое поражение, и поражению надо уметь смотреть прямо в лицо». Но с этим не хотели соглашаться левые коммунисты и левые эсеры, продолжавшие отстаивать лозунг революционной войны. Обстановка на этом заседании ЦИК была столь накаленной, что во время выступления Ленина левый эсер Б. Д. Камков предложил лидерам левых коммунистов Н. И. Бухарину и Г. Л. Пятакову образовать в случае отставки Ленина новое правительство во главе с Пятаковым. Хотя, по более позднему свидетельству самого Бухарина, левые коммунисты «отвергли предложение левых эсеров с негодованием», этот факт был использован И. В. Сталиным в борьбе против оппозиции. «Известно, например, что левые коммунисты, составлявшие тогда отдельную фракцию, — писал генсек в «Правде» 15 декабря 1923 г., — дошли до такого ожесточения, что серьезно поговаривали о смене существовавшего тогда Совнаркома новым Совнаркомом из новых людей, входивших в состав фракции левых коммунистов. Часть нынешних оппозиционеров тт. Преображенский, Пятаков, Стуков и др. входили в состав фракции левых коммунистов». Против такой интерпретации эпизода на памятном всем заседании ЦИК Советов выступили «оппозиционеры», направившие в «Правду» письмо, подписанное Пятаковым, Преображенским, Радеком, Стуковым и др. В этом письме, опубликованном «Правдой» 3 января 1924 г., они признавали, что такой разговор между Камковым, с одной стороны, и Бухариным и Пятаковым — с другой, действительно имел место во время выступления Ленина на заседании ЦИК, но этот разговор, настаивали авторы письма, не только не носил характера каких-либо официальных переговоров, но и даже предварительного «нащупывающего» подхода. «Камков, между прочим, — писали они, — полушутя сказал: “Ну, что же вы будете делать, если получите в партии большинство. Ведь Ленин уйдет, и тогда нам с вами придется составлять новый Совнарком. Я думаю, что председателем Совнаркома мы выберем тов. Пятакова”».
На самом деле обстановка на заседании ЦИК в ночь на 24 февраля 1918 г. была столь накаленной, что было не до шуток — ведь решался вопрос: кто кого? Победи левые коммунисты, и им неизбежно пришлось бы в союзе с левыми эсерами и составлять новый Совнарком с новым председателем. Но в результате поименного голосования Ленину и его сторонникам с большим трудом удалось провести резолюцию, одобряющую подписание мира: 116 голосов за и 85 против при 26 воздержавшихся; против голосовали меньшевики, правые и левые эсеры, анархисты-коммунисты, а большинство левых коммунистов не приняло участия в голосовании. Утром 24 февраля Совнарком известил германское правительство о принятии условий и об отправке в Брест-Литовск полномочной делегации. Подписывать «похабный мир» никто не хотел, и с большим трудом удалось составить делегацию во главе с Г. Я. Сокольниковым, которая в ночь на 25 февраля выехала в Брест-Литовск.
Одержав трудную победу в верхах большевистской партии, Ленин в эти критические дни стремится убедить в правильности своей линии и партийные низы, а также подготовить общественное мнение к тяжелым условиям мира. 25 февраля 1918 г. он публикует в «Правде» статью «Тяжелый, но необходимый урок», в которой были подвергнуты ожесточенной критике левые коммунисты. Ленин обвинил их открыто в том, что они «приняли начало массовых стачек в Австрии и Германии за революцию», пребывая в шапкозакидательских настроениях… Он осуждал разгул революционной фразы, в то время как Совнарком получал «мучительно-позорные сообщения об отказе полков сохранять позиции, об отказе защищать даже нарвскую линию, о неисполнении приказа уничтожать все и вся при отступлении; не говоря уже о бегстве, хаосе, безрукости, беспомощности и разгильдяйстве». Призывая сознательных рабочих сделать выводы из горьких и тяжелых уроков, данных германским империализмом, он делал особый упор на отношении к защите отечества, к обороноспособности страны, к революционной, социалистической войне. «Мы — оборонцы теперь, с 25 октября 1917 г.,— подчеркивал Ленин, — мы — за защиту отечества с этого дня». Призыв к защите отечества и укреплению обороноспособности страны был более чем своевременен: в связи с продолжавшимся наступлением немецких войск на заседании Совнаркома 26 февраля 1918 г. обсуждался вопрос об эвакуации правительства и правительственных учреждений из Петрограда в Москву. В подготовленном Лениным и принятым Совнаркомом постановлении говорилось: «1. Выбрать местом нахождения Москву. 2. Эвакуировать каждому ведомству только минимальное количество руководителей центрального административного аппарата, не более 2-3 десятков человек (плюс семьи). 3. Во что бы то ни стало и немедленно вывезти Государственный банк, золото и Экспедицию заготовления государственных бумаг. 4. Начать разгрузку ценностей Москвы».
28 февраля 1918 г. советская делегация, преодолев на своем пути немало препятствий, прибыла в Брест-Литовск и сразу же потребовала от немцев прекращения их наступления, но получила решительный отказ. 1 марта мирные переговоры возобновились, и полномочный представитель Германии фон Розенберг, которому было поручено подписать мирный договор, предложил советской делегации обсудить его проект. Г. Я. Сокольников попросил зачитать весь проект, а после его оглашения заявил, что отказывается «от всякого его обсуждения как совершенно бесполезного при создавшихся условиях», тем более, что уже грядет мировая пролетарская революция. 2 марта секретарь советской делегации Л. М. Карахан направил в Петроград следующую телеграмму: «Как и предполагали, обсуждение условий мира совершенно бесполезно, ибо они ухудшены сравнительно с ультиматумом 21 февраля и носят ультимативный характер. Ввиду этого, а также вследствие отказа немцев прекратить до подписания договора военные действия мы решили подписать договор, не входя в его обсуждение и по подписании выехать». 3 марта 1918 г. состоялось официальное подписание мирного договора между Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией, с одной стороны, и Советской Россией — с другой. В оглашенной с советской стороны декларации отмечалось: «Этот мир продиктован с оружием в руках. Это — мир, который, стиснув зубы, вынуждена принять революционная Россия. Это — мир, который, под предлогом освобождения российских окраин, на деле превращает их в немецкие провинции...». Глава советской делегации Сокольников после подписания не удержался от пророчества: «Мы ни на минуту не сомневаемся, что это торжество империализма и милитаризма над международной пролетарской революцией окажется временным и преходящим». После этих слов генерал Гофман в возмущении воскликнул: «Опять те же бредни!». Драматическая история переговоров в Брест-Литовске, на мой взгляд, не дает оснований считать, что большевистское правительство было послушным исполнителем воли Германии. Советская делегация и прежде всего Троцкий переоценили свои возможности затягивания переговоров в надежде на помощь международного пролетариата. В решающий момент переговоров они ничего не смогли противопоставить дипломатии с позиции силы, за которой стояла еще относительно боеспособная немецкая армия.
Итак, Брест-Литовский мир был подписан, но он мог вступить в силу только после его ратификации партийными съездами, съездом Советов и германским рейхстагом. По условиям договора это должно было произойти в течение двух недель. Если иметь в виду, что условия мира были не только унизительными, но и действительно грабительскими и кабальными, то это была непростая задача. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что собравшиеся 6 марта 1918 г. в Таврическом дворце для утверждения Брестского мира делегаты Седьмого экстренного съезда РКП (б) не были даже ознакомлены с текстом договора. Ленину было что скрывать: ведь на отторгнутых территориях общей площадью 780 тыс. кв. км с населением в 56 млн человек находилось более четверти всех железных дорог, третья часть текстильной промышленности, выплавлялось почти три четверти металла, добывалось почти 90% каменного угля. Россия теряла более четверти своих сельскохозяйственных угодий. Чтобы добиться одобрения такого мира, Ленину в своем докладе пришлось фактически согласиться с левыми коммунистами по основным положениям, прежде всего по вопросу о необходимости революционной войны во имя победы мировой революции, и даже признать, что война с Германией неизбежна. «Некоторые, определенно, как дети, думают: подписал договор, значит продался сатане, пошел в ад», — убеждал он. Гениальный тактик Ленин говорил в докладе не о мире, а о мирной передышке, и в очередной раз победил своих оппонентов — левых коммунистов. Один из противников Брестского мира К. Радек был вынужден сказать на съезде: «Ни тени предательства, ни позора нет, потому что ясно, что вы отступили перед военной подавляющей силой». Предложенная Лениным резолюция, получившая большинство делегатов съезда, даже не упоминала о мире, констатировала передышку для подготовки к революционной войне. Чтобы не вызвать негодование немцев, Ленин настоял, чтобы съезд принял поправку о том, что резолюция не будет опубликована, а будет только сообщение о ратификации договора. А для того, чтобы предотвратить утечку информации со съезда, он даже потребовал «взять на этот счет личную подписку с каждого находящегося в зале» по причине «государственной важности вопроса».
Но требование Ленина к делегатам съезда вернуть текст резолюции о мире в целях «сохранения военной тайны» (!) было отвергнуто. Съезд также принял вопреки Ленину предложенную Н. Н. Крестинским резолюцию о том, что «тактика неподписания мира в Бресте была совершенно правильной тактикой, так как она наглядно показала самому отсталому отряду международного пролетариата полную независимость рабоче-крестьянского правительства России от германского империализма и разбойнический характер последнего»…
15   марта 1918 г. Ленин одержал на Чрезвычайном съезде Советов окончательную победу над противниками заключения Брестского мира, который был ратифицирован большинством в 784 голоса против 261 при 115 воздержавшихся. В результате представители партии левых эсеров вышли из Совнаркома. Ушел с поста наркома иностранных дел и Троцкий, позиция которого — «ни мира, ни войны» — не устояла под натиском ленинской мирной передышки, толкуемой каждый раз сообразно политическому моменту. Наконец, 22 марта 1918 г. Брестский мир был ратифицирован и германским рейхстагом. Однако и при своем вступлении в силу этот мир не принес ни окончания военных действий, ни удовлетворения обеим сторонам. Вместе с тем следует подчеркнуть, что Брест-Литовский мир все же укрепил положение большевистского правительства внутри страны. Как справедливо писал бывший посол Германии в Советской России К. Гельферих, «уже самый факт заключения мира и возобновления дипломатических отношений с большевиками был воспринят в кругах небольшевистской России как моральная поддержка большевистского режима со стороны Германии»…
В своем первом донесении из Москвы рейхсканцлеру Гертлингу от 29 апреля 1918 г. Мирбах писал: «…наше наступление на Украине — Финляндия стоит на втором плане — уже через два дня после моего прибытия стало первой причиной осложнений. Чичерин выразил это только намеками и скорее в элегической форме, однако достаточно ясно и понятно... Более сильные личности меньше стеснялись и не пытались скрывать свое неудовольствие: это прежде всего председатель Исполнительного Комитета Свердлов, которому я как раз в этот день вручил свои верительные грамоты. Свердлов — особенно настойчивый и суровый тип пролетария... Вручение моих верительных грамот происходило не только в самой простой, но и в самой холодной обстановке... В своей ответной речи председатель выразил ожидание, что я “сумею устранить препятствия, которые все еще мешают установлению подлинного мира”. В этих словах ясно чувствовалось негодование. По окончании официальной церемонии он не предложил мне присесть и не удостоил меня личной беседы»...
Буквально на следующий день после встречи с Лениным он телеграфирует в Берлин о новом обострении ситуации в России и особенно в Петрограде, сообщая при этом, что «Антанта предположительно тратит огромные суммы, чтобы привести к власти правое крыло партии эсеров и возобновить войну». Полагая, что в этих условиях большевистское правительство может пасть, посол запросил у своего руководства «инструкции относительно того, оправдывает ли сложившаяся ситуация использование крупных сумм в наших интересах…». Инструкции из Берлина последовали незамедлительно. «Используйте, пожалуйста, крупные суммы, так как мы заинтересованы в том, чтобы большевики выжили, — телеграфировал 18 мая 1918 г. Мирбаху статс-секретарь иностранных дел Кюльман. — …Если потребуется больше, телеграфируйте, пожалуйста, сколько...». По всей видимости, Мирбаху потребовалось больше, и 3 июня 1918 г. он запрашивает Берлин: «В связи с сильной конкуренцией Антанты необходимо 3 млн марок в месяц. В случае необходимости перемены нашей политической линии может возникнуть нужда в более крупной сумме». В составленном 5 июня 1918 г. меморандуме Кюльману для обсуждения с министром финансов Редерном констатировалось, что германский посол в Москве в целях нейтрализации попыток Антанты склонить Советы к сотрудничеству был вынужден потратить значительные суммы, и потому имевшиеся фонды на расходы в России были исчерпаны. «Поэтому очень важно, чтобы министр финансов выдал нам новые фонды, — заключал советник МИД Германии Траутман. — В связи с описанным выше положением этот фонд должен составить как минимум 40 миллионов марок»…
Продолжая выступать за оказание финансовой помощи большевистскому правительству, германская дипломатия под влиянием неутешительных вестей из Москвы все более склонялась к изменению своей восточной политики, активно искала политические силы в России, которые могли бы составить новое правительство германской ориентации. Информацию к размышлению инициировал из Москвы Мирбах, который в своем строго секретном донесении рейхсканцлеру Гертлингу от 2 июня 1918 г. писал: «...Принимая во внимание бурный темп развития событий здесь в стране, в особенности за последнее время, и все возрастающую неустойчивость положения большевиков, мы, по моему мнению, поступили бы, безусловно, правильно, если бы своевременно, хотя для начала очень осторожно, подготовились бы к перегруппировке сил, которая, возможно, станет необходимой. Связь с политическими партиями, которые намереваются перетянуть Россию в лагерь наших противников, разумеется, уже a priori исключается: это в первую очередь с головой продавшиеся Антанте эсеры, а также кадеты более старого и строго правого направления. В то же время другая группа кадетов, преимущественно правой ориентации, известная сейчас под названием «монархистов», могла бы быть присоединена к тем элементам, которые, возможно, составят ядро будущего нового порядка. Надо все же иметь в виду, что не очень-то можно доверять их организационному таланту, а тем более их боеспособности. Все же, если мы уже сейчас постепенно, с должными мерами предосторожности и соответственно замаскировано, начали бы с предоставления этим кругам желательных им денежных средств, — вопрос о поставках оружия, которого они ждут, по ряду причин отпадает, — то тем самым был бы уже установлен какой-то контакт с ними на случай, если они в один прекрасный день заменят нынешний режим. Тем самым мы имели бы в своих руках — если даже опять не на очень долгий срок — для установления новых германо-русских отношений элементы, на которые можно было бы более или менее опереться и которые охотно соглашаются на сотрудничество с нами...»…
Влиятельный генерал Людендорф… 9 июня 1918 г. направил статс-секретарю иностранных дел Кюльману специальный меморандум. В нем он обрушивался на большевистское правительство, обвиняя его в бесчестной игре и обмане Германии. «Оно всячески затягивает все важные для нас решения и, насколько это возможно, действует против нас…». Одновременно Людендорф предлагал поддерживать отношения с другими политическими силами в России, чтобы не оказаться вдруг в полном одиночестве. Он рекомендовал установить контакты с монархистскими группами, чтобы со временем с их помощью овладеть монархистским движением в целом и управлять им в интересах Германии.
К необходимости политической переориентации все более склонялся и граф Мирбах. «События, ускоренные выступлением чехо-словаков, с почти неудержимой силой ведут к победе контрреволюции, — писал он из Москвы в Берлин 20 июня 1918 г.— Мы используем все возможности, чтобы по мере сил захватить в свои руки руководство этим развитием и определить тем самым направление на более далекое будущее». Свое новое понимание политической ситуации в Советской России германский посол в Москве окончательно (для себя) определил в частном письме своему шефу Кюльману 25 июня 1918 г. «...Сегодня, после более чем 2-месячного внимательного наблюдения, я не могу более поставить благоприятного диагноза большевизму: мы, бесспорно, находимся у постели тяжелобольного; и хотя возможны моменты кажущегося улучшения, но в конечном счете он обречен, — писал Мирбах. — Независимо от того, что большевизм вскоре должен сам погибнуть в результате процесса внутреннего разложения, который его разъедает, слишком многочисленные элементы также неутомимо действуют с целью по возможности ускорить этот конец и урегулировать в своих интересах вопрос о преемниках. При таких обстоятельствах в один прекрасный день может возникнуть нежелательная для нас конъюнктура: эсеры, подкупленные деньгами Антанты и снабженные чехословацким оружием, вернут новую Россию в ряды наших противников… Если согласиться с фактом, что силы большевизма и без того иссякли, то я полагаю, что нам следует позаботиться о том, чтобы сразу же заполнить вакуум, который образуется здесь после ухода большевиков, режимом, соответствующим нашим пожеланиям и интересам. Может быть, даже не обязательно будет сразу же восстанавливать монархию... Наше основное ядро должно состоять из умеренных правых октябристов и кадетов (по возможности с привлечением даже самых левых элементов). Благодаря этому мы прежде всего сумеем использовать большой процент влиятельных представителей промышленных и финансово-банковских кругов...»…
В то время как Мирбах уже подвел черту под большевистским периодом правления в России и ожидал, что вот-вот произойдет переворот, в ход событий вмешались другие силы, которым был ненавистен Брестский мир и которые жаждали разрыва с Германией. С этой целью левыми эсерами было задумано убийство германского посла в Москве… …убийство Мирбаха знаменовало собой окончание целого периода неравноправных отношений между Германией и Советской Россией, унизительного подчинения последней. Признаки меняющегося отношения к германскому диктату можно было заметить в целом ряде майских выступлений Ленина… …большевистское правительство ответило решительным отказом на требование Германии о вводе в Москву немецкого батальона, вооруженного пулеметами и минометами, для охраны своего посольства. Германский ультиматум о вводе в Москву немецких войск был отклонен дважды, и германскому руководству в связи с возобновившимся на Западном фронте сражением на Марне, пришлось с этим смириться... Правда, в условиях смертельной опасности, нависшей над Советским правительством в результате гражданской войны и начавшейся интервенции Антанты, Германии удалось еще навязать ему дополнительные соглашения к Брест-Литовскому мирному договору. 27 августа 1918 г. в Берлине в обстановке строжайшей секретности было заключено русско-германское финансовое соглашение... По этому соглашению… Советская Россия обязывалась выплатить Германии огромную контрибуцию — 6 млрд марок! — в виде «чистого золота» и кредитных обязательств. В сентябре 1918 г. в Германию было отправлено два «золотых эшелона», в которых находилось 93,5 тонны «чистого золота» на сумму свыше 120 млн золотых руб. До следующей отправки дело не дошло: в ноябре 1918 г. в Германии произошла революция, в результате которой Вильгельм II был вынужден отказаться от престола, а Советская Россия получила возможность аннулировать грабительский мир с Германией. 13 ноября 1918 г. ЦИК Советов торжественно заявил, что Брест-Литовский договор аннулируется «в целом и во всех пунктах», что все включенные в него обязательства, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территорий и областей, объявляются недействительными.