September 30th, 2020

Чекист М. Поколюхин о ликвидации антоновщины. Часть I

Из вышедшего в 1923 году сборника «Антоновщина».

Главарь тамбовского эсеро-бандитизма — Александр Степанович Антонов родился в селе Инжавино Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Учился он в уездном училище. Окончить его он не мог по неизвестным для нас причинам. В 1905 г. Александр Степанович вошёл в партию эсеров и состоял сперва в Тамбовской, а затем в Саратовской организации. С 1907 г. состоял в дружине «террористов- экспроприаторов» (видимо, это было ему особенно по душе). Занимаясь террором и экспроприациями, Антонов не все делал для партии, но не забывал и себя. Об этом сообщают его близкие бывшие друзья по партии. Будучи в подполье еще в царские времена, он вел работу полуразбойничью. Приблизительно в 1909 г. Антонов со своей компанией экспроприирует какого-то буржуя в Саратове и в этой истории «засыпается». Его арестовывают и ссылают. Где был и что делал Антонов до Февральской революции 1917 г., мне неизвестно, но вскоре после нее он появляется опять на тамбовском горизонте. Сперва он поступает в Тамбовскую городскую милицию, а затем его назначают начальником Кирсановской умилиции, где он и провел последние дни своего послереволюционного легального существования. Антонов продолжает оставаться начальником умилиции и при Советвласти…
Антонов, конечно, и не думал работать на пользу Совет власти, хотя и оставался у нее на службе. Учитывая момент отсутствия твердой власти и действуя, возможно, по директивам своего партийного центра, он использовал свое служебное положение в целях подготовки почвы для будущей своей «деятельности», центральным районом которой он выбрал место своего рождения — Инжавинский район.
[Читать далее]Районными начальниками милиции Антонов посадил сюда «своих людей» — Лощилина и Заева и др. Сюда же он сплавлял и разное оружие, которое имел в своем распоряжении без учета и с успехом отбирал у проходивших чехо-словацких эшелонов. Находясь в «служебных разъездах» по этому району, Антонов организовывает из кулацкого элемента свою секретную связь.
Так дело продолжалось до лета 1918 года, пока кирсановские большевики не обратили внимания на преступную деятельность Заева, Лощилина и др. Их арестовывают. Антонов, почуяв, что и ему несдобровать, под благовидным предлогомотпуска уезжает из Кирсанова неизвестно куда...
Зиму конца 1918 г. и начало 1919 г. Антонов просидел на кулацких хуторах Инжавинского района, а весной 1919 г. ушел в леса по реке Вороне, где и сгруппировал вокруг себя уголовный элемент. Мы отнюдь не можем допустить и мысли о том, что скитаясь по лесам, болотам и ущельям, Антонов питался «диким медом и акридами». Его широкая связь с кулаками, его «рыцарские» эксы, всегда сопровождаемые человеческими жертвами, давали ему возможность быть сытым, пьяным и «нос иметь в табаке»...
Он быстро находит себе сотоварищей, которые и становятся его приближенными, первыми сподвижниками и помощниками. Такими явились: Токмаков Петр, крестьянин села Иноковки Кирсановского уезда, уголовник-конокрад, безграмотный, злостный дезертир; Ишин Иван Егорович, эсер из села Калугино Кирсановского уезда тоже «экспроприатор». В 1905—07 г. был сослан в Сибирь, где, будучи казначеем эсеровской организации, обворовал ее и, уехав на родину, открыл мелочную лавочку. Стал крупным сельским кулаком-торговцем, а когда Советвласть стала его «урезать» и обложила контрибуцией, он скрылся. Крупным сообщником Антонова являлся и его братДмитрий,тоже эсер. Словом, компания была подобрана «к масти». Человек пять из уголовно-дезертирского элемента дополнили ее.
Летом 1919 г. Антонов уже имел свою «боевую дружину» человек в 10-15. «Дружина» действовала когда заодно, а когда и порознь. Только Токмаков всегда был при Антонове. Его он больше всех любил и ему больше всех верил. К остальным «своим людям» он относился весьма натянуто и держал их в ежовых рукавицах...
Наплыв дезертиров в лесах Инжавинск. района увеличивался. Этим-то и воспользовался Антонов. Летом 1919 г. ему удалось собрать всех дезертиров, часть их вооружить и поднять бунт. В это время на нашу губернию делает налет белогвардейский генерал Мамонтов, и Антонов проявляет определенное намерение соединиться с ним. Эта затея не удается. Собранных Антоновым дезертиров наши отряды разгоняют, а сам он с своей «бражкой» опять уходит в лес...
Теперь Антонов переходит к более кропотливой организационной работе среди кулацкого населения. План его приблизительно таков: кулачество окажет ему и его людям материальную поддержку, будет укрывать от преследования Советвласти, дезертиры станут его «партизанами»...
Неустойчивый элемент бежал из армии. Являясь домой к себе в Тамбовскую губернию, этот элемент должен был скрываться от власти, жить на полулегальном положении. Кулачество всячески поддерживало дезертиров и через «своих» людей в советах способствовало им. Антонов вербовал этих дезертиров к себе в будущую свою «партизанскую» армию. Кулачество под диктовку Антонова прятало хлеб, который в конце концов сгнил, в земле. Советвласть была вынуждена применять репрессии по отношению к тем, кто не сдавал хлеба. Антонов с своей дружиной устраивал «эксы», из-за угла убивал коммунистов и даже беспартийных, сочувствующих нам.
Осенью 1919 года пал от бандитской пули председатель Тамбовского Губисполкома тов. М. Д. Чичканов. Вслед за ним — уполномоченный ВЧК. тов Шехтер и ряд других видных работников. Десятками и сотнями можно исчислить жертвы антоновского единоличного террора...
Увидев жестокую расправу со своей шайкой, Антонов сделал попытку заговорить с Советвластью, предложить ей «свои услуги», очистить себя от прежних «грехов». В феврале 1920 г. он прислал на имя Кирсановской умилиции (с Чекой, он говорить, по-видимому, не хотел) письмо, в котором оправдывал себя, убеждал не считать его бандитом, а лишь «партийным противником», заявлял, что он сам готов «бороться» с бандитизмом и т. д. и если — дескать — Советвласть хочет его, Антонова, иметь в своих рядах, то пусть опубликует в прессе о неприкосновенности его личности и т. п. и тогда — дескать — он явится.
Разумеется, не к лицу было Советской власти говорить с каким-то разбойником-бандитом, щадить его — убийцу ценнейших товарищей коммунистов…
Летом 1920 года Антонов опять скрывался в лесу того же Инжавинского района и вновь группировал вокруг себя отборных злостных дезертиров и уголовников, которым на пощаду со стороны Советвласти в то время рассчитывать было нельзя.

Сотнями показаний участников движения мы устанавливаем приблизительную картину его возникновения:
Мирное село. Идет ржаная уборка. Народ весь занят. Слышно, что где-то, верст за двадцать-тридцать «что-то случилось». Убиты предволисполкома, секретарь, несколько коммунистов, разоружен отряд красноармейцев.
— Идет какой-то Aнтонов, — разговаривают за работой мужички.
Вдруг — звон колоколов, набат, суета. На улице два-три неизвестных вооруженных всадника выгоняют народ на собрание.
— Опять либо яйца, либо масло, — догадываются крестьяне.
— Нет, паря, дело не в яйцах и не в масле, солдаты-то ни на кого не похожи. Не то милиция, не то красноармейцы, а один, вон, даже без седла, на подушке, да и к чему набат?
Наконец, собираются, заходят друг за другом.
— Идти так всем! Чем же ты счастливее?
Итак, механически, иной раз против своей воли, не зная в чем дело, идут мужички, оставив цепы на токах.
— Что-то неладно, — пророчит один.
— Ничаво, сичас узнаем, — успокаивает другой.
Приходят. Народ весь в сборе.
В трех-четырех вооруженных всадниках узнают вчерашних дезертиров — ныне антоновских «партизантов». Властно, грубо, бесцеремонно объявляют они, что Советвласть свергнута, коммунисты «недействительны».
— Мы, антоновцы, теперь власть!
Уже организованных подпольников… они выкликивают по бумажке и объявляют их «членами штаба восставших крестьян». Как и полагается, бандитские диктаторы «голосуют».
— Кто за утверждение штаба в составе, предложенном нами?
Гробовое молчанье. Ни одна рука не поднялась.
— Кто против!? — свирепо кричит бандит.
Опять молчанье.
— Значит — возражений нет, — замечает другой бандит. — Считать штаб избранным, село присоединенным к восстанию!
Секретарь штаба, тоже из своих «подпольников», иной раз из «деревенской интеллигенции» строчит резолюцию, в которой говорится:
«Долой вампиров коммунистов, долой советы, да здравствует учредительное собрание! Все в ряды партизанской армии Антонова!»
Оглашают резолюцию. Опять—молчание, смущение, непонимание случавшегося царит в многочисленной массе.
— Возражений нет! Считать резолюцию принятой. — Все стоят, как окаменелые. Лишь изредка кто-нибудь переступит с ноги на ногу да почешет затылок. Никто не осмеливается уходить, интересуясь, что будет дальше.
— Ну, расходись, а штаб останься, — объявляют бандиты.
Толпа расходится. Мужики усиленно обсуждают случившееся.
— Что бишь такое? Неужели коммунистов теперь не будет?!
— Нам-то, пожалуй, все равно, кто бы ни был, — хоть черт, лишь бы нас не трогали.
— Нет, старики, нам несдобровать через эту шпану, — вставляет красноармеец, только что пришедший с фронта по болезни.
— Видно, отсюда нужно удирать подобру-поздорову, а то придется с вами вместе расплачиваться перед своими же товарищами, — заключает отпускной красноармеец.
Крестьяне долго толкуют, всяк рассуждает по-своему, и в результате начинают уже опасаться друг друга.
— А ну как в штаб в этот донесут — пропадешь за не понюх табаку!
Все разошлись по домам и вновь, но уже с тяжелыми опасениями за будущее, неохотно принялись мужички за работу.
Красноармеец, придя домой, собирал свою котомку, прощался с семьей, предупреждал своих товарищей—других отпускных красноармейцев и местных коммунистов — и тягу в город… Штаб же в составе трех, а иногда и пяти человек, в присутствии приехавших бандитов организаторов заседал в избе известного кулака или попа.
Каждый председатель комитета СТК или, как их первоначально называли, «начальник штаба» назначался обыкновенно самим Антоновым. Он помнил, кто у него есть в таком-то селе из «надежных».
Старший из бандитов объявлял волю Александра Степановича и, указав назначаемого начальником штаба «Начштаба», говорил:
— Первым долгом нужно собрать всех коммунистов, советчиков, милиционеров, агентов разных и прочих кровопийцев... а там видно будет.
Приезжие бандиты помогают штабу ловить названных лиц. У штаба сразу является семь-десять винтовок-отрезов. Вооружаются сами и пять-шесть злостных дезертиров. Арестовываются представители Советвласти, члены коммунистической партии и сочувствующие им. Запираются в амбар. Дальнейших «директив» у штаба еще нет.
Село заговорило, засуетилось, всяк боится за себя. Все говорят, все напряженно думают, друг друга опасаются и стараются меньше показываться. Но понять, что случалось, никто не может.
Лишь «высшее общество» деревни — поп, кулак бывший урядник, а, подчас и учитель, учитывало и понимало, к чему все это клонится, и ехидно улыбаясь, соблюдало «нейтралитет», лишь косвенно через посредников нашептывая штабу, что следовало бы предпринять.
К вечеру опять всех собирают набатом. Штабники и их так называемая ,»охрана» — вооруженные дезертиры — выгоняют поголовно всех. За невыход грозят опасность попасть в амбар, а оттуда — неизвестно куда.
Опять все в сборе. На этот раз мужички узнают, что приехал «сам Антонов». Тридцать—сорок всадников, на лучших совхозских лошадях. Повозки, запряженные парами, тройками, и пулемет. Сам Антонов на митингах и собраниях никогда почти не выступал, — не для слов он был создан, — казалось, и приказания-то он отдавал молча. Для «разговоров» у него были социальные люди, которые только и имели одно назначение — говорить.
Одним из таких был Ишин Иван Егорович. Это, надо признаться, был знаменитый деревенский говорун. Он мог говорить целыми днями, как заведенная машина, врать без границ и приличия. Он-то и начинал ораторствовать среди собравшейся мужицкой массы. Много он говорил о «врагах народа — коммунистах», о их приспешниках — беспартийных, сидящих в Советах, о милиции, о красных офицерах и даже о красноармейцах, иногда покрывая бранью целые села, которые не пошли на подмогу «восставшему народу и его друзьям». У этого знаменитого оратора всегда выходило так, что все являлись «врагами народа», за исключением его с Антоновым, да еще их дезертиров и бандитов.
По oкончании речи Ишиным опять выносилось «решение» о присоединении к восставшим, о свержении Советвласти и коммунистов, о том, что вся власть переходит в руки восставших и их «представителя» — Антонова — с его штабами и местными охранами.
После этого штаб назначал «десятских» из наиболее надежных, на их взгляд, людей, которых и объявлял здесь, на собрании. Назначенные десятские в свою очередь назначали крестьян «в подводы», на посты вокруг села, на наблюдательные пункты и т. л. Село принимало вид военного лагеря. Около штаба стоял пулемет и десять-пятнадцать всадников. Вокруг села по окраинам стояли караулы из мужичков с вилами, кольями и пр. На мельнице и колокольне сидел наблюдатель, чтобы врасплох не налетела «краснота» (так Антонов называл красных). Дрожащими руками крестьяне брали оружие (преимущественно — вилы) и шли по указанию начальника штаба. Кто пытался возразить или, еще хуже, — отказаться, объявлялся «врагом народа» и сажался в амбар.
Антонов, устами Ишина, приказывал для демонстрации «терроризовать» всех «врагов народа», попавших в руки «восставших». Из амбара выводили коммунистов, комсомольцев, милиционера, агента Упродкома, инструктора Наробраза, советского агронома, крестьянина, отказавшегося идти на пост, их семьи и т. д. Более видных деятелей Советвласти казнили на глазах у народа. Гнусное издевательство, надругательство и, наконец, зверская расправа чинились над ними бандитами. Остальную часть арестованных отводили в яругу или лощину и зарубали... После этого, по заключению «представителей восставших», село объявлялось «очищенным от советской и коммунистической заразы».
Устный приказ был отдан Антоновым своему штабу:
—   Всех, кто словом или делом будет мешать нам, — в яругу и башку долой. Семьям дезертиров приказать, чтобы их ребята явились домой, а штаб должен прислать их ко мне. В село никого не впускать, а то коммунисты будут шпионить. Установить своим пропуск, а чужих — задерживать. Подозрительных без всяких рассуждений в яругу. Если придет малый отряд красноты — обезоружить и в яругу. Если сильный отряд явится — попрятаться и донести мне. А в случае, кто будет выдавать красным наших — беспощадно рубить. Оставшееся имущество семей врагов народа —  конфискуется. И т. д., — ряд подобных «напутственных» директив. Переночевали бандиты в селе, а наутро собирают опять все село, но уже с «оружием» — с вилами, топорами, кольями и проч. и вместе с антоновским головным отрядом ведут в соседнее село. Зачем? Этого никто не знал и спрашивать не пытались. Шли молча, угрюмо, медленно, но грозно (с внешней стороны).
По приходе в с соседнее село или волость проделывалось то же, что накануне в другом селе. Так происходило почти повсеместно с тою лишь разницей, что в иных местах являлся не сам Антонов, а его «полномочные представители» — Богуславские, Плужниковы, Матюхины и проч.
Туда, где не было еще у Антонова подзольных ячеек СТК, т. е. подготовленных штабников, он не шел, а если и приходи лось идти — он предлагал самому общему собранию выбрать «штаб». Но этот выбранный крестьянами штаб, оказывался «неработоспособным» — при первой возможности разбегался и являлся к красным.
Разъезжая с отрядом, мне приходилось наталкиваться на массовые шествия, о которых я только что говорил. До трех-пяти тысяч доходили такие толпы и с внешней стороны они действительно создавали впечатление «стихийного массового восстания», грозной силы взбунтовавшегося тамбовского крестьянства. Набегом эскадрона эти толпы рассеивалась и от захваченных пленных мы подробно выясняли настроение этой массы восставших.
Всякий, имеющий здравый рассудок, понимал отлично, что это за движение, как оно организовано и кто виновник его. К сожалению, нам, как и всем, иногда свойственно было ошибаться в оценке событий, и многие из нас рассматривали это движение, как действительно массовое сознательное крестьянское восстание. А потому и направляли наше оружие борьбы и кары прямо в гущу — в тело этой движущей массы. Это была наша ошибка, которую мы должны признать, и она-то, отчасти, затянула борьбу с бандитизмом в нашей губернии на целый год.
День изо дня бандитизм развивался. Приходили все новые и новые печальные вести: вырезан совет, ячейка коммунистов, разоружена милиция, отряд и т. д. В Рассказово привезли шесть трупов товарищей милиционеров, зверски казненных бандитами в селе Нижне-Спасском. Шевелились волосы на голове при взгляде на этих несчастных жертв. Со всех сторон летели подобные сообщения. Жутко было слушать их. Кругом кошмар, ужас от антоновских художеств.
Штаб их вооружал все больше и больше дезертиров, бандитская орда росла, но «массовое» движение постепенно сходило на нет. Обманутые антоновцами, втянутые в движение иной раз просто автоматически, крестьяне попадали в тяжелое положение и часто становились жертвами и наших ударов.
Когда двигалась тысячная толпа крестьян, вооруженная чем попало, сзади и посередине был Aнтонов со своим отрядом, доходившим ужо до ста-двести человек, со штабниками, агитаторами и прочей «свитой» на лучших лошадях, хорошо вооруженные. При появлении отряда красных Антонов рассыпал крестьян цепью и «принимал бой». Но при первом же нажиме красных он со своей «бражкой» утекал, оставляя расплачиваться за себя несчастных «вильников». Так бывало частенько.
Уведенные Антоновым верст за двадцать-тридцать от своего села, крестьяне зачастую уже не решались возвращаться домой, хотя бы из боязни быть арестованными и наказанными. Это также способствовало росту антоновской «партизанской силы». Толпа «восставших» как ширма постепенно становилась ему уже не нужна, а иногда даже обременительна.
После крупного разгрома антоновцев под селом Курдюки Кирсановского уезда он ушел со своим отрядом в Инжавинский лес, где привел в порядок потрепанные силы и отдал приказ Ишину — гнать от себя «вильников», говоря:
— Если встретится надобность в этих «лаптежниках», то соберем их сколько хочешь!
Сказано — сделано. На следующий день везде и всюду Ишин предлагает «восставшим массам» вернуться домой «для водворения порядка в тылу».
Воевавший таким образом неделю или две крестьянин-вильник приходил к себе домой и представал в качестве обвиняемого перед революционным правосудием. Чтобы взбежать этого, он вынужден скрываться или брать оружие и вступать в банду. Так, против своей воли, в силу созданных событиями условий, много тамбовских крестьян становились врагами Советской власти, врагами своих собственных интересов.
Бандитские штабы охраны (ВОХР) были в каждом селе. Если идет наш сильный отряд и бандиты не хотят сталкиваться с ним, то весь штаб и охрана прячутся по ямам, катухам и ригам. Наш отряд не находит их. Крестьяне молчат, не выдают, потому что красные уйдут, придут бандиты а тогда «крышка». Крестьяне, боясь помогать нам, дрожа за свою шкуру, помогали бандитам…
Успешно, как будто, шла работа врагов Советвласти. Из ничего, казалось, были созданы: главный оперативный штаб, армия с командным и политическим составом и строгим дисциплинарным уставом, который карал провинившихся партизан только телесно: два-три десятка розг или расстрел…
Все, что сказано Антоновым, являлось для всех законом, не требующим никаких иных санкций. Отсюда еще раз видно, что ни о какой «воле масс» в антоновском движении и говорить не приходится...
В начале 1921 г. Антонов, чувствуя, что на него двинуты крупные военные силы, вновь находит необходимым прибегнуть к помощи «широких крестьянских масс». Самым подлым обманом приступает он к исполнению этого плана. Агитационный аппарат Антонова пускает слух, что будто бы красные двинули дикие части своей армии — китайцев, татар, латышей и буденовцев, которые расстреливают и рубят всех тамбовских мужиков без исключения. Крестьянская масса была этим не на шутку напугана, засуетилась, заволновалась и обратилась к бандитам:
— Что же нам делать?
— Все с нами! Все в отступление!..
Беднoe запуганное население откликнулось на это и ради спасения пошло в «отступление». Куда? —об этом никто не хотел и думать, лишь бы избежать смерти, которую пророчили Ишин и К°.
Трудно и представить себе развернувшуюся картину: мужики запрягают лошадей, берут с собой взрослых ребят (13—15 лет) и едут с бандой. Через два-три дня тысячные толпы вновь скапливаются около Антонова. Что бы случилось дальше, и предсказать трудно, если бы сама масса не поняла бессмысленность этого предприятия. Через пять, десять дней, при первом проезде своего села или близ него мужики начали возвращаться по домам. Но все же эта суматоха сыграла на руку Антонову. Перед нами опять создалась картина массового тяготения к Антонову, возникли новые разногласия в оценке этого события и задержка в проведении военного плана...
Советская власть начала производить посильную демобилизацию Красной армии. Приходили демобилизованные красноармейцы домой в свою родную тамбовскую деревню, а здесь — война, гражданская междоусобица. Пришедших демобилизованных комитеты СТК и местная ВОХРА собирали и принуждали вступать в бандитские полки Антонова. Отказывавшихся вели в яругу и рубили. Немало фронтовиков красноармейцев, пришедших домой с облегченным сердцем, разбивших внешнего врага, сделалось жертвой бандитизма.
Деревня с каждый днем становилась бедней, с каждым днем жуть окружающей обстановки становилась страшнее.


Чекист М. Поколюхин о ликвидации антоновщины. Часть II

Из вышедшего в 1923 году сборника «Антоновщина».

В конце 1920 г. Антонову удается захватить с. Инжавино… Там была вторая выездная сессия Губчека... После ожесточенной, упорной и довольно продолжительней борьбы Антонов вырезал эту сессию целиком, за исключением т. Вавилова, которому удалось спастись...
Вскоре после этого бандиты, налетев на с. Верхнее Спасское Тамбовского уезда, захватили отряд нашей Рассказовской выездной сессии Губчека... Только одному сотруднику удалось бежать — раздетому, босиком в крещенский мороз, за 7 верст к нам в Рассказово. Тов. Чудин и Серонок были захвачены в избе и решили задорого отдать свою жизнь палачам. Долго отстреливались они, не подпуская к себе бандитов, но, наконец, последним удалось зажечь избу, и славные борцы за пролетарское дело… отдали свою жизнь на боевом посту, сгорев живьем, а бандитам все-таки не сдались.
[Читать далее]Прибыв с отрядов в Верхнее Спасское, мы бандитов не застали — они уже утекли. Изба, в которой окончили свою жизнь наши товарищи, вся обрушилась, и нам много пришлось потрудиться, чтобы докопаться до трупов. Мы нашли обугленные куски мяса, но видно было, что герои умирали с оружием в руках — обгорелые металлические части оружия крепко прижарились к трупам...
В июне 1921 года я вновь прибыл в Тамбов...
Преследуемая нашими частями и не встречая больше поддержки среди крестьянства антоновская «армия» скоро начала расползаться. Бежали все — куда кто мог. Через некоторое время остались лишь кучки бандитов, разбредшихся по разным закоулкам — яругам, полям и лесам. Близкие из родственных чувств еще кормили их, поддерживали с ними связь и информировали о ходе жизни в деревне. Мало-помалу вчерашние эсеровские рыцари, «партизанты восставшего народа» шли с повинной к Советвласти. Их прощали. Лишь видные главари банды получали заслуженное возмездье...
С июля 1921 г… я принял участие в проведении кампании добровольной явки бандитов в районе Кирсановского и части Тамбовского уездов.
К этому времени главное ядро банды было уже окончательно разбито, и Антонов бросил свою «армию»...
Окончательная ликвидация шла быстрым темпом. Каждый бандит не только приносил с собой винтовку или другое вооружение, но и сам еще напрашивался оказать представителям органов Чека услуги по отысканию скрытого вооружения. Помню, сдавшийся нам бандит… Тиманин целую неделю искал спрятанный Антоновым пулемет в одном из колодцев дер. Шабловки. В конце концов нашел пулемет «Люйс» и 13 запасных стволов к пулемету «Максим».
Сдавались рядовые бандиты и выдавали своих главарей.
Помню — едем из Тамбова в свой район... Остановились в с. Никольском Кирсановского уезда, откуда нужно было ехать в Трескинскую волость того же уезда. Узнаем, что в с. Новгородовке, через которое нам предстояло проезжать, находится 15 человек конных бандитов местной организации, во главе с Иваном Николаевичем Ситниковым. Переговоров с красными «они, пока что, вести не хотят». Тов. Антонов решает ехать туда, будучи уверен, что ему удастся уговорить эту банду сдаться. Не доезжая с версту до села, видим — мчится навстречу нам всадник. Останавливаемся, ждем. Подъезжает и спрашивает — кто мы. Мы ответили и спросили — кто он.
— Рядовой Новгородской организации — партизант Яков Сысоев, — ответил он и предупреждает:
— Вам сюда ехать, товарищи, нельзя. Здесь стоим мы, и наш организатор Ситников Иван приказал никого в село не впущать.
Вступаем с ним в беседу, уверяем, что ничего плохого мы им не сделаем, только проедем по селу, к тому же — нас пятеро, а их пятнадцать, мы вооружены лишь наганами и едем на мужицких подводах, а они — «кавалерия». Сысоев закурил с нами, как будто бы свыкся в эти полчаса, и решил поехать — доложить организатору Ситникову.
Ждем полчаса, смотрим — мчится опять. И весело объявляет:
— Можно!
Все вместе едем и ведем беседу. Закинули удочку насчет явки. Сысоев сперва как-то избегал говорить об этом, а затем сказал:
— Ребята-то, пожалуй, не прочь — хоть чичас сдаваться, а вот организатор-то Иван Миколав и говорить про это не велел. Известно дело — им это не под шерсть. Нам-то все равно!..
Так рассуждал «партизант», восставший против Советской власти.
— Поедем с нами, — предложил ему тов. Антонов.
— Нет, пока позгодите. Если я чичас уеду, так семейство побеспокоит Иван Миколав. А вот сговоримся с ребятами, да тогда все и махнем сразу.
Въезжаем в село. Тов. Антонов заявляет, что остановимся покормить лошадей, а то устали.
— Что ж, можно, — соглашается Сысоев.
Остановились в одной каменной избе. Тов. Антонов попросил Сысоева передать организатору Ситникову, что мы хотим с ним говорить. Уезжает. Едет обратно, ведет одну заводную лошадь (т. е. без всадника) и передает, что Ситников и ребята хотят говорить с тов. Антоновым, просят его приехать к ним и не беспокоиться.
Кто знает тов. Антонова, тот поймет, что не из таких он был, чтобы колебаться в таких случаях. Садится, едет. Мы напряженно ждем и внимательно прислушиваемся — не щелкнет ли выстрел.
Через час, уже в сумерках возвращается тов. Антонов. Передает, что поговорил — ребята действительно не прочь, только не хотят своим сельским сдаваться — дескать, «личные счета будут — вот кабы губернской власти — это понадежнее, лучше разберется».
«Организатор» же, видимо, вообще против сдачи, но говорит, потому что исполняет просьбу ребят.
Через несколько минут скачут двое — Сысоев и Павлов Семен.
— Как хотите, тов. Антонов, а мы решили ехать с вами. Только бумажку дайте, чтобы семейство не беспокоил Ревком.
Соглашаемся с условием, чтобы перетянуть всех ребят.
— Пускай Иван Николав остается один, если не хочет сдаваться, — заявляет Павлов, — а ребята все сдадутся, я сейчас поеду к ним, — и уезжает.
Через час по одному, по двое все перебежали к нам. Последним приехал сам Ситников. Узнав об этом, семь человек «конурщиков» (пехоты) привалили без всяких переговоров и заявили:
— Что хотите, а мы с Вами.
Так в одну ночь сдалась нам вся «Новогородская организация» в двадцать два человека.
Наутро мы выехали к своему эскадрону «Котовцев» в Трескинскую волость. Там нас ожидала другая задача — ликвидация банды «Грача»... Главарь — крестьянин этой местности Афанасий Евграфович Симаков — кличка «Грач» — любимец самого Антонова и его ставленник — председатель районного комитета СТК и начальник районной милиции. Строго держал ребят «Грач»... О явке — боже упаси заикнуться!.. Его боялись, как огня, и не выдавали. Уж весь район очищен от бандитов, более 200 чел. сдалось нам одиночками и малыми шайками по 5—8 ч. Возами отправляли оружие в Тамбов. Оставалась только банда «Грача»…
После долгой работы мне удалось связь «Грача» переманить на свою сторону. Один за другим его ребята стали переходить ко мне... Предлагаю выдать «Грача». Соглашаются, но боятся, как бы он не ушел да не узнал о них — тогда дело плохо. Успокаиваю их, и они окончательно соглашаются...
Помню одну темную сентябрьскую ночь 1921 г., когда мне доносят, что «Грач» с остатками своей шайки гуляет на хуторе Катино... Немного погодя мне доносят, что «Грач» с 8-ми бандитами ушел, удалось только убить его помощника Петра Гачина да взять брошенные «трофеи» — пуда два коровьего масла, более 2-х тыс. куриных яиц, около 8-ми пуд. ржи, три пары сапог и еще что-то. Все это было взято «Грачом» в соседней потребиловке...
На второй или третий день ночью является ко мне 2-й помощник «Грача» и его земляк Алексей Куренков и предлагает выдать «Грача». Жду день, два. Наконец, Куренков доносит, что «Грач» на одном хуторе у своей любовницы. На заре делаю налет и нахожу «Грача» в риге, зарытым в солому. Кряжистый мужик, лет под 40, быв. торговец с серыми хитрыми маленькими глазами предстал передо мною. «Грач» на этот раз был бледен и трясся от испуга, видя обнаженные шашки моих кавалеристов. Через несколько дней и все остатки его шайки сдались мне. Район был освобожден от бандитского террора. Многие крестьяне высказывали невыразимую радость и просили только не выпускать пойманного зверя... На третий день я отправлял его в Тамбов. Свирепый взгляд он бросил на своих ребят, промолвив им на прощание:
— Вас тоже не лучшая участь ждет, чем меня.
Но ребята смеялись, говоря:
— Нам с начальством не по дороге!
И действительно к «Грачу» применили высшую меру наказания, а ребят амнистировали. Многие оказались быв. красноармейцами, разными путями попавшими в банду. Уйти же из банды было нельзя — это означало потерять семью, отправиться в яругу — уж таковы были «свободные» условия службы в «Народной партизанской армии»!..
В конце 1921 г. бандитизм, организованный Антоновым при непосредственной помощи партии эсеров, был ликвидирован. Тамбовская губерния приступила опять к мирному труду, но обстановка в тамбовской деревне была уже далеко не та, что до восстания. Многое из того, что создавалось годами, было разрушено. Не остался целым ни один совхоз, ни осталось не пострадавшим ни одно село. Сельское хозяйство было приведено в неописуемый упадок. Нет лошадей — всех заездили. Нет овец и хлеба — все поели. Нет имущества — все разграбили. Страшное бедствие пережила наша деревня во второй половине 1921 г. и в первой 1922 г. Громадный недосев и уничтожение бандитскими полчищами посеянного создали подлинный голод. В том районе, где разгуливал Антонов со своей бандитской ордой, весной 1922 года люди мерли от голода, ели павшую скотину, собак, траву.
Вот здесь-то тамбовский крестьянин и раскусил окончательно подарок Антонова, понял предательскую политику его партии, понял, к чему все это вело. Пришлось ему — бедняге, тамбовскому мужику перенести на своей могучей спине всю тяжесть бандитских затей. Остался он с семейством гол, как сокол.
Два сына его дезертиры, в силу создавшихся условий стали бандитами и были убиты в боях с красными. Третий сын — красноармеец, пришедший по демобилизации домой, отказался вступить в банду, был отведен в яругу и зарублен. Сосед, всегда делившийся с ним радостью и горем, коммунист, член Сельсовета, был зверски казнен бандитами на его глазах. Семь красноармейцев пленных, убитые бандитами, зарыты у него на огороде. Молодой красный офицер кавалерист был зарублен против его окна и брошен в колодезь.
А на смену этой страшной картине встает другая: дни, проведенные «штабом Антонова» у его другого соседа — кулака. Рекой лился самогон и награбленный с винного завода спирт. Жирные мужицкие бараны здесь же резались и жарились. Играли три-четыре гармошки, пели «шарабан» и танцевала ой-ру преданная Антонову некая Надя Дриго Дригина — жена какого-то расстрелянного офицера. Пьяная бандитская орава — этот «цвет» партии С.-Р. — бестолково топала, выбивая чечетку. Ишин — первейший политработник, член губкома СТК, натянув на себя награбленные лисьи шубы, жадно наливал свою кулацкую утробу самогоном и спиртом. Брат Антонова сидел и чертил свои «мемуары с натуры». Адъютант Главоперштаба Старых, изрядно заложив, сидел на задней лавке с дочерью местного попа, обещая ей жениться. Токмаков, командир (впоследствии убит), пьяный до потери сознания, безжалостно бил пленного молоденького красноармейца тупиком своей шашки. Бедняга от тяжких побоев потерял сознание и издавал непонятные звуки.
Наконец, поднимается сам Антонов.
— Довольно! — кричит он Токмакову. — Дай ему отпускной билет.
Бывший учитель — Старых бросает свою даму и строчит:
«Дано сие такому-то пленному в том, что он уволен в бессрочный отпуск по месту жительства».
А избитый, измученный красноармеец лежит полумертвый. Он и так отходит в «бессрочный отпуск».
Зовут армейского врача Павла Галактионыча Полякова — крестьянина села Калугино, фельдшера, перешедшего к Антонову в Инжавине. Выслушивает. Дает заключение. Пульс бьется нормально, жить будет.
—   Тогда значить, притворяется! — заключает в свою очередь Токмаков и просит разрешения у Александра Степановича отвести красноармейца в яругу —  «для примера» — «штобы не притворялся».
— Хорошо! — промолвил «сам».
Через тридцать минут бедняга лежал с разрубленной головой в яруге, и рождественская метель заметала его...
А в «Главоперштабе» кутеж длился до рассвета, пока лихая конница тов. Бриммера не ворвалась в село и не нарушила «мирной стоянки партизан». Кто куда попало бегут бандиты. Через 10-15 минут кипит бой. Бандиты бегут на своих быстрых конях, а кавалерия остается сзади, успевая захватить лишь обоз с «вильниками».
Так вспоминаются жуткие картины кровавого прошлого нашему тамбовскому крестьянину, и тяжко, и горько, и тошно ему от этих картин, и стыдно...

Молча мы шли в Шибряй...
Наконец, в 8 часов вечера мы были на месте. В один момент все были расставлены на посты. Выходы из избы закрыты. Постучали в дверь. Выходит хозяйка Катасонова, спрашивает что нужно.
— Кто у вас в доме? — задаю вопрос.
— Никого нет...
Настаиваю. Отрицает. Наконец говорит, что «двое каких-то вооруженных, при них два больших пистолета (маузера) и два маленьких (браунинга) да патрон целые сумки».
— Еще кто из домашних есть? — спрашиваю.
— Нет никого.
Предлагаю ей пойти в дом и передать им записку-ультиматум о сдаче без боя. Категорически отказывается, объясняя боязнью, что убьют. В избе слышно щелкание маузеров. Я решаюсь все-таки послать ее в дом, но в это время открывается дверь и раздаются несколько выстрелов из браунинга. Бросаемся туда, но дверь уже закрыта на крючок. Нашим ответом на вызов Антонова явился обстрел из карабинов окон дома... Приказываю продолжать обстрел и зажечь избу.
Через пятнадцать-двадцать минут соломенная крыша быстро занялась. Пожар в полном разгаре, обстрел идет усиленным темпом. Антоновы нам не уступают и сыпят в нас из своих маузеров. Борьба продолжается уже с час. Жертв нет ни с чьей стороны. У избы загорается потолок.
Все село собралось на пожар и стрельбу. Собравшиеся в недоумении смотрят на странную картину. Смельчаки спрашивают, в чем дело. Объясняю. Очень сдержанно, но все-таки заметно крестьяне выражают вам свое сочувствие, желают успеха в борьбе. Сказать это открыто им нельзя: вдруг в этот — возможно, сотый раз Антонов выйдет опять победителем — тогда он найдет всех сочувствующих нам и сведет с ними свои счеты…
Вдруг замечаю — открылось быстро окно пред постом тов. Биньковского... Антоновы с дьявольской быстротой выскакивают в окно и нападают на посты Куренкова и Кунакова... Выскакиваю на улицу и оказываюсь в тылу у Антоновых... Они стояли оба рядом и стреляли в лежащего Куренкова. Антоновы оборачиваются и с криком: «Вот он бей его!» бросаются на меня. У меня в револьвере остается всего два патрона. Я… несусь полным ходом к своим постам. Антоновы следом за мной, осыпают пулями из своих маузеров, но не попадают. Бегу через двор, и вот я уже около своих ребят. Антоновы подались обратно во двор и другой стороной, через огород — тягу, держа направление к лесу. Но здесь стоял мой наблюдатель — поднял тревогу, и я, с Санфировым и Ярцевым, догоняем Антоновых и вновь вступаем в перестрелку. Опять поднялся ураганный огонь Скоро Антоновы, как бы по условленному знаку, падают оба. Меткие выстрелы Ярцева уложили их…
Собравшиеся крестьяне внимательно всматривались в трупы убитых и когда собственным глазами убеждались, что это Антоновы, горячо благодарили нас. Простое мужицкое, но сердечное «спасибо» сказали они нам, провожая до самого конца села. Под восторженные клики крестьян, с песнями покидали мы село…