October 3rd, 2020

В. Н. Кубляков: Записки с того света

Из вышедшего в 1923 году сборника «Антоновщина».

Мне не пришлось быть свидетелем возникновения антоновщины, потому что в 1920 г. я, вместе с моими двумя братьями (впоследствии убитыми антоновцами), служил в гор. Ташкенте в Красной армии и прибыл в Тамбовскую губ. только в конце сентября 1920 г., после длительной и тяжелой болезни — тропической малярии. Только прибыв в Тамбовскую губернию на ст. Вернандовку (впоследствии сожженную бандитами), как мне уже из разговоров пришлось узнать, что здесь оперируют банды во главе с Антоновым.
[Читать далее]В то время как я болел и не вмел возможности выбраться из деревни Орловки, бандитизм развивался, ширился и, в конце концов, когда я стал выздоравливать, он уже отрезал мне все выходы. Я оказался окруженным плотным кольцом бандитизма. Однако мысль об отъезде из этого кольца меня не покидала, и я все время выбирал случая, чтобы им воспользоваться. Наконец, мы вместе с семьей решили выехать 14-го марта 1921 г… Ждать больше не представлялось возможным, потому что по нашему адресу стали сыпаться угрозы. Но выехать нам не удалось — лазутчиками бандитов были замечены наши приготовления к отъезду, и 13 марта 1921 г, накануне отъезда, на прощеный день масленицы (так чтимый крестьянами), часа в 2 дня шайка бандитов из семи человек во главе с И. И. Петрасовым из села Дворянщины Куровщинской вол. Кирсановского уезда произвела налет. Я был схвачен по дороге с мельницы в дер. Орловку, в которой мы тогда жили и куда меня вызывали мужики на сход для обсуждения вопросов, связанных с бандитизмом (бандиты ввели тогда свою разверстку). Окружив меня, отобрали у меня книжку с документами и под конвоем вернули на мельницу, которая принадлежала моему отцу. Дома не было никого, кроме матери. Посадив около меня двух бандитов в качестве часовых, остальные поехали искать моего отца. Через некоторое время привели отца. Начался разгул. Все сундуки начали взламывать и грабить, выбирая самые ценные вещи. Одни грабили сундуки, а другие начали истязать отца, требуя с него денег. Били в две плети до тех пор, пока не устали. Вдоволь наиздевавшись над нами, они стали укладывать награбленные ими вещи на одну из двух пригнанных ими крестьянских подвод. Уложив все награбленные вещи, вывели и нас с отцом, приказав нам садиться на свободную подводу. Подводчикам было приказано ехать по направлению к дер. Кочетовка Куровщинской вол.
Между Орловкой и Кочетовкой имеется большая лощина. Подводчик, парень лет 16-ти, Тимофей Морозов из Орловки, зная уже приемы бандитов — расправляться с нежелательными им людьми в глухих лощинах и, боясь, что в данном случае не обойдется без этого, стал отказываться ехать, отдавая свою лошадь. Бандиты были взбешены этим и без долгих рассуждений взяли его в две плети, после чего он, конечно, принужден был согласиться. Усадив нас, один из бандитов… обращаясь к моей матери, сестре и двоюродному брату, сказал:
— Ну прощайтесь с ними, больше вы с ними не увидитесь. Да не сердитесь на нас, а то мы еще приедем к вам завтра...
Тронулись по направлению к лощине, конвоируемые 7-ю верховыми. Что мы здесь пережили, трудно сказать, но в первое время особенно мы не волновались.
…мы вступили в разговор с бандитами, которых, как было видно, наше хладнокровие страшно злило. Мы стали допытываться — за что они нас хотят зарубить? Мы решили, что они хотят нас именно зарубить, т. к. ехавший сзади нас бандит то и дело вынимал шашку, приговаривая:
— Вот ваша смерть!
Однако ответа на свой вопрос мы с отцом не получили.
Начали приближаться к лощине. Отец не выдержал и стал их просить, призывая в свидетели бога в том, что он ни в чем не виноват. В ответ ему сыпалась брань и насмешки, да показывалась обнаженная шашка. Я молчал. Я боялся, что не выдержу умоляющих просьб отца и обнаружу свое волнение, старался думать о другом.
Вот и пустынная, занесенная снегом лощина с едва заметной дорогой, на которой мы остановились.
Две лошади с пугливо жмущимися к ним подводчиками да семь человек рассвирепелых бандитов — вот и все свидетели, при которых нам предстояло умереть... Трое из бандитов поспешно соскочили с лошадей, сдав их подводчикам. Сами торопливо, дрожащими руками стали отвязывать два конца веревок. Видно и им эта «работа» — убийство безоружных и беззащитных — была неприятна. Раздели нас и, оставив в одном нижнем белье, стали связывать нам с отцом руки назад.
Как сейчас помню, отец не выдержал и стал просить их — пощадить его, старика. (Ему было 62 года).
Мне было жаль его, жаль и семьи, остающейся совершенно одинокой, и я тоже начал просить их. Предлагая им зарубить только меня, но оставить его — ни в чем неповинного старика.
Я им говорил:
— Ну, я — коммунист, и вы разрубите меня, как коммуниста, но ведь он — не коммунист, за что же вы его хотите рубить? Рубите меня, его же оставьте, не оставляйте семьи бесприютной. Если вы решили бороться с коммунистами, то убивайте меня, а не его.
Только тут ему было предъявлено обвинение в преступлении, которого он никогда не совершал.
— Он, — говорят, — старая собака, узнает, как в Бога ругаться!
И продолжали делать свое «христианское дело», ругаясь сами немилосердно в того же бога, во славу и защиту которого они рубили беззащитного старика.
Я увидел, что мои слова и просьбы напрасны. Замолчал и подчинился беспрекословно связыванию. Да и что я мог сделать, находясь невооруженным среди этой своры! Я принужден был подчиниться, стараясь только о том, чтобы не дать им лишнего козыря в руки — не проявить своих чувств и волнений.
Связав нам руки, нас развели. Отца отвели направо от дороги, шагов на двадцать, меня — налево.
С меня не были сняты сапоги и брюки, а потому, отведя меня, приказали сесть, чтобы удобнее было снять то и другое. С левой ноги сапог снялся легко, а с правой не снимался — был тесен, а поэтому один бандит предложил попросту отрубить мне ногу, и только мое замечание спасло меня от этого.
— Тяни уж! — сказал. — Отрубишь — все равно пропадет сапог, потому что и вовсе не вынешь ноги. Упирайся в мою ногу и снимай.
Сапог был снят вместе с носками и брюками, и я остался в одном белье. Отца в это время мне не было видно. Я только слушал хлестанье плетей и его душераздирающие крики, которые были слышны за версту, как потом выяснилось в деревне.
Раздев, бросили меня на снег, лицом вниз, и началась та же процедура избиения. Сколько раз меня ударили плетью, я не помню, знаю только, что крика они от меня не услышали.
И вот я слышу, как вынимают шашку из ножен. Я инстинктивно приготовился встретить удар, который должен покончить мое существование… Я втянул как только мог глубже голову в плечи, что, я думаю, отчасти меня и спасло, так как первый наиболее сильный удар пришелся не по сонной артерии, а в затылочную часть черепа. Он причинил мне страшную боль — в глазах у меня сразу потемнело, и посыпались искры — миллионы искр. Остальные я уже не чувствовал, только слышал глухие удары, а сколько их было, я не мог уследить и уловить — я мало что сознавал. Однако я слышал, как рубивший меня бандит вложил шашку в ножны и стал садиться на лошадь.
Я слышал, как он отъехал и стал разговаривать с остальными бандитами, поджидавшими его. Вследствие ли потери крови или другой причины, но я почувствовал ужасную боль во всем теле, и потрясающий холод охватил меня. Чтобы избавиться от этого, я инстинктивно пошевелился, хотя и отлично сознавал, что всякое движение может мне причинить окончательную гибель.
Мое движение было замечено бандитами, и слышно было, как они говорили:
— Ванька, ехай, переруби ему горло, а то он еще живой!..
Несмотря ни на что, мне умирать не хотелось, и услышав это, я пустился на хитрость: еще слегка пошевелился, вздохнул, дернулся и, притаив дыхание, замер.
По всей вероятности, увидев это, Ванька сказал:
— Он сдох, а если еще не сдох, то все равно замерзнет. Едемте!
И поехали...
Сколько я так лежал, не помню. Знаю только, что дождался, когда в лощине стало совершенно тихо. Прислушавшись, я решил приподняться, чтобы убедиться, все ли уехали. Приподнявшись, я в первое время ничего не увидел, потому что голова страшно кружилась, и глаза застилало каким-то туманом. Однако, оглядевшись как следует, я увидел, что в лощине нет никого, видны только мои разбросанные портянки да лежащий в стороне отец, издающей предсмертные хриплые звуки.
У меня хватило сил приподняться на колени. Приподнявшись, я думал доползти до отца, чтобы, если и придется умереть, то на его трупе. Был расчет и на то, что на теплом теле отца я дольше продержусь и, может быть, дождусь помощи — так не хотелось умирать в 24 года. Однако сил не было стоять на коленях. Руки были связаны. Попытка развязать их не привела ни к чему, потому что концы пальцев закоченели. Да и изрубленная голова падала на грудь, заливая всего кровью. Я лег, ногами сдвинул портянки, положил на них голову, а в шапку засунул ноги и приготовился замерзнуть.
Вдруг, некоторое время спустя, слышу скач верхового, который, спустившись в лощину, проезжал мимо меня.
Я приподнялся и увидел бандита Алексея Пимочева... — довольно хорошо мне знакомого, т. к. он на мельнице неоднократно молол хлеб.
Я его окликнул, да он, по всей вероятности, и сам заметил, что я еще жив.
Обращаясь ко мне, он сказал:
— Василий, ты еще жив!
— Да, — я говорю, — жив. Развяжи мне руки — мне неудобно лежать, да скажи, пожалуйста, за что вы меня изрубили? Ты сам знаешь, что я никогда никому плохого не делал.
— Я, — говорит, — в этом не участвовал и когда узнал, что вас хотят зарубить, то поскакал, чтобы заступиться, да не успел.
Я еще раз повторил просьбу — развязать мне руки. На это он сказал:
— Все равно тебе умирать! — и поскакал дальше.
Впоследствии я узнал, что во время нашего убийства он находился в соседней дер. Павловке, наблюдая, чтобы никто не помешал этому делу.
Я вновь остался один в безмолвной лощине. Сколько я так лежал, не помню. Только слышу вдруг, что по направлению от деревни раздается топот многих человеческих ног и голоса. Хотел приподняться, но не было сил...
Подходят, окружают меня со всех сторон, спрашивают, жив ли я. Я отвечаю и прошу вновь развязать мне руки, но никто не оказал мне никакой помощи и даже не подошел близко. Поговорили со мной, посмотрели и ушли. И вновь в лощине могильная тишина, только крик ворон, откуда-то появившихся, нарушает ее.
Минут через двадцать вторая партия — человек в 20 пришла, так же, как первая, посмотрела, поговорила и ушла, а с ними ушла от меня и всякая надежда на спасение. Я замерзал, потому что никакого холода уже не испытывал.
Но вот вновь бегут люди, окружают меня, наклоняются ко мне, спрашивают меня — живой ли я. Я открываю глаза, отвечаю, что жив. …понесли меня домой.
В то время как все это происходило в лощине, мои братья и сестра бегали по дер. Орловке в поисках лошади, чтобы привезти нас из лощины, но ни один из крестьян не давал, боясь расправы бандитов, которые, уезжая, приказали, чтобы нас никто до их приезда из лощины не трогал. Из всей деревни только один Морозов дал лошадь, которая и встретила несущих меня на руках уже около деревни... После этого подвода вернулась за отцом...
Только меня положили — привезли мертвого отца, с почти совершено перерубленной шеей. И вот в избе ночью, с мертвым отцом и мною, почти умирающим, остались обезумевшие от горя мать с сестрой и двоюродный брат Матвей с моими двумя братьями Александром и Степаном. Всю ночь они не заснули, да и можно ли было думать им о сне в такое время — я постоянно требовал ухода, так как только я отогрелся, у меня вновь открылось кровотечение... Изрубленная шея и голова, а также набитая плетью спина не давали мне никакой возможности лежать, всю ночь сестра и мать принуждены были ворочать меня с боку на бок. К утру, вследствие огромной потери крови, я стал терять последние силы и сознание. Тут я подозвал среднего брата Александра и сказал:
— Шурка, я должно быть умираю, отомсти за меня и отца, — и почти тут же потерял сознание. Мать говорит, что я еще вспомнил про жену, которая в то время жила в Самаре, и с которой мы разъехались вследствие войны. (Жена теперь уже погибла от голода).
Очнулся я от настойчивого голоса брата... Когда он увидел, что я очнулся, сказал мне, что хочет везти в больницу, и что лошадь уже приготовлена…
Выехали мы приблизительно часов около 10 или 11 дня, и счастье мое было, что мы так рано уехали, потому что часа в 2 дня бандиты вновь нагрянули, разграбили все то, что было еще не взято ими, избили плетью и прикладами мою мать старуху 52 л., хотели зарубить мою сестру, но не пришлось, т. к ей удалось бежать из той избы, в которую они ее заперли — ей помог уход приставленного к ней часового, которому стало обидно, что остальные бандиты грабят, а ему ничего не достается, — он не вытерпел и побежал грабить...
Дня четыре я не мог ничего есть вследствие того, что не мог стиснуть зубы... Находясь в больнице, я вновь побыл в руках бандитов... Во время перехода через село Саюкино бандиты навестили больницу. Сиделки нас, больных, предупредили. Врач… металась, боясь, что ее будут расспрашивать, откуда у нее больной с изрубленной головой. Но все обошлось благополучно. Когда появились бандиты на больничном дворе, я лег в постель, повернувшись лицом к двери, минут через 20 входит один бандит с красной ленточкой па шапке, с винтовкой и шашкой и спрашивает:
— Товарищи, у вас больных красноармейцев нет?
Долго ему никто не отвечал, и мне, чтобы нарушить это подозрительное молчание, пришлось самому ответить:
— Нет, товарищ, здесь все из деревень.
Пристально посмотрел он на меня, но ничего не сказал и вышел. Тем и кончилось. Не попался я им только потому, что про меня никто ничего не сказал, несмотря на то, что все знали, что я — бандитами изрубленный коммунист, и вдобавок предупредили меня, иначе я, увидя так хорошо обмундированного и вооруженного человека, мог его принять за красноармейца и попасть на его удочку, когда он спрашивал про больных красноармейцев.
…8-го апреля рано утром заявляется ко мне в больницу вся в слезах, измученная, еле держащаяся на ногах мать. Едва только она увидела меня, как с криком бросилась ко мне, сообщая, что Александра и Степана бандиты зарубили... Из расспросов выяснилось, что у нас вышла вся мука и братья пошли в дер. Любовку Нащекинской вол. за купленными там 2 пуд. муки. Встав рано утром, они отправились в дорогу, да пошли не по проезжей дороге, а лощиной и когда подошли к деревне близко, то были замечены караулом бандитов… были ими схвачены и зверски изрублены. …приехали к вечеру бандиты в дер. Березовку (в которой в то время жила мать) и хвалились, что сыновей мельника — «этих шпионов и коммунистов» — изрубили. Мать… с моим двоюродным братом бросилась бежать ко мне в Саюкино, несмотря на то, что до меня было верст 15, и уже началось половодье — все лощины были полны воды. В одной лощине они чуть было не утонули. Кое-как выбралась. Мать выбилась из сил. Подошли к дер. Плетни все мокрые, измученные, голодные, продрогшие. Стали проситься к мужикам, но их никто в избу не пустил. Она забились в солому и там почти до самого утра просидели, а потом пошли дальше...
Даже тот извозчик, который возил меня с братом в больницу, и тот на другой день своего приезда был зарублен бандитами в селе Дворянщина, жителем которого он был. Вот до чего доходила злоба обманутых эсерами людей! Моему отцу пришлось лежать больше недели в землянке непохороненным, потому что бандиты запрещали это делать. Похоронили его, крадучись, и при похоронах не было никого из нас...

Два акта
8-го декабря 1921 г. я, председатель… Красников Степан, совместно с секретарем Расскозовым Матвеем, составили настоящий акт в следующем: 13-го марта 1921 г. на семью Николая Кузьмина Кублякова… бандитами окрестных сел был произведен налет. Жертвой бандитского налета были — гр. Николай Кубляков с сыном Василием Кубляковым, которые были взяты бандитами и на подводах местных граждан увезены в лощину… где и были изрублены, причем гр. Николай Кубляков насмерть, а сын его Василий получил 8 ран в голову и пролежав раздетым на снегу более 2 часов, был подобран гр-нами дер. Орловка... Имущество семьи гр. Николая Кублякова, состоящее из домашних вещей и денег, было бандитами все разграблено. Скот был взят у него еще раньше в первый налет...
11 декабря 1921 г. я, председатель Любовского Сельсовета… Петров Григорий, совместно с секретарем Комаровым Андрианом составили настоящий акт в следующем: 7-го апреля 1921 г. в дер. Любовка… шайкой бандитов во главе с Петраевым И. И. пойманы и были зверски изрублены гр-не дер. Орловка... Александр и Степан Кубляковы. Причем Александру голова была отрублена почти прочь и всколон был шашкой, а Степану изрубили все лицо, перерезали горло и искололи шашкой все тело, рубили обоих со связанными руками назад. Изрублены были, несмотря на защиту у собрания гр. дер. Любовка.




М. Колосов об антоновщине

Из вышедшего в 1923 году сборника «Антоновщина».

В черноземной глуши Кирсановского уезда, в пятидесяти верстах от города, в тридцати от станции и в двадцати от ближайшего базара, притаилась деревня Дурындовка. Никакие события не доходили до дурындовских мужиков, школы у них не было, да они в ней и не нуждались — жили «по-дедовски», поголовно неграмотные. Зацепила было их германская война, угнали человек пятнадцать, но и тут повезло дурындовцам — одни попали в тыловые части, другие удачно сдались в плен и после войны все вернулись домой.
Даже революция их почти не затронула. Помещики кругом были мелкопоместные, да и те частью вымерли. Оставшиеся «без скандала» были посажены на крестьянские наделы, и досталось дурындовцам, без всякого шума — вроде как по наследству — по десятине на двор. В помещичьем доме завели было школу, но в первую же зиму дом «растащили на топливо», учитель, за отсутствием школьного помещения, уехал, и зажили дурындовцы опять без школы.
[Читать далее]Продотряды к ним не заглядывали, никакие разверстки не выполнялись, молодежь из Красной армии дезертировала и, не скрываясь, жила дома. Гнали дурындовцы самогон да ходили по праздникам в церковь, за три версты, в Дворянщину — такую же глушь и неграмотную «дурындовщину», как и они сами. Поп был старый, давнишний, ни во что не мешался, давай только хлеба да угощай самогоном.
Учитель называл себя «толстовцем» и объяснял им заповедь «непротивления злу насилием». Заповедь эта очень понравилась дурындовцам, и когда появились эсеровские партизаны, организаторы и банды, они, совместно с соседними Дворянщиной и Кухановской, объявили «нейтралитет». Побились с ними эсеровские «интеллигенты» и плюнули.
Так и остались дурындовцы — и без советов, и без старост, а в случае каких недоразумений обращалась к дворянщинскому учителю. Не жизнь была дурындовцам, а масленица. Пооборвались было без мануфактуры, погорились без керосину, да плужки все поломались, но и тут справились. Вспомнили недавно еще оставленное домашнее производство деревенского сукна, холста и крашенины и защеголяли в возродившейся старинной одеже. Из старого хлама вытащили сохи и светцы и стали пахать, вместо плуга — опять сохой, а избы освещать лучиной.
Иногда, стороной, по тракту проходила Красная армия и продотряды, т. к. Дурындовка на планах значилась — «Миколаевка, Мокарово тож» и по этому казенному названию указать ее разведчикам никто не мог, а «Дурындовки» в их маршрутах и инструкциях не имелось, то отряды, не сворачивая к ним, проходили мимо. Порой, на час, заскакивала «банда» и, сорвав «хабар» хлебами и курами, исчезала. Так шло до пасхи 1921 года.
Пасха пришлась 1-го мая. Было тепло. Черемуха зацветала. Дурындовцы наготовили куличей и пасок и мечтали о разговеньи. Перед заутреней пронесся слух, что «шиловские» все записались в банду, но этому мало придали значения. Шиловцы всегда были беспокойны — вор на воре, даже поп их попался в краже сена (мужики побили его и простили — и сами, мол, грешны, а поп — хороший, что выпить, что погулять — самый шиловский»). После октябрьского переворота все Шилово, с попом и учителем записалось в «коммуну», теперь, когда кругом облегли банды, решили не упустить случая повороваться.
В субботу вечером намаслили дурындовцы головы, поодевались в новые поддевки, старухи — в белые старинные шушуны и крашенинные платки и в таком благообразном «дореформенном» виде гурьбой повалили в Дворянщину, к заутрене, неся с собою куличи, пасхи да луком крашенные яйца. У стариков сердце радовалось от такой картины — старинная молодость вспомнилась. Вокруг церкви собралась яркая, пестрая толпа в несколько сот человек — дворянщинские, скарятинские, кукановские — и одеты все по-дурындовски, по старинке. Выстроились шпалерами с куличами, пасхами и яйцами в ожидании попа. Справа, с паперти, показался и поп со свитой, но все головы повернулись вдруг налево. Слева, из-за школы, с гиком вылетела конная ватага, человек семьдесят, и в облаках пуха и перьев из подушек, заменявших седла, неслась прямо на собравшихся. Впереди, размахивая шашкой, весь в галунах, скакал начальник. Толпа богомольцев заволновалась, смешалась, послышались возгласы: Банда!.. Шиловские!.. Это действительно были шиловцы — верхом на рабочих лошадях, заседланных спальными подушками, с веревочными стременами, вооруженные разнокалиберными ружьями... Одета была банда по-городскому (Шилово хотя и отстоит всего на шесть верст от Дурындовки, но оно ближе к тракту и базару, поэтому шиловцы всегда гордились перед дурындовцами своей культурностью, т. е. городской внешностью и мещанским шиком). Теперь они были пьяны и, проскакав сквозь толпу до самой церкви, спешились.
Предводитель влез на паперть и заорал по-солдатски: Смир-на! — водворилась тишина. — Кто не видал Федьку Косого? гляди!..
Дурындовцы знали и раньше Федьку, как пьяницу, вора и хулигана. — Слушай! — продолжал Федька, — я организатор партии социалистов-революционеров. Мне дадена власть над двумя волостями. Всех вас порубить и пострелять могу за то, что не пошли в народную армию, в партизаны. Но на первый раз ограничусь контрибуцией. Куличи, пасхи, яйца оставите здесь, на месте — разговеются мои партизаны, а сами — марш по домам! да кто приехал на лошадях, подводы оставить — пешком пройдетесь. Через три дня объеду ваши деревни, запишу всех в партизаны народной армии, тогда и подводы получите обратно. — Ну марш!.. живо!..
Ошеломленные мужики мялись, не зная, что делать. Из толпы выступил дворянщинский учитель-толстовец: — Товарищи, так делать нельзя! Ведь свой же брат, крестьянин, да еще соседи! Мы ведь объявили нейтралитет. Ступайте, деритесь с красными, если вам охота, а зачем же у нас-то безобразничать! — Поговори, сволочь! — заорал Федька — кто ты такой? — Я здешнвй учитель.. — А, советский служащий! — Федька подскочил к учителю, махнул шашкой, и толстовец упал с разрубленной головой.
Шиловцы заорали, открыли стрельбу, и мужики, побросав все, в смятении разбежались. А бандиты, нагрузив крестьянские подводы куличами и пасхами, с песнями поехали в Шилово.
Дурындовцы не стали дожидаться бандитской мобилизации, а тут же, в пасхальную ночь, отправили депутатов в ближайший красный отряд и через два дня, во главе с десятком красных кавалеристов, нагрянули в Шилово. Шиловцы сдались без боя, раскаялись, выдали Федьку и возвратили захваченные подводы, но... разговеться дурындовцам в этом году так и не пришлось. Зато Дурындовка, сделалась, наконец, советской.

Эпизод, о котором я хочу рассказать, не имеет, конечно, большого исторического значения, это просто один из многочисленных случаев бандитско-эсеровской «практики» над рядовыми рабочими и крестьянами, но именно с этой точки зрения он достаточно ярок и характерен.
Случай этот произошел в 1921 году, в конце зимы. Я в то время работал в качестве председателя Губпролеткульта. Сторож Пролеткульта, Петр Егорович Самородов, крестьянин села Понзари (под Самлуром) попросился дня на два в отпуск для срочной выправки удостоверения о том, что у него нет в селе посева. Зная, что Понзарский район охвачен бандитизмом, и что Самородов, недавно побывав дома, еле удрал от бандитов, я отговаривал его, советуя подождать, пока их район будет очищен от банд. Он настаивал, ввиду неотступности требований домкома — представить названное удостоверение; кроме того, он был уверен в благожелательности своих односельчан, которые все поголовно, приезжая в Тамбов, останавливались у него, как на постоялом дворе. Я отпустил его, а через два дня жена Самородова получила известие, что он зверски убит бандитами. Вскоре к ней стали прибывать крестьяне села Понзари, очевидцы дикой, бессмысленной расправы над ее мужем. Из их рассказов я и узнал подробности дела.
Самородов пришел в село ночью; узнав от встречных знакомых, что у них банда, он прошел задами к товарищу, который накормил его ужином и уложил спать. Однако слух о его приходе распространился по селу и дошел до его не то родного, не то двоюродного брата — председателя местной комячейки. По-видимому, этот лжекоммунист и выдал его бандитам, прельстившись новым костюмом, в котором Самородов пришел в родное село и который после расправы оказался на этом «братце». Этот же злосчастный костюм сыграл и роль главной «улики» по обвинению Самородова в том, что он коммунист и «комиссар».
Под утро в избу, где ночевал Самородов, вошли вооруженные бандиты и, арестовав его, повели к своей ставке, на «суд». Суд происходил публично, на открытом воздухе. Председательствовал поп — тот самый поп, о котором за год перед тем мне рассказывала жена Самородова:
— Эх, тов. К., какое у нас горе-то, — поп записался в коммунисты!..
— Да, коммунист не важный, — говорю я, — только какое же тут особенное горе-то? — выбросите его, и все.
— Да, как же, ведь мы было их, чертей, уплотнили, землю отобрали, заставили работать и нести все крестьянские повинности. А теперь он со всем причтом записался в партию и командует хуже прежнего. Разве его выбросишь! Ведь дураки у нас мужики-то, а он образованный, всех и обставил.
Этот поп и руководил «шемякиным» судом над несчастным Самородовым.
Когда на предъявленное ему требование — сознаться, что он коммунист и комиссар, Самородов сказал правду, что он только беспартийный сторож — суд пустил в ход чисто азиатские пытки. Сначала «подсудимого» всячески избивали. Когда и это не вынудило к ложному «сознанию», его раздели догола, резали из спины ремни, отрезали нос и уши и выкололи глаза. Наконец, Самородов не стерпел и закричал:
— Довольно! Убивайте скорее! Я коммунист!
После такого «сознания» ему милостиво отрубили голову...
— Жил беспартийным, a умер коммунистом, — говорила неутешно плачущая жена, давшая клятву отомстить за смерть мужа.
— Не буду покойна, пока от проклятых Понзарей ничего не останется! — повторяла она и поступила добровольцем в отряд, действовавший в Понзарском районе.
Так эсеро-бандиты сеяли ненависть к себе в среде самих же крестьян, подрубая тот сук, на котором пытались крепко усесться.