October 23rd, 2020

И. Борисенко о царской политике на Кавказе. Часть II

Из вышедшего в 1930 году учебного пособия «Советские республики на Северном Кавказе в 1918 году».

Основным вопросом, который должна была разрешить здесь революция, явился, конечно, аграрный вопрос. И национальные антагонизмы, охарактеризованные выше, своим экономическим стержнем имели прежде всего земельные отношения как, в первую очередь, основных трех социальных групп деревенского населения области казаков, иногородних и горцев между собой, так и отдельных горских народов, находившихся по отношению друг к другу в разнообразных условиях.
Из анализа основных принципов колониальной политики царизма ясно вытекает картина особо привилегированного положения Терского казачества.
[Читать далее]Эта группа, составлявшая накануне войны около 1/5 (19,52%) всего населения области — 241.161 из 1.235.213 чел., — владела 60% из годной для обработки земли, притом же расположенной на плоскости и наиболее плодородной. Такое громадное преимущество в пользовании землей еще больше бросается в глаза, когда мы сравним среднее количество земли, падавшей на одну душу казачьего населения и у прочего. На казака Сунженского отдела наиболее бедного по самым скромным подсчетам падало 8,3 дес. земли и 1,7 дес. леса, в среднем же по всему войску одна мужская душа имела 14—16 десятин (по офиц. стат. на 1913 г. —14,4%), в то время как у горца было до 4 дес. (если взять и нагорную полосу и плоскость), а у иногороднего еще меньше — 1 5/6 дес. Именно землеобеспеченность казаков, характер вселения которых мы описывали выше, помимо прочих политических моментов, делала их основным объектом национальной ненависти туземцев к русским, которая здесь проявлялась так резко, как может быть ни на одной из прочих окраин России. …военно-полицейские функции казачества нигде не выступали так ярко и не сохранились в такой «чистоте», как на Тереке, что накладывало особый отпечаток на местное казачество, наиболее сохранившее свои сословные черты и замкнутость по отношению к остальному населению.
Это обстоятельство и менее благоприятные природные условия для ведения хозяйства, по сравнению напр. с Кубанью, делали терца худшим и менее рачительным земледельцем, чем свои «старшие братья».
«Первое время своей жизни на Тереке казакам мало приходилось думать о сельскохозяйственных занятиях. Будучи притесняемы (?!) со стороны горцев, они сами старались больше существовать за их счет, уводя у последних скот и забирая их жизненные припасы, которые собирали они со своих полей» — пишет П. Бостиков…
Эта картина, общая для всего казачества, не сохранилась в полной неприкосновенности к XX в., но все же вплоть до революции казаки не обрабатывали значительную часть своих участков, сдавая в аренду иногородним и горцам от 25 до 35% всей площади станичных земель.
Точные данные о распространении арендного пользования землями… показывают с одной стороны беспрерывный рост платы, а с другой — сокращение сдаваемой площади с 35% в 1901 г. до 21,4% в 1915 году.
И тот и другой процесс иллюстрируют укрепление экономической зависимости от казаков других групп населения, что, конечно, не могло сглаживать сословно-национальных противоречий. С другой стороны, освещенное нами бегло положение терцев приводило к тому, что процесс капитализации сельского хозяйства, неуклонно развертывавшийся, и в разбираемой нами области затрагивал здешнее казачество меньше, чем донское и кубанское, вследствие чего разложение его на основе классовой дифференциации имело меньшее место вплоть до революции, чем в других войсках.
Именно результатом и этого обстоятельства являлась большая затяжка на Тереке процесса раскола казачества в революции, но зато (нет худа без добра), когда наметился перелом в настроении, то он здесь носил более массовый характер. Таким образом, мы должны констатировать, что экономическая зависимость от казачества и горцев и иногородних зиждилась на привилегированном землеобеспечении первых, использовавших свое преимущество путем установления кабальных арендных отношений.
Аренда, как форма колониальной эксплуатации, была наиболее ярким и бросающимся в глаза фактом, свидетельствовавшим о сохранении сословных преимуществ казаков до самой революции, ибо положение арендовавших слоев ухудшалось еще тем, что казаки — плохие хозяева, очень часто землю сдавали через особый слой «кровопийцев-мироедов», скупщиков-кулаков. Этот тип был распространен не только в Ставрополье, но и здесь, и он-то еще больше завинчивал пресс торгово-капиталистической эксплуатации горцев. Вот факт, показывающий эту систему двойной аренды, относящийся к периоду первой русской революции:
«В ст. Осинской под давлением кулаков-скупщиков казаки постановили не сдавать землю ингушам, а сдать русским. Такими русскими явились сами кулаки, которые, заарендовав землю что-то по 4—6 руб., передали ее молоканам по 10 руб. за десятину, а эти, в свою очередь, запросили с ингушей по 15 руб. Ингушам, лишенным земли, грозила смерть. Между ними и молоканами произошло столкновение, несколько молокан было ранено и убито, в результате на ингушей был наложен штраф в несколько десятков тысяч рублей».
В данном факте бросается в глаза та экономическая основа, на которой все время зиждилась и не угасала национальная ненависть, та знаменитая «туземно-казачья распря», корни которой царские бюрократы и писатели-чиновники старались видеть в некультурности и грабительских инстинктах горских племен. Из-за кабальнейших условий сдачи земли в аренду, без которой ингуши не могли существовать, произошло кровавое столкновение, вызвавшее штраф, который, конечно, еще больше разжигал вражду и страсти.
Недаром ингуши писали в петиции в 1-ю Госуд. Думу следующее:
«В настоящее время 2/3 наших земель, насильственно оторванных, перешли в руки казаков, и мы, ингуши, доведены до того состояния, что для того, чтобы жить, должны арендовать землю у тех же казаков. В среднем ингушское племя платит ежегодно казакам слишком 300.000 руб. арендной платы. Эго не что иное, как налог в пользу казаков, налог тем более возмутительный, что мы, ингуши, платим его за пользование землей, принадлежащей нам тысячелетиями. Но, к нашему несчастью, казаки не довольствуются этим. Они, по-видимому, окончательно решили истребить наше племя и выжить его. Казаки пользуются всяким случаем, чтобы придраться к нам, взыскивать штрафы, убивать, а областной начальник, будучи в то же время атаманом Терского казачьего войска, не только ничего не предпринимает против них, но поощрял их в этом направлении».
Этот документ — неопровержимый аргумент против обвинения горцев в природной склонности к грабежу, что осмелился утверждать образованный генерал, вождь южнорусской контрреволюции, Деникин в своих «Очерках русской смуты»...: «Моральный его (ингушского народа. И. Б.) облик определен был давно уже учебниками географии: «главный род занятий — скотоводство и грабежи...» Последнее занятие здесь достигло особенного искусства. Политические стремления исходили из той же тенденции».
В лице Деникина колонизаторская психология полукрепостнического самодержавия дожила до наших дней — она была вскормлена столетиями господства «военно-феодального империализма» в России. Злую шутку сыграл этот «империализм» с казачеством, этим орудием колониальной политики царизма. Оно в первую очередь должно было расплачиваться за «пагубную идею русификации Края», как назвали суть этой политики ингуши в свой петиции.
…хотя иногородние на Тереке вплоть до революции были меньше численно представлены, чем на Кубани и на Дону, но процесс развертывался в направлении все большего закручивания противоречий между казачеством и ими. Положение массы иногородних крестьян здесь было еще хуже, чем в соседних областях, так как они находились между двух огней — казачеством и горцами, в огромной массе землей обеспечены не были и являлись или мелкими арендаторами, или батраками.
…цифры о сдаче в аренду земель только станичными обществами (без отдельных хозяйств) показали нам чрезвычайно большой рост арендной платы за десятину — с 47 коп. в 1901 г. до 2 р. 50 к. в 1915 г. — и значительное неуклонное сокращение арендной площади, в то время как количество иногородних все увеличивалось.
Следовательно, этот основной показатель дает нам картину все ухудшавшегося положения иногородних-земледельцев, так как аренда являлась для них основным средством жизни. С другой стороны, этот же процесс повышения арендной платы и уменьшения арендной площади увеличивал противоречие не только между казачеством и иногородними, но и между последними и горцами, ибо эти группы, являясь конкурентами на аренду земель, естественно сталкивались лбами друг с другом и в этой области экономических отношений.
Перейдем теперь к характеристике положения аграрного вопроса у горских народов…
Согнанные в своем большинстве с плоскости в горы, туземные племена попали в такие условия, которые совершенно не обеспечивали им возможности даже прожиточного минимума. Вся разница в землеобеспеченности между горцами и казачеством выступает перед нами, когда мы сравним суммарные цифры приходившейся удобной земли на одну муж. душу в 1913 г.: в казачьих отделах —  13,57 дес. и горских округах — 6,05 дес. Картина становится еще мрачнее, если мы посмотрим обеспеченность землей внутри самих горских обществ, так как тогда перед нами вырисовывается во всей наготе то бедственное положение, в котором находились горцы нагорной полосы, даже по сравнению с плоскостниками-одноплеменниками. О горце недаром говорилось, что он на своем клочке земли «делает хлеб из камня» и весь свой участок земли может поместить под буркой. В то время как на плоскости в 1906 г. средний надел горца равнялся 5,5 дес. удобной земли, житель нагорной полосы имел на муж. душу в среднем 6,9 дес., составлявшейся из 0,8 дес. пахотной земли, 1,5 д. сенокосной и 4,1 дес. выгонной и пастбищной. Если принять во внимание, что десятина в горах в среднем дает урожай вдвое меньше, чем на равнине, то нужно сделать вывод, что «для такой же жизни, какую ведут плоскостные туземцы, жителям нагорной полосы необходимо бы добавить пахотной и плоскостной земли в два и три раза больше, чем они имеют ее в настоящее время... населению надо бы добавить на душу по 1,2 д. пахотной земли, по 3,6% покосной и соответствующее количество пастбищ и выгонов».
…мы не можем признать большим преувеличением следующий вывод горского публициста Г. Цаголова: «на каждые пять душ наличного населения мужского пола за убогим столом природы имеется прибор только для одного человека, а остальные четыре должны встать из-за стола. Другими словами, в нагорной полосе земли хватает только для одной пятой части населения, а остальные 80% являются лишними ртами». 
Такова общая картина обеспеченности землей горцев, в то время как у казаков в 1906 г. была удобная для обработки избыточная земля на каждую мужскую душу, при рабочей норме в 11 дес., в среднем 2,4 дес.   
Конечно, приведенные данные рисуют суммарную картину, из которой мы видели основное различие внутри самих горцев, между нагорниками и плоскостниками. Если взять отдельные народы и посмотреть их положение сравнительно друг к другу, то и здесь будет значительная градация, причем на флангах окажутся кабардинцы, находившиеся в самых благоприятных условиях, и чеченцы с ингушами, наиболее обездоленные хищничеством царизма. Примите во внимание, что в ведении казны находилось 41,4% земель нагорной полосы и часть земель была роздана в частную собственность горским привилегированным сословиям — и вы поймете всю тяжесть того положения, в которое были загнаны туземцы Северного Кавказа.
При создавшихся условиях совершенно ясно, что горцы не могли жить без аренды земли, которая, как мы уже указывали, была очень распространена на Тереке.
Общеизвестно то явление, что горское скотоводство и овцеводство с конца XIX в. постепенно падало — «уже при сплошном обследовании в конце 1889 г. оказалось, что из 4.320 хозяев нагорной полосы (Осетии — И. Б.) вовсе не имели овец 1.009 хозяев, т. е. 24%. Затем число таких хозяйств все увеличивается и спустя 30 лет оно достигает 44%».
И земледелие, и скотоводство горцев упиралось в аренду земель, за которую в 1912 г. они уплачивали: Кабарда — 54.570 руб., осетины — 230.628 р., ингуши — 49.943 р., чеченцы — 400.000 р., салатавцы — 30 938 р. Осетинское сел. Ардон в 1863 г. уплатило ст. Зеленской за аренду 352 р., а в 1895 г. более 1122 руб.; арендная плата в конце XIX в. за десятину земли под пшеницу выражалась в 4-7 р., а в 1910 г. — 20-35 руб. При таких условиях и скотоводство, требующее больших земельных просторов, должно было падать.
«Скотоводство, процветавшее прежде в Карачае, значительно уменьшилось в настоящее время и на развитие его кроме факторов, действующих случайно — всевозможные заболевания и бескормица, — несомненно, решающее значение имел недостаток в земле и отсутствие арендных земель»; в 1908 г. карачаевцы расходовали «на покупку хлеба 503.533 руб. и на аренду земель 791.781 р., а весь расход определится в сумме 1.295.314 р. Такая колоссальная сумма, ежегодно затрачиваемая населением для удовлетворения продовольственных потребностей и на кормовые средства для скота, свидетельствует, насколько обострилась нужда в земле» — такой вывод сделала Абрамовская комиссия…
Вот на каком экономическом корне развернулось в 1905—06 гг. рев.-освободительное движение горцев, напугавшее царских бюрократов настолько, что они, наконец, решили форсировать разрешение аграрного вопроса.
В докладе командующему войсками нач. окр. штаба ген. Белявский писал в 1905 г.: «Вопрос о поземельном устройстве жителей нагорной полосы, занимающей около 1/3 Терской области, настолько уже назрел, а увеличивающиеся с каждым годом земельные недоразумения между населением достигли таких пределов, что всякое промедление в разрешении этого вопроса представляется более чем нежелательным». В результате была учреждена… Абрамовская комиссия, итоги работы которой выразились только в выпуске «трудов». Так до самой революции землеустройство горцев и не было урегулировано. Царила неразбериха, запутанность, бесконечные земельные споры, произвол и хищничество бюрократов, и все это, наконец, «регулировалось» внедрявшимся капитализмом настолько стройно, что переплетавшиеся элементы сословно-феодальной и капиталистической эксплуатации чем дальше, тем все больше и больше сжимали хозяйство горца в железные тиски, вырваться из которых возможно было только путем революционного взрыва. Процесс внедрения капитализма на Кавказе был именно связан с развертыванием колониальной эксплуатации его по тому пути, ленинская характеристика которого была нами приведена выше. Этот путь означал не радикальную ломку старых отношений, а их постепенное, очень медленное и болезненное изживание и приспособление к новым условиям. Не развитие местной промышленности, а уничтожение ее (кустарной) и превращение Терека в район для сбыта фабрикатов Российской промышленности и высасывания из него сырья, путем торгово-капиталистической эксплуатации — вот генеральная линия...
Развитие рыночных отношений с 70-х гг. XIX века, означавших внедрение капитализма в сельское хозяйство в обстановке сохранения старой системы распределения земли, исторически сложившейся на базе колониального захвата и грабежа, породило здесь тот тип земельного ростовщика и скупщика-посредника, о котором мы упоминали, касаясь конфликта ингушей с казаками в 1906 г., и который являлся чрезвычайно показательным и ярким спутником капитализации этой колонии...
Конечно, и на Тереке должен был появиться тип сел.-хоз. предпринимателя, приобретавшего землю в частную собственность. Он вырастал, прежде всего, на казачьем дворянском землевладений, которое образовалось здесь в 70-х гг., а в 1880 гг. уже уплыло из дворянских рук в количестве 38,9% всей земли, отведенной им в частную собственность. Этот процент (38,140 д.) попал, конечно, в руки нарождавшейся здесь буржуазии… которая представляла из себя уже социальный тип капиталистического землевладельца. Его деятельность углубляла классовое расслоение на селе...
Но основным итогом процесса, усиливавшего классовую дифференциацию сел.-хоз. населения, была массовая пролетаризация горского населения и нарождение упоминавшегося нами слоя сел.-хоз. буржуазии, процветавшей здесь.
«Над населением витал дух крупного скупщика-капиталиста, эксплуатировавшего все социальные группы сельского населения. Соц.-экономическая роль этого скупщика резко сказывалась в разнице цен. В отдельных местностях лучшая пшеница стоила 2 р. 50 к. за четверть, по этой цене крестьяне вынуждены были продавать свой хлеб скупщику-посреднику. Этот самый хлеб на станции ж. д. ценился до 8—10 руб. за четверть».
Понятно, что две «фракции» этого количественно небольшого, но чрезвычайно цепкого слоя эксплуататоров — скупщик и земельный ростовщик — наиболее сильно «пили кровь» из горцев и иногородних.
Вот факты для иллюстрации. В Осетии из частного землевладения в 1915—17 гг. отдельные лица владели 59% (из 47.052 д.), причем сами владельцы хозяйства не вели, а сдавали свои земли в аренду лицам, которые затем от себя переарендовывали ее мелкими участками, т. е. играли роль посредников-спекулянтов. В Карачае «способ сдачи казенных земель в аренду отличается ненормальностью; так, казной сдаются земли не потребителям, а промышленникам, которые за более возвышенную цену передают ее от себя карачаевцам».
Эта спекуляция отразилась и на насаждении здесь сел.-хоз. промышленности. «Предприятия по переработке сельскохозяйственной продукции возникали здесь без всякой связи с земледелием. Заводы строились... часто случайными людьми, преследовавшими только спекулятивную цель».
Все это свидетельствует об одном: хотя капитализация Терека, развернув грозненскую нефтяную промышленность, приведя к зарождению фермерского типа хозяйств в северных казачьих отделах, конечно, усилила товарность сельского хозяйства и связала его с общерусским и мировым рынком, но она не сопровождалась общим неуклонным подъемом производительных сил, так как и этот процесс получил здесь печать той хищнической эксплуатации, которая неизбежно вытекала из всей колониальной системы царизма, остававшегося до конца политической организацией двух социальных сил, находившихся в весьма давнем союзе: крупный земельный собственник-помещик и крупный купеческий капитал.
Эти силы эксплуатировали Северный Кавказ, взяв себе под руку горское дворянство и местную торговую и ростовщическую буржуазию.





И. Борисенко о Северном Кавказе в период Февральской и Октябрьской революций

Из вышедшего в 1930 году учебного пособия «Советские республики на Северном Кавказе в 1918 году».

Иногороднее крестьянское население Терской области… довольно часто попадалось на удочку «универсальных» провокаций Казачьего Правительства. Иногородние вместе с казаками, участвуя в первое время в походах карательных экспедиций в горские аулы, вместе с ними уничтожали горское население. Зато как только в недрах иногородних поднимался вопрос о наделении их землей, так сейчас же казачество превращалось из соратников во врага. О том, чтобы поступиться землей в пользу иногородних, казачество и слушать не хотело. Иногороднее население, особенно солдаты-фронтовики, казаками обезоруживалось. К осени 1917 г. иногородние начали понимать, что им не по дороге с казачеством, что им надо воевать не с горцами-бедняками, а с казачьей верхушкой: дворянами и кулаками, да с горской буржуазией. Солдаты-фронтовики, прижимаемые на местах казаками, начали бежать со своим оружием в ближайшие города, стали поступать в отряды Красной Гвардии, которая в течение времени все более и более втягивалась в борьбу с отрядами белого движения.
[Читать далее]После февральской революции земельный вопрос стал определяющим моментом национальной политики любого правительства Терской области.
Власть фактически сосредоточилась в руках терского дворянства и горских богатеев. Горская буржуазия быстро нашла общий язык с казачьей контрреволюцией и, конечно, интересы рядового горского населения своего разрешения не находили. На многочисленных съездах, и чисто горских, и совместных с казаками, проводившихся и в масштабе Терской области, и по отдельным округам, почти всегда поднимался земельный вопрос. Население ждало разрешения этого вопроса, но шло время, а положение оставалось по-старому. Когда горские народы устали ожидать, когда они изверились в том, что получат землю, они начали думать о силе оружия, и здесь-то они снова легко ловились на провокацию казачьих заправил и горской буржуазии, действовавших заодно...
Горские народы, жившие в своей значительной части еще в тисках родового уклада, опутанные шариатом и адатами, находились в руках княжеских и прочих знатных родов, духовенства и горской буржуазии. Чечню с февральской революции в свои руки забрали торговцы и муллы. Кабардинский народ попал в руки князей и дворян, которые под флагом самоопределения натравливали его на соседние национальности. Во главе кабардинской знати стояли... богачи. В Карачае с Февральской революцией начал функционировать национальный мусульманский комитет... В Осетии к власти потянулись бадилята (князья)... В Ингушетии у власти стали генералы и офицеры... Вот какой букет из князей и генералов стал во главе «освобождения» горцев.
Это и естественно, так как у горских народностей еще сильны были остатки родового строя, а во главе родов стояли обыкновенно знатные фамилии князей и дворян. Сразу к власти простой трудовой народ прийти после Февральской революции не мог. Нужна была новая революция, чтобы положение изменилось, а пока... князья и торговая буржуазия проводили узкую политику своего классового самоохранения за счет интересов своих народов.
После Февраля два наиболее крупные горские съезды прошли в мае и сентябре.
Первый съезд горских народов собрался во Владикавказе 1-го мая 1917 года.
Уже на нем горская буржуазия успела показать весь свой «ассортимент» методов одурачивания своих народов, в основе которых лежала игра на религиозных предрассудках. Нужно отвлечь внимание трудящихся горцев сразу же от вопросов социального порядка и тогда господство над массами обеспечено. Эта линия ярко демонстрировалась в речи представителя закавказских мусульман, доктора Агаева…
…руководители горцев пытаются съезд провести под флагом панисламизма, сбить его на рельсы религиозно-национального движения...
…горская буржуазия хочет укрыть свои привилегии и материальные богатства в виде земель, огромных стад скота, имений и проч. за ширмой интересов «всех» горских народов...
Бывший на съезде тогдашний меньшевик Симон Такоев дает следующую картину атмосферы, царившей на нем:
«3ал был полон представителями, среди которых очень много было духовных лиц...
Из Осетии на этом съезде я видел определенных контрреволюционеров и шовинистов-интеллигентов. Когда начали оглашать конституцию «Союза Горцев» и разбирать ее по пунктам, то после одного пункта, который гласил, что «Союз горцев» входит в «Закавказский Мусульманский Союз», я попросил слово. Я сказал, что раз создается политический Союз, то объединение по религиозному признаку недопустимо.
Председательствующий сорвал мою речь. Не знаю, как он перевел, но после перевода поднялся невообразимый шум, делегаты вскочили со своих мест. Я слышал и понял только слово «шайтан». Ко мне подошел Гулунов и сказал, что меня могут убить и предложил немедленно уйти со съезда. Он же мне передал, что духовные лица кричали: «Шайтан вскочил в нашу среду и перепутал нас...»
Разжигание религиозного фанатизма — вот путь, идя по которому, верхи гор. народов думали достичь своих целей. Против этого пути не возражала казачья контрреволюция, стремившаяся за ширмой религиозной агитации делать свое дело.
…у горских народов хозяином положения стали местные богачи и духовные лица — шейхи... Эти вожди горских народов… на протяжении всей революции не имели твердой ориентации и проводили линию тех, кто дороже платил. Хорошо заплатят турки, значит панисламизм и пантюркизм должны главенствовать в настроениях горцев, больше дадут англичане — идет неприкрытая агитация в пользу «самой культурной» нации и т. д. Через свору духовных владык турки старались проводить свою политику отторжения Северного Кавказа, и вообще Кавказа, под высокую руку халифа мусульманского мира — турецкого императора. Узуму-Хаджи в 1919 г. даже удалось организовать картонную «шариатскую монархию под протекторатом халифа мусульманского мира — турецкого императора Бахидина VI-го».
Особенно сильно было влияние горского духовенства среди чеченской народности, являвшейся наиболее отсталой экономически и культурно. Чрезвычайно ярким фактом, характеризовавшим всю силу того идейного плена, в котором держали горские массы муллы и шейхи, был знаменитый 20-титысячный съезд представителей всех племен и народностей у озера Эйзен-Ам, на границе Чечни и Дагестана. Прежде всего, интересны обстоятельства, вызвавшие созыв такого громадного съезда. Нажмудин Гоцинский, потерпев неудачу с «престолом» муфтия на майском съезде, не успокоился и с группой дагестанского духовенства решил добиться своего путем воздействия на религиозный фанатизм. В июне в Чечню от него приехал Узум Хаджи и распустил слухи, что Гоцинский самим богом призван быть имамом, что Кавказ скоро перейдет к туркам, что нужно всем запасаться оружием; все население призывалось прибыть к озеру Эйзен-Ам, где Гоцинский, в доказательство своего имамства, будет молиться богу на бурке, расстеленной посредине озера. Религиозный фанатизм был разожжен настолько, что народ поверил, стал лихорадочно вооружаться и громадные партии потекли к озеру посмотреть на чудо. Такого многолюдного съезда не было в прошлом гор. народов. На него прибыли не только горцы, но и представители войсковых частей, Советов и даже комиссары Временного Правительства. Как и следовало ожидать, съезд снова сопровождался борьбой конкурировавших друг с другом партий духовенства... Съезд, не объединив всех, только способствовал обострению межнациональной борьбы, дал толчок к беспорядочному вооружению всех и еще больше развязал стихию грабежей и нападений чеченцев на русских и наоборот. Так, в конце июня чеченцы сожгли хутор Сорохтиновский и обстреляли пассажирский поезд. В ответ в Грозном начались самосуды над чеченцами, которые массами стали выезжать из города в аулы. Движение национальной борьбы разрасталось, стимулируемое темной работой мулл и шейхов. Как эпизодический случай, отмечается выступление в сентябре горцев с. Гойты против частновладельческих хозяйств — там началась рубка частновладельческих лесов. Посланные солдаты для усмирения отказались громить чеченцев, устроив там совместный митинг. Но этот факт перевода борьбы на классовые рельсы в Чечне тонул среди разливавшегося потока религиозно-национального фанатизма, разжигавшегося верхами и казачества и горцев.   Та же картина была и в Ингушетии... Обстоятельством, помогавшим правительству держать ингушей под своим влиянием, было нелепое избиение солдатами стрелковых полков, подстрекаемых офицерством, ингушей в июне на улицах Владикавказа.
…7 (25) апреля собрался съезд калмыков в Астрахани, с участием ламы с его духовной свитой. Широкие трудовые массы племени, по темноте, не имели никакого представления о происходящих событиях. Жизнью кочевников целиком управляли богачи-феодалы, от которых, главным образом, и было представительство на этом съезде. Съезд прошел по программе казачьего дворянства и городской буржуазии. Принятая по текущему моменту резолюция довольно невнятно лепетала о демократии и самоопределении…
Понятно, что никакой самостоятельной роли в жизни Края калмыцкая феодальная буржуазия не играла и играть не могла. Она по всем вопросам плелась за казачьим дворянством и буржуазией, тем более никакой роли не могло играть рядовое население калмыков. Темное, забитое, эксплуатируемое разорившими его калмыцкими феодалами, оно было целиком в руках своих степных богатеев. Только этим, пожалуй, объясняется величайшая драма, какую пришлось пережить калмыцкому народу в начале 20-го года, когда Донская и Астраханская контрреволюция, отступив к берегам Черного моря и погрузившись на английские и французские пароходы, бежала за границу, прихватив с собой, конечно, буржуазию калмыцкую, а рядовые калмыки, покинувшие свои степи, все остались на берегу моря и, напуганные «слухами», в страхе перед подходящими красными, бросали в море своих детей, убивали себя, топились и т. д. Из похода к Черному морю мало вернулось калмыков в свои Сальские степи...
Степные народы, когда-то многочисленные и богатые, в наибольшей степени были разорены, ограблены и физически уничтожены политикой царской России. Водка и сифилис, принесенные русскими колонизаторами в обмен за скот и шерсть этих народов, убили их в течение нескольких десятков лет.

Ко времени октябрьских боев на Тереке сложилась следующая обстановка. Горская буржуазия, в лице ее различных организаций, вела работу по стравливанию разных национальностей между собой. Власть в лице Караулова натравляла казачество против горских народов. Главным объектом для той и другой стороны были наиболее обездоленные и ограбленные русским царизмом племена — чеченское и ингушское.
Казачество готовилось к войне с горцами и вооружалось. В это же время вооружались чеченцы и ингуши. В июне 1917 г. рабочими железнодорожниками гор Грозного в нескольких вагонах были открыты гробы с оружием. Вагоны были запечатаны и шли как «с убитыми на войне». Но когда гробы были вскрыты, оказалось, что они были наполнены винтовками и пулеметами и шли в адрес горской буржуазии для вооружения горских народов.
Помимо подготовки резни горских народов с русскими, буржуазия вела подготовку резни горских народностей друг с другом; так, кабардинцы натравливались на осетин, последние — на ингушей, осетины искали союза у казачества против ингушей, кабардинцы обращались к казакам против осетин. Эта политика удалась. Ингуши напали на осетинский аул Батакаюрт и разгромили его. В ответ на батакаюртский погром осетины напали на ингушские аулы Далаково и Кантышево и разрушили их.
В самой Осетии христиане были натравлены на магометан. Первые в союзе с казаками готовились громить аулы вторых, а вторые, в союзе с магометанами, ингушами, готовились к резне осетин-христиан.
Нет сомнения в том, что национальный вопрос в Терском крае при Временном Правительстве и его органах на местах был бы разрешен так, что огромные массы мелких народов Терской области были бы между собой стравлены и в этой борьбе совершенно обессилены.
Так как национальные отношения на Тереке к дням октябрьских боев были в высокой степени напряжены, то большевикам, на плечи которых пало основное руководство ими, пришлось проводить чрезвычайно гибкую национальную политику с рядом уступок таким настроениям, которые совсем не носили черт пролетарской революционности. Именно, национальный вопрос дал основную окраску всему процессу развертывания революции на Тереке в конце 1917 и 1918 гг., и если на Дону и Кубани основное русло борьбы на этой стадии завершения буржуазно-демократической революции определялось борьбой между казачеством и иногородними, то на Тереке эта борьба в основном вылилась в столкновения между казачеством и горцами. И на Тереке аграрный вопрос был экономической основой борьбы, но здесь эта основа еще страшно осложнялась моментом национальной ненависти, которая была разожжена провокаторской политикой до чудовищных размеров. Насколько это осложнило и запутало карты социально-классовой борьбы, видно из того, что казачьим и Терским верхам, как мы увидим дальше, удалось после Октябрьского переворота в центре, правда временно, но не без осязательных успехов направить горевших национальной ненавистью горцев против пролетарских центров и дезорганизовать их специально организованной национальной резней. Как видим, контрреволюция начала проводить очень жестко тактику отвода от себя удара низов горских народов и направления его на своего основного врага...
И снова контрреволюция первый свой взор бросает на страшный для нее пролетарский Грозный. Только там, из всех терских городов, уже в октябрьские дни при перевыборах Совета большевики получили большинство. В Грозном был сильный солдатский гарнизон, наиболее ярко выявлявший свои большевистские настроения, уже был поставлен вопрос о переходе власти в руки Советов и ему-то и должен был быть нанесен первый удар в кампании по разоружению революции. Для успеха этого дела в самом городе ведется бешеная националистическая агитация, натравливающая рабочих на чеченцев и наоборот. И когда Совет выносит постановление о переходе власти в его руки, выявляются плоды этой работы — происходят провокационные избиения чеченцев, и они покидают город вместе с частями дикой дивизии.
Войсковое Правительство стягивает силы для окружения Грозного. 23 ноября Грозненскому Совету предъявляется ультиматум о выводе воинских частей и разоружении рабочих, причем устраивается так, что этот ультиматум поддерживает будто бы вся Чечня.
Грозный сначала решил защищаться, рабочие начали рыть окопы. Но, наконец, для предотвращения кровопролития, которое должно было принять характер и национальной резни, Совет принял ультиматум и Грозный был отдан в руки контрреволюции. 111-й полк и 252-я Самарская дружина уехали из Грозного, выбыло много партийных товарищей и за ними потянулись рабочие, терроризированные вернувшейся дикой дивизией и боявшиеся резни со стороны чеченцев. Были зажжены Ново-Грозненские промыслы. Таким образом, эта провокация удалась, и пролетарский центр был обессилен. Около 2 тыс. рабочих семейств выехали из него. Оставшиеся партийцы перешли на нелегальное положение и только тогда поняли, что была совершена ошибка «добровольного разоружения», которая в конце концов все равно не спасла Грозного от разгрома, но обессилила в самом начале борьбы главную цитадель революции на Тереке... Контрреволюция же из этой операции выиграла многое: во-первых, разгром Грозного под флагом спасения рабочих от национальной резни только способствовал сплочению казачества в единое целое против горцев, во-вторых, настраивая и иногородних против горцев по этим же мотивам, бросал их, хотя и временно, в объятия казачества и в-третьих, и это самое главное, лишал на ближайшие месяцы пролетариат союзника в лице горской бедноты и иногородних...
Теперь нужно было прикончить и с Владикавказом, где в декабре б-ки усиливались с каждым днем…
К концу декабря во Владикавказе установилось безвластие, т. к. Думу слушать никто не хотел. Совет еще не взял власть в свои руки, а темные офицерские элементы, вооруженные до зубов, никого не признавали и творили анархию.
Моментом, обострившим общее положение, явилось возвращение из Закавказья солдатских частей, демобилизованных из Кавказской армии в начале декабря, вследствие перемирия с Турцией.
Горское и казачье правительства пустили слухи, что идущие из Закавказья солдаты намерены учинить разгром горцев и что поэтому нужно вооружаться, чтобы разоружать идущие солдатские части.
«Вся эта полоса обезоруживания проходила по общему плану закавказских, горских и казачьих контрреволюционеров... Под влиянием провокации горского правительства все горское население было встревожено перед возможностью разгрома своих сел, и оно потеряло равновесие. В Чечне и Ингушетии начали разрушать жел. дороги... Солдатским эшелонам ничего не оставалось, как пробивать себе дорогу силой оружия. Сильно пострадало спровоцированное население Чечни...»
1917 г. заканчивается разгромом Владикавказского Совета, находившегося в руках большевиков, офицерством 31-го декабря...
26-го декабря 1917 г. в станицу Червленную казачьим окружным съездом был вызван для намечения путей разрешения спорных вопросов между казаками и горцами представитель горских народов шейх Дени Арсанов. При проезде Арсанова после съезда в станицу Грозненскую он с тремя десятками человек конвоя был убит специально засевшей казачьей засадой. Вероломное убийство «почетного вождя» Дени Арсанова с тремя десятками ничего не подозревавших людей о предательском нападении вызвало громаднейшее негодование горского населения. Горцы стали собираться в отряды, чтобы отомстить казакам за подлое убийство. Собравшиеся повели наступление на казачью станицу Кохановскую, взяли ее и сожгли.
Ответом на это был поход казаков ряда станиц Сунженской линии 3-го января 1918 г. при помощи шедших с фронта спровоцированных уссурийцев и грозненских мещан на с. Старый Юрт, аулы Старо-Сунженский и Новый Юрт. Так осуществилась провокация национальных войн на Тереке, проделанная руками богатого казачества, с ведома Терского правительства и горской буржуазии.
Караулов за свою политику стравливания народов стал глубоко ненавистен всем слоям трудящихся народов Терека. Его в одинаковой мере ненавидели иногородние, безземельная чеченская беднота, ингуши- пастухи и земледельцы-осетины. 9-го декабря 1917 г. он возвращался из Кисловодска, куда ездил с агитационными целями. На станции Прохладная соратники Караулова (его брат-полковник и два сопровождающих офицера) в пьяном виде начали грубить солдатам. Солдаты Уфимской дружины, стоявшие тут, решили арестовать их, но офицеры ответили стрельбой из револьверов. Тогда солдаты окружили вагон Караулова и открыли винтовочную стрельбу по нем, Караулов и его соратники были убиты. Контрреволюция на Тереке лишилась своего вождя.
А между тем открытые столкновения горцев с казаками вспыхнули с середины декабря с новой силой. Горцы напали на станицы Ново-Осетиновскую и Павлодольскую и сожгли их, почти в это же время ингуши напали на Владикавказ, пограбили и отступили. Среди казачества ходят волнующие слухи, подогреваются настроения необходимости борьбы с горскими народами, которые-де не хотят никак жить мирно с соседями. Обе стороны, горцы и казачество, усиленно готовятся к войне.
«Наступили жуткие дни, партия ушла в подполье, офицеры лихо гарцевали по городу, за предложение большевистской фракции в Думе протестовать против разгрома Советов поднялись только руки б-ков. Так начался 1918 г.» — пишет Полякова. Контрреволюция торжествовала победу. В городе Владикавказе шли грабежи. В области фактически единой власти не было — она распалась на ряд районов и народностей. Все воевали друг с другом — атмосфера национальных антагонизмов была раскалена докрасна.
«Во всей Терской области в первых числах января создалась кошмарная обстановка. По Сунженской линии был сплошной фронт: станицы и аулы грабили, убивали и жгли друг друга. Владикавказ и Грозный переживали то же самое. Артиллерийская, бомбометная и пулеметная стрельба была повседневна. Соседние осетинские и ингушские села точно так же сидели в окопах, направив винтовки друг против друга»….
После разгрома станиц Ново-Осетинской и Павлодольской обстановка настолько накалилась, что на борьбу против горцев выступили не только казачьи станицы, но и Военно-Революционный Совет Грозного. По его постановлению Красная Гвардия была направлена в качестве карательного отряда на горцев совместно с казаками. Таким образом пожинались плоды политики казачьей и горской буржуазии. Удалось восстановить против горских народов «русских» в целом, а горцам показать, что русские «все» против них, т. е. казаки и иногородние, крестьяне и рабочие, богатые и бедные. Этот поход грозненских рабочих на горские аулы дорого стоил потом трудящимся Северного Кавказа, ибо трудно было убедить рядового горца в том, что рабочий, бедняк, крестьянин и казак бедняку-горцу не враги, он видел этих бедняков с оружием в руках, разорявших его родные горские аулы. Это выступление рабочих с казаками против горцев было второй громадной ошибкой грозненского рабочего класса.
В угаре усиленно нараставших тревожных настроений в области и все больше и больше разворачивавшихся боевых действий горцев и казаков сторонники Советской власти должны были искать выхода из этого тяжелого положения.
В Моздокском Военно-Революционном Комитете, где работало много казачьих офицеров, готовившихся к основательной резне горских народов, но боявшихся большевистских гарнизонов, кликнули клич о необходимости созыва Областного Съезда делегатов населения. Офицеры полагали, что на этом съезде удастся объединить все Терское казачество и иногородних против горских народов и даже ряд племен горцев против чеченцев и ингушей и, разбив в первую очередь эти племена, дальше бить по другим. Но здесь необходимо указать на появление внутри казачества новой струи настроений, связанной с прибытием в станицы фронтовиков. Как и во всех областях Сев.-Кавк. Края, фронтовики и на Тереке внесли разлад внутри казачества. Приехав домой большевистски настроенными в своей значительной части, они повели линию на прекращение межнациональной бойни. «Нам надоело жить в окопах» — так формулировали свое настроение на Моздокском съезде молодые казаки. Между молодежью и стариками на этой почве были в некоторых станицах даже открытые столкновения. В организации Моздокского В.-Р. К. фронтовики сыграли большую роль, но присоединившиеся к ним офицерские элементы попытались овладеть движением фронтовиков и направить его в сторону подавления чеченцев и ингушей.

Классовая дифференциация в среде горских народов достигла особо резкого состояния.
Группы горской промышленной, финансовой и компрадорской буржуазии открыто тянулись к иностранному (английскому) капиталу, агентом которого они являлись и раньше (Бичерахов, Чермоев).
Горская военная знать и духовные феодалы (ген. Алиев, имам Гоцинский), верные слуги русской монархии, развивали огромную агитацию за мир с Деникиным и в деле предательства горских народов имели значительные успехи.
Горское кулачество, среднее духовенство и мелкая буржуазия стояли за «самостоятельное» государственное объединение с ориентацией на покровительство «мусульманской Турции»…
Внушительные кадры горского батрачества, бедняков и рабочих стояли в рядах красных, героически умирая за Советы, и позже уже при Деникине составляли красные отряды Шерипова-Гикало, Даргинских повстанцев и т. д. Они были постольку внушительной силой, что на протяжении всего периода деникинщины существовали, как красные Советские отряды, боролись, численно росли, являясь крупной угрозой горской и деникинской контрреволюции. Ясно, что только наличие мощной базы, питающей это движение, могло дать возможность существованию его.
Октябрьская революция в кровавом зеркале классовых боев отразила всю ложь сказки о «родовом строе и родовом равенстве» горских народов, а служба разных классовых групп горцев различным знаменам была лучшим показателем «патриархального равенства» у горцев. Давно уже капитализм разложил, разгромил патриархально-родовые формы жизни горских народов и заставил горца жить по его, капитализма, железным Грозненских нефтепромыслов Гази Гоцинский — в чем они были равны с феодалом шейхом Нажмудином Гоцинским, имевшим тысячи десятин земли, десятки тысяч баранты, гурты скота и табуны лошадей? А ведь они из одного рода.
Ясно, что эти представители «одного рода» в классовых боях Октября должны были стать на разные позиции — и они стали. Абдрашит Гоцинский, борясь с контрреволюцией, брал на прицел зеленое знамя имама, а красный штык Гази искал жирное брюхо Нажмудина.