October 24th, 2020

И. Борисенко о белых

Из вышедшего в 1930 году учебного пособия «Советские республики на Северном Кавказе в 1918 году».

Основной силой, которая определила финал гражданской войны к концу 1918 г. и началу 1919 г., была, прежде всего, не поместная контрреволюция, а поддерживавший ее в решительные моменты иностранный империализм и осколки всероссийской контрреволюции в лице Доброволии, в свою очередь сумевшей окрепнуть только при помощи иностранной оккупации и интервенции. «Это переплетение иностранной интервенции с сословно-казачьей, кулацкой и буржуазно-националистической контрреволюцией сыграло первостепенную роль в истории белого движения» — правильно отмечает Кин в своей работе о деникинщине. 
В самом деле — вот факты. Советы на Дону пали под ударами германского империализма. Без немецкой оккупации не было бы здесь той красновской атамановщины, которая представляла из себя победившую при помощи немцев казачью контрреволюцию. Недаром Деникин называл Краснова «немецким ставленником».
Но не только красновщины, а и деникинщины после разгрома Корнилова в апреле под Екатеринодаром не было бы в том виде, как она получилась к концу 1918 года, без германской оккупации, хотя Деникин и был формально и по существу против союза с немцами и за блок с Антантой. Логика борьбы сделала Деникина в 1918 году союзником срединных империй, как правильно указывает это в своем дневнике сподвижник будущего спасителя России — ген. Эрдели — еще 7 марта (старый стиль) до смерти Корнилова: «Силой обстоятельств мы придем к этому и сделаемся союзниками Германии, и это будет хорошо для России на первое время...» 
[Читать далее]Ведь после разгрома Корнилова под Екатеринодаром вожди Доброволии доходили до мыслей о расформировании армии. Именно немцы в Донской области явились той силой, которая потянула осколки армии на север. Эрдели 9-го апреля заносит в дневник: «Мы сейчас около Ставропольской губернии и стремимся спуститься к Терской области... Притупилась цель общая, т. е. борьба с большевизмом... Смерть Корнилова подействовала угнетающе на всех. И теперь, если не разбегаются все, то потому что в одиночку и вразброд легче удравшим погибнуть и просто шкурный вопрос — держаться всем вместе». А 10-го апреля в Тихорецкой генерал уже записывает: «Знаю, что большинство офицерства, утомленное боями и невзгодами войны, уже и сейчас взирает на немецко-украинские войска, как на избавителей от ужасов гражданской войны, и сочувственную встречу я предвижу»...  Таким образом, этот документ является прямым доказательством того, что и субъективно головка Доброволии отдавала себе ясный отчет в том, что они спасены были от распыления именно немецким империализмом. «Не дай бог, если бы они отсюда ушли, все мы полетели бы кувырком, так как все, что у большевиков против немцев, обратилось бы против нас» — такой вывод сделал этот генерал позже, когда добровольцы уже находились на стоянке у северной границы Ставропольской губернии.
Насколько представители этой армии, позже претендовавшие на восстановление «единой неделимой России», были деморализованы и совершенно потеряли веру в победу, показывает такая филиппика, занесенная Эрдели в свой дневник 3-го мая, после совещания, на котором генерал Алексеев докладывал о положении России и планах немцев на расчленение ее: «Теперь я вижу, что России действительно настал конец, нет ее, или жалкие куски великого целого остались. А Московское государство — жалкая насмешка... Какое безысходное горе, какое крушение лучших чувств гражданина и сына любимой родины. А, да чорт с ней, с этой родиной, дряблой и прогнившей...» 
С такими настроениями, конечно, спасать Россию было не под силу. Да об этом в мае и не думали. «Не до жиру, быть бы живу» — вот основной тон настроений Добровольческой армии в первые недели пребывания ее «на отдыхе» у границы Ставрополья. Именно приход немцев и долгое увлечение Красной Кубанской армии немецким фронтом дало возможность уцелеть кадру корниловцев в организованном виде и окрепнуть. Но германский империализм сыграл такую роль не только потому, что он сковывал силы красных под Батайском и отвлекал их от кучки «странствующих музыкантов», как называл в то время добровольцев красновский генерал Денисов.  Деникинщина через Донского атамана получала от немцев вооружение; только помощь немцев дала начало подведению под нее той материально-технической базы, без которой Доброволия не могла бы переформироваться. Недаром тот же Краснов, враждовавший с Деникиным, заявил на августовской сессии Донского Круга в ответ на обвинения в сношениях с немцами: «Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, Донской Атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии. Весь позор этого дела лежит на мне».
Наконец, нужно указать на отряд Дроздовского, прибывшего на Дон вместе с немцами и сформированный при их непосредственной помощи. Он, влившись в войска Деникина, являлся в них одной из наиболее крепких белых частей. Хотя до конца 1918 г. Деникин и не получал непосредственной помощи от союзников, своего главного патрона, только при содействии которого Доброволия смогла в 1919 г. перерасти из локального Северокавказского движения во Всероссийский оплот и центр контрреволюции, но и в 1918 году сначала моральную поддержку и обещания на будущее, а в конце года и реальную поддержку Деникин имел от Антанты. Так, посланный им в мае 1918 года в Москву генерал Б. Казанович для связи с буржуазией столицы и получения от нее финансовой поддержки, получил от французского посла обещание этой помощи. А в ноябре в Новороссийске уже стояла англо-французская эскадра и прибыл транспорт со снаряжением для Доброармии. Немецкая оккупация сменилась началом союзнической интервенции, открыто переплетавшейся с Российской белогвардейщиной в борьбе с большевиками. Следовательно, опираясь на эти факты, мы имеем полное право утверждать, что решающий удар Советским республикам на Северном Кавказе был нанесен не местной контрреволюцией, она была бы раздавлена силами революции, имевшимися в пределах Края, а слившимся потоком местной и Добровольческой армий, смогшим оправиться от первых неудач только под эгидой и с помощью, прямой и косвенной, иностранного империализма.
Поэтому, учитывая стремление Деникина преувеличивать значение Добровольческой армии, все же необходимо согласиться с следующим его выводом: «...взятие Екатеринодара Добровольческой армией не разрешало еще окончательно ни в стратегическом, ни в политическом отношении ее задачи на Кубани. Борьба с большевиками оказалась по-прежнему непосильной Кубанскому казачеству». Мы только должны добавить к этому, что и добровольцам она оказалась бы непосильной без немецкой оккупации и помощи союзников.





Из воспоминаний академика Алексея Николаевича Крылова

Из книги Алексея Николаевича Крылова «Мои воспоминания».

Деревенская жизнь 7–9-летнего барчука с его сверстниками описана так картинно академиком Алексеем Николаевичем Толстым в «Детстве Никиты», что мои воспоминания не прибавили бы ничего интересного. Однако я считаю необходимым отметить одну нехорошую черту — это беспричинную и бессмысленную жестокость к животным.
Связать хвостами кота и собачонку и хлестать их кнутами, утопить котенка, мучить вороненка или галчонка, поймать ежа и утопить его в пруду, ловить ящериц и отламывать им хвосты, бить ящериц и лягушек и т. п. — у крестьянских мальчишек не считалось делом зазорным, и они обыкновенно непритворно удивлялись, когда я говорил, что это делать нельзя: «Николай Александрович не велит». Ну, а слово моего отца было законом — «мировой судья» в острог на целый год посадить может. По этому поводу невольно вспоминается моя первая исповедь.
Мне, должно быть, только что минуло восемь лет, и бабушка Мария Михайловна решила, что мне необходимо исповедаться, на что и испросила согласие или, как принято было говорить, «благословение» отца архимандрита Авраамия.
В успенский пост я был взят на съезд (мировых судей) в Алатырь, причем с нами поехала и Александра Викторовна. Мне было сказано, что я буду «говеть». Заставили меня твердо выучить молитвы: «Отче наш», «Богородицу», «Царю небесный», «Достойно», «Заповеди», а также «Верую». Бабушка проэкзаменовала меня несколько раз и повела в покой отца архимандрита.
[Читать далее]Отец Авраамий, почтенный седобородый и, видимо, добрейшей души старец, начал сперва со мною беседовать при бабушке. Затем говорит: «Ну, пойдем помолимся», — и увел меня в соседнюю комнату, где у него стоял перед образами аналой. Там он поставил меня на колени и велел читать молитвы, какие я знал, в том числе и «Верую», подсказывая мне в тех местах, где я запинался, но в общем похвалил и подбодрил словами: «Вижу, ты молитвы хорошо знаешь». После этого и сам опустился на колени перед образами и стал меня спрашивать о моих грехах, на что, согласно указаниям бабушки, я отвечал: «Грешен, батюшка».
Вопросы о. Авраамий ставил понятные моему детскому разумению, так что я под конец осмелел и на вопрос:
— Еще не знаешь ли каких за собою грехов? — ответил:
— Вот с мальчишками воронят и воробьят из гнезд выдрали и перебили.
На это последовало поучение: «Нехорошо, не надо этого делать, и ворона и воробей — птички божьи, убивать их грех».
Памятуя затем, что отец не велит убивать лягушек, я сказал:
— Вот, батюшка, лягушек мы с мальчишками в пруду бьем.
— Это ничего, лягушка — тварь поганая, кровь у нее холодная, ее бить можно, это не грех.
Рассказал я об этом при бабушке отцу:
— Ты, папа, велишь нам бить воронят — вороны цыплят и утят таскают, а также воробьят, они пшеницу и конопель клюют, а лягушек бить не велишь, они всяких вредных насекомых уничтожают; а вот батюшка Авраамий сказал, что лягушка — тварь поганая, кровь у нее холодная, ее бить можно — это не грех, а у воробьят и у воронят кровь теплая и бить их грех.
После этого я помню разговор отца с бабушкой:
— Вот, маменька, следуя правилам «Номоканона», вы восьмилетнего Алешу говеть и исповедоваться заставили. Вы слышали, что ваш Авраамий внушает; ведь вы же сами понимаете, что для нашей местности воробей — птица вредная. Помните, как у нас за садом воробьи целую десятину редкостного урожая пшеницы очистили, пудов 200 было бы, а мы ни зерна не взяли; я полпуда дроби извел, ничего не помогало. Лягушка же — одно из самых полезных животных, а это авраамиево учение гораздо вреднее, чем какая-нибудь ересь Ария или Македония, которых вы анафеме предаете.
Что отвечала бабушка и как она заступилась за архимандрита, я не помню, но вера моя в непогрешимость его была поколеблена и, чтобы не ошибаться, били мы с мальчишками и воронят, и воробьят, и лягушек.
Во всяком случае этот разговор был первым зерном атеизма, который был затем во мне и во многих других окончательно закреплен года через три изучением пресловутого катехизиса Филарета, митрополита московского.

Протоиерей, настоятель собора, учил нас закону божию по катехизису Филарета, старого издания, в котором к тексту: «властем придержащим повинуйтесь и покоряйтесь» при перечислении властей, которым надлежит покоряться, значилось: «крепостные своим помещикам и господам». Крепостное право было отменено в 1861 г., но в севастопольской лавке более нового издания катехизиса не было, и мы смущали попа вопросом, как это «вера» была изменена царским указом. Обыкновенно следовал ответ: «Стань до конца урока в угол на колени, учи как напечатано, а кто еще будет спрашивать, тому уши надеру».
Кроме закона божия, отец диакон того же собора обучал имевших голос церковному пению, для чего приходил в класс со скрипкой, к которой у него был самодельный кизилевого дерева смычок, толщиною более полудюйма, служивший при обучении «учебным пособием», частенько ходившим по плечам и спинам певчих.
Выбор в певчие производился по пробе голосов, диакон тянул смычком ноту и, обращаясь к каждому по очереди, требовал: «подтягивай»; дошла очередь и до меня — я такое затянул, что диакон заорал: «Да ты хуже козла, пошел вон», и к обучению церковному пению я был признан непригодным.

Большая часть лесных грузов перевозилась на «белянах», которые строились на один рейс. По Унже, Ветлуге и Суре лес доставлялся или на белянах, или на «расшивах» с их разукрашенными «кичками».
Сплав производился кормой вперед, для чего ставились специальные большие сплавные рули. Судно волочило за собой чугунный, весом от 50 до 100 пудов, груз, который называли «лотом», а тот канат, на котором его волочили, назывался «сукой» (от глагола сучить). Этот канат при управлении судном прихватывался то с одного, то с другого борта, для чего на носовой части устраивался квадратный, во всю ширину судна помост, именовавшийся «кичкой», — отсюда команда старинных волжских разбойников: «сарынь (т. е. бурлаки), на кичку».
Невольно вспоминаются эпизоды вроде следующего.
Выходит на кожух колеса и становится у борта монументальная фигура, по меньшей мере в 8 пудов весом, в поддевке, сапоги бураками, борода лопатой во всю грудь.
Навстречу идет беляна. Фигура орет громовым басом:
— Степан, ты отчего, сукин сын, у Курмыша двое суток простоял?
— Миколай Иваныч, ветер больно силен был, все на берег нажимало…
— Врешь, сукин сын… это тебя… на кабак нажимало…
Дальше шла сплошная волжская элоквенция, не нашедшая отражения даже в дополнениях проф. Бодуэна де Куртенэ к словарю Даля.
Его степенству никакого не было дела до того, что на спардеке сидело множество дам, гревшихся на солнце и любовавшихся волжскими пейзажами. Хозяйский глаз усмотрел неисправность «водолива» Степана, как же на него не излить хозяйский гнев, а дамы пусть насладятся не только волжскими пейзажами, но и волжским красноречием.
Все это было 60–70 лет тому назад и кануло в безвозвратную вечность.

С началом Крымской войны отец был вновь призван на военную службу и определен во вторую легкую батарею 13-й артиллерийской бригады, на вакансию, оставшуюся свободной после Л. Н. Толстого, переведенного в другую бригаду.
Л. Н. Толстой хотел уже тогда извести в батарее матерную ругань и увещевал солдат: «Ну к чему такие слова говорить, ведь ты этого не делал, что говоришь, просто, значит, бессмыслицу говоришь, ну и скажи, например, «елки тебе палки», «эх, ты, едондер пуп», «эх, ты, ерфиндер» и т. п.
Солдаты поняли это по-своему:
— Вот был у нас офицер, его сиятельство граф Толстой, вот уже матерщинник был, слова просто не скажет, так загибает, что и не выговоришь.

В бывшей Вятской губернии и поныне существует уездный город Шадринск. Отец как-то объяснил мне, когда я был уже взрослым, происхождение этого названия.
У Родионовых было в Вятской губернии 10 000 десятин векового вязового леса. Вязы были в два и в три обхвата, но никакого сплава не было, поэтому в лесу велось шадриковое хозяйство, теперь совершенно забытое.
Это хозяйство состояло в том, что вековой вяз рубился, от него обрубали ветки и тонкие сучья, складывали в большой костер и сжигали, получалась маленькая кучка золы; эта зола и называлась шадрик и продавалась в то время в Нижнем на ярмарке по два рубля за пуд; ствол же оставлялся гнить в лесу.
После этого не удивительно, что от вековых вязовых лесов Вятской губернии и воспоминаний не осталось. В каком ином государстве, кроме помещичье-крепостной России, могло существовать подобное хозяйство?

Зашел разговор о Григории Распутине, или, в просторечии «Гришке», про которого говорили, что он умел «заговаривать» кровь у страдавшего кровотечением наследника и поэтому пользовался неограниченным влиянием при царском дворе.
Яковлев рассказал:
— Есть у меня приятель, член Государственного совета, прослуживший более 50 лет по Министерству внутренних дел, который говорил мне: «Приезжает ко мне один из полицеймейстеров (у петербургского градоначальника было три помощника в чине генерал-майора, которые назывались полицеймейстерами):
— Позвольте попросить совета от опытности вашего высокопревосходительства. Переехал в мое полицеймейстерство, наняв квартиру на Гороховой, Григорий Ефимович, — как вы полагаете, надо мне к нему явиться в мундире или в вицмундире?
— Да зачем вам вообще к нему являться?
— Помилуйте, если бы видели, какие кареты подъезжают, какие из них особы выходят, в каких орденах и лентах. Нет, уж лучше в мундире явлюсь.
Турцевич тогда рассказал со слов Коковцева: «Ко мне навязывался Гришка и все хотел о чем-то переговорить, я отнекивался. Делаю доклад царю, — он и говорит:
— Владимир Николаевич, с вами хотел бы переговорить Григорий Ефимович, назначьте ему время.
Высочайшее повеление! Назначил день и час приема и нарочно пригласил сенатора Мамонтова. Приехал Гришка, поздоровался, сел в кресло, начал бессодержательный разговор о здоровье, о погоде и пр., а затем говорит:
— Я, Владимир Николаевич, хотел с тобою (Гришка всем говорил «ты») по душам переговорить, а ты сенатора пригласил; ну, бог с тобой, прощевай.
На следующем докладе спрашивает меня царь:
— Что́, у вас Григорий Ефимович был?
— Был.
— Какое произвел на вас впечатление?
— Варнак (сибирское слово, означающее каторжник).
— У вас свои знакомые, и у меня свои. Продолжайте доклад.
Этот доклад был последним. Через неделю я (Коковцев) получил отставку».
Казалось бы, дальше этого идти трудно, но оказалось возможно. После революции была опубликована переписка между царицей, бывшей в Царском Селе, и царем в Ставке; тогда же был опубликован и дневник французского посла Палеолога. Эти две книги надо читать параллельно, с разностью примерно в 4–5 дней между временем письма и дневника. Видно, что письма царицы к царю перлюстрировались, и их содержание становилось известным. Например, царица пишет: «Генерал-губернатор такой-то (следует фамилия), по словам нашего друга, не на месте, следует его сменить». У Палеолога дней через пять записано: «По городским слухам, положение губернатора такого-то пошатнулось и говорят о предстоящей его смене».
Еще через несколько дней: «Слухи оправдались, такой-то сменен и вместо него назначен X».
Но это еще не столь важно, но вот дальше чего идти было некуда.
Царица пишет: «Наш друг советует послать 9-ю армию на Ригу, не слушай Алексеева (начальник штаба верховного главнокомандующего при Николае II), ведь ты главнокомандующий…», — и в угоду словам «нашего друга» 9-я армия посылается на Ригу и терпит жестокое поражение.
Недаром была общая радость в Петербурге, когда стало известно, что Гришка убит Пуришкевичем и великим князем Дмитрием Павловичем. Конечно, и армия понимала, кто ею командует. Февральская революция была подготовлена.
Когда Керенский был назначен «главковерхом», то, узнав об этом, Гинденбург в первый раз в жизни рассмеялся. Октябрьская революция стала необходимой и неминуемой.

В 1923 г. приехали в Лондон два наших представителя для заключения торгового договора с Англией. Я тогда был в Русско-норвежском обществе и ведал постройкою и покупкою пароходов. Наши торговые организации, как то: Аркос, Северолес, Нефтесиндикат, решили устроить обед нашим приезжим представителям. Я был приглашен на этот обед. Председательствовал на обеде т. Рабинович. И как обыкновенно, после второго блюда начались приветственные речи нашим гостям. Тов. Рабинович объявил такой порядок, что тот, кто хочет говорить, должен встать во время предыдущей речи. Встал и я. И когда до меня дошла очередь, я сказал:
«Мы имеем в числе наших гостей двух дипломатов, которым поручено вести переговоры с Англией о торговом договоре. Таких переговоров было ведено множество. Но я остановлюсь на следующих трех: 1. Ивана Грозного с королевой Елизаветой. 2. Украинцева с одною из бесчисленных европейских конференций в Константинополе. 3. На объявлении распутной Екатериной вооруженного нейтралитета.
1. Иван Грозный, опасаясь, что бояре его низложат и вынудят отказаться от престола, писал Елизавете о своих государевых нуждах: «Буде мятежные бояре меня одолеют и низложат, то обещай мне дать у себя в Англии приют. Буде же с тобою подобное приключится, то я тебе дам приют в Москве». Елизавета отвечала, умолчав о приюте, о нуждах и условиях торгового договора. Иван Грозный на это ей отписал: «Я тебе писал о своих государевых нуждах, а ты мне отвечаешь о нуждах твоих мужиков торговых, и вышла ты как есть «пошлая дура».
Немец Мартенс, издавший собрание всех наших дипломатических сношений, поясняет, что слова «пошлая дура» при Иване Грозном имели смысл: «простая девица». Но я думаю, что это немецкое измышление силы не имеет.
2. В 1699 г. Петр, взяв Азов, отправил послом в Константинополь думного дьяка Украинцева. Украинцеву был предоставлен корабль «Крепость» под командой бывшего пирата Памбура и, кроме того, его сопровождал целый флот.
Подойдя к Босфору, флот остался в море, а «Крепость» вошла в Босфор и стала на якорь против султанского дворца. Отдав якорь, Памбур произвел салют из всех 48 пушек своего корабля. Украинцев доносил затем Петру, что от этого салюта «султанские женки от страху окорача поползли», и султан просил «больше не салютовать». Вскоре началась в Константинополе одна из бесчисленных конференций с участием послов всех европейских держав. Об этой конференции Украинцев между прочим доносил Петру: «…и Аглицкий посол изблевал хулу на твою высокую особу, я тогда лаял Аглицкого посла матерно».
Но за это ли или за что другое, только Украинцев был посажен в Семибашенный замок, из которого его освободили только через семь лет.
3. После ряда англо-французских и англо-голландских войн Англия объявила себя «владычицей морей» и потребовала, чтобы всякое торговое судно, встречаясь с военным английским кораблем, не просто салютовало ему, приспуская флаг, а спускало бы фор-марсель.
В 1780 г. Екатерина, войдя в соглашение с северными державами, объявила «вооруженный нейтралитет», в котором было сказано, что плавание по всем морям вне территориальных вод свободно для всех, и воспретила спускание фор-марселя. Затем шли еще пять или шесть пунктов. Купеческие корабли того времени были все вооружены пушками, и было предписано в случае требования англичан вступать с ними в бой. Таким образом Англия перестала быть «владычицей морей».
Вы видите примеры того, как Иван Грозный, Петр и Екатерина отстаивали достоинство России. Так и вам предстоит вести переговоры с Англией, но надо помнить Украинцева, и если кто осмелится изблевать хулу на Советскую власть, то лайте того матерно, хотя б он был и аглицкий премьер-министр».
Эта речь имела такой успех, что можно было опасаться, не провалится ли пол того зала, в котором мы ужинали.