November 22nd, 2020

Олег Будницкий о евреях, революции и Гражданской войне

Из книги Олега Витальевича Будницкого «Российские евреи между красными и белыми (1917—1920)». Нелепости по адресу большевиков оставим на совести автора.

Гражданская война 1917—1920 гг. привела к необратимым изменениям в жизни евреев бывшей Российской империи. Совсем недавно самая большая еврейская община в мире оказалась разрезанной границами государств, возникших после Первой мировой войны...
[Читать далее]В 1918—1921 гг. было физически уничтожено, по разным данным, от 50—60 до 200 тыс. евреев. Истребление евреев в годы Гражданской войны было беспрецедентным по своим по масштабам. Число погибших, даже если брать в расчет минимальные цифры, превосходило число убитых в период Хмельнитчины. Если учесть физические и психические травмы, оставшиеся десятки тысяч вдов и сотни тысяч сирот, то можно говорить, что погромы эпохи Гражданской войны оказали прямое воздействие приблизительно на один миллион человек.
Погромы привели к разорению сотен тысяч человек. Разрушались жилье, магазины, мастерские, конфисковывались или уничтожались товары и орудия производства. К уничтожению основ экономической деятельности евреев приложила руку, кроме погромщиков различных мастей, советская власть. Кроме тех же реквизиций и конфискаций, она запрещала торговлю, основное занятие сотен тысяч евреев, устанавливала твердые цены, не покрывавшие издержек производства и приводившие к тому же результату — разорению.
Советская власть, прежде всего руками самих же евреев-коммунистов, повела наступление на еврейские органы самоуправления, религиозные и образовательные институты, политические партии. Были запрещены общины и конфисковано их имущество, закрывались синагоги и молитвенные дома, было запрещено преподавание иврита. Несмотря на отсутствие формального запрета, подверглись преследованиям сионистские организации, а также перешедшие с весны 1919 г. к союзу с большевиками еврейские социалистические партии, была ликвидирована независимая печать.
Как ни парадоксально, но на территориях, контролируемых белыми, еврейские институции преследованиям не подвергались. Более того, было зарегистрировано множество еврейских общественных организаций. Однако при этом жизнь и собственность евреев были защищены менее, чем когда-либо в истории России.
Спасаясь от погромов и от большевиков, от красных, белых и прочих, десятки тысяч евреев бежали за границу...
Однако правдой было и другое: революция предоставила евреям невиданные ранее возможности, в том числе возможность стать властью. Революция дала возможность не только «претерпевать», но и творить ее. Тысячи «пареньков из Касриловки» эту возможность не упустили. «Кожаные куртки» оказались им вполне по плечу. Они стали самыми верными солдатами революции — пути назад у них не было.
«Еврейский вопрос» был одним из центральных в русской Гражданской войне. Евреям, в силу сложившихся исторически в сознании значительной части населения страны религиозных и бытовых стереотипов, было суждено сыграть роль символа абсолютного зла, способствовавшего разрушению России. Эта, вероятно, наиболее устойчивая в России XIX—XX вв. этнофобия нашла свежую подпитку в результате активного участия политиков еврейского происхождения в революционных событиях. В условиях, когда рушился привычный мир, когда сместились представления о добре и зле, дрогнула даже значительная часть русской либеральной интеллигенции, еще недавно выступавшей в защиту гонимого еврейства. Харьковская резолюция кадетов, по существу возлагавшая на евреев коллективную ответственность за происходящее в России, стала низшей точкой падения той части самой «европейской» партии страны, которая связала себя с Белым движением.
Между тем российское еврейство было расколото, как и вся страна.
Немалая часть политиков еврейского происхождения оказала в конце 1917 — начале 1918 г. поддержку Добровольческой армии. Провозглашение белыми поначалу либеральных лозунгов, наличие в белом лагере целого ряда известных политиков либерально-демократической ориентации было скорее привлекательно для многих евреев и, безусловно, гораздо привлекательнее, чем программа большевиков, реализация которой в конечном счете неминуемо должна была привести к ликвидации самих основ духовного и экономического существования еврейства.
Небольшое число евреев как из местной молодежи, так и из первых офицеров, получивших свои звания после Февральской революции, с оружием в руках приняли участие в борьбе за новую Россию, которая предоставила им равные права и путь которой к свободе, демократии и процветанию, казалось, остановили лишь узурпаторы-большевики.
Но чем больших успехов достигало Белое движение, тем менее его руководители нуждались в таких сомнительных союзниках, как еврейские политические деятели; это объяснялось преимущественно антисемитизмом, которым были заражены войска, да и большинство населения страны; не сумев выработать привлекательных для масс лозунгов, руководство белых сквозь пальцы смотрело на антисемитскую пропаганду, рассматривая ее, сознательно или неосознанно, как средство мобилизации масс. Высшее командование белых, как бы лично генералы ни относились к евреям, не организовывало и не поощряло погромов, исходя как из государственных соображений, так и из соображений поддержания воинской дисциплины.
Однако когда погромы, при вступлении белых войск на Украину, начались, командование оказалось не в состоянии их остановить; для этого не было ни достаточно надежных войск, ни решимости. Еврейские погромы, грабежи вели к моральному разложению войск и стали одним из важнейших факторов, который привел к поражению Белого движения.
Недолгий опыт врангелевского периода Белого движения продемонстрировал, что при наличии политической воли и решительности погромы и антисемитскую агитацию вполне можно было пресечь даже в условиях Гражданской войны и морального разложения рядовых солдат и значительной части офицерского корпуса. Правда, следует иметь в виду, что врангелевский эксперимент был локализован во времени и пространстве: длился в течение чуть более полугода и проводился на территории лишь одной из губерний бывшей Российской империи.
Отношение к «еврейскому вопросу» отчетливо продемонстрировало мифологичность мышления, свойственную не только полуобразованным или вовсе необразованным мужикам, но и многим русским интеллигентам, не умевшим объяснить происходивший на их глазах развал страны и озверение народа-богоносца, в здравый смысл и доброту которого они верили, ничем иным, как происками иностранцев и инородцев.
Красная армия была проникнута не в меньшей степени антисемитским духом, чем войска ее противников; на ее совести, в особенности бойцов Первой Конной армии, канонизированной в сталинскую эпоху и воспетой в рассказах Исаака Бабеля, также немало погромов и погубленных жизней. Однако большевистское руководство имело достаточно политической воли, чтобы пресечь погромы, не останавливаясь перед расформированием частей и массовыми расстрелами погромщиков. То, что руководители белых объявляли, но не делали, вожди красных делали, но не объявляли.
Тем самым для российских евреев выбор между красными и белыми постепенно превратился в выбор между жизнью и смертью.
В литературе уже обращалось внимание на то, что погромы эпохи Гражданской войны стали, в известном смысле, предвестием и прологом Холокоста. Сходство, на наш взгляд, можно усмотреть в практике и психологии белых, так же как участников многих других антибольшевистских формирований: истребление евреев, независимо от пола, возраста и личной вины; выделение и расстрелы евреев-военнопленных; массированная антисемитская пропаганда; наконец, то, что многие участники Белого движения рассматривали борьбу с евреями как цель Гражданской войны, считая большевизм порождением еврейства. По нашему мнению, масштабы антиеврейского насилия, так же как участие в массовых убийствах, ограблениях и разгроме собственности армейских частей, не вполне соответствуют понятию «погром». Это было уже другое качество насилия.
Однако антисемитизм, будучи «душой» Добровольческой армии, по точному замечанию одного из ее сторонников, не стал все-таки официальной доктриной Белого движения, а истребление еврейства — политикой военного руководства. Генерал А. И. Деникин писал, что «если бы при тогдашних настроениях придать “программный” характер борьбе с еврейством, мало того, если бы только войска имели малейшее основание полагать, что высшая власть одобрительно относится к погромам, то судьба еврейства Южной России была бы несравненно трагичнее...». Конечно, родственникам убитых было не легче от того, что убили их близких не из «программных», а иных соображений. Однако в целом генерал Деникин был прав. Программное обоснование антисемитизму пыталась придать некоторая часть интеллигенции и духовенства. Но до идеи «дробления еврейских черепов» дошли все же не многие из них.
Уолтер Лакер, а вслед за ним Ричард Пайпс усматривают прямую связь между российскими правыми, привившими антисемитские идеи в их погромной, «истребительной» форме своим европейским единомышленникам, и нацистами. Российские черносотенцы, по Лакеру, стали «наставниками Гитлера» и способствовали утверждению мнения о том, что коммунизм — это порождение еврейства, представляющего мировую опасность...
Не отрицая определенного влияния российских антисемитов (Ф.В. Винберга и других российских правых, эмигрировавших в Германию и распространявших там, в переводе на немецкий язык «Протоколы сионских мудрецов»; заметное влияние на формирование нацистской идеологии оказал прибалтийский немец Альфред Розенберг), мы не считаем, что это влияние было решающим. Утверждение Р. Пайпса, вслед за У. Лакером, что «рациональное обоснование уничтожения евреев нацистами имеет своим источником русские правые круги», а Холокост «явился одним из многих непредвиденных и нечаянных последствий русской революции», кажется нам сильным преувеличением. В конечном счете представление о том, что обвинение евреев в причастности к большевизму (точнее, в неразрывной связи еврейства с большевизмом) привело к уничтожению европейского еврейства в годы Второй мировой войны, является не более чем вариацией на тему о нацизме как «ответе» на большевизм. Критику этих идей, с наибольшей отчетливостью сформулированных в работах Эрнста Нольте, убедительно дал в книге «В тени Гитлера» Ричард Эванс.
Как справедливо пишет Эванс, затрагивая вопрос о происхождении нацистского антисемитизма, «нацистский антисемитизм... не был чем-либо спровоцирован, он не был ответом на что-либо. Он был порожден политической фантазией, в которой евреи, без каких-либо оснований, были объявлены ответственными за все, что нацисты считали неправильным в современном мире»". Все остальное было не более чем «приправой», при помощи которой наци пытались рационализировать иррациональное.
Опыт Гражданской войны продемонстрировал большинству еврейского населения страны, что в безопасности оно может себя чувствовать только при советской власти. Более того — при советской власти для евреев открылись невиданные до тех пор возможности в области образования, политической и профессиональной карьеры. Однако за это надо было платить — платить утратой религии, языка, культуры, — одним словом, утратой национальной идентичности, т. е. тем, что евреи сохраняли на протяжении тысячелетий, включая и полтора столетия пребывания в Российской империи...
Местечковые мальчики двинулись в города, чтобы стать чекистами, инженерами, поэтами, шахматистами и музыкантами. Местечковый провинциальный мир с его верованиями и странными обычаями стал им чужд и неинтересен. Русская революция стала и революцией «на еврейской улице». Причем ее делали не только извне, но и изнутри. По образному и точному выражению Джона Клиера, «Великий Октябрь» был хорош для еврея, но плох для евреев. Евреи наконец добились равенства — перестав быть евреями.
Драматичной — и ироничной — была судьба тех еврейских деятелей, которые связали себя с Белым движением и не отступились от него и после погромов, осуществленных «добровольцами», списывая их на эксцессы или объявляя частью всероссийского погрома, отказываясь видеть специфически антиеврейский характер насилия, учиненного белыми.
Оказавшиеся, как и сотни тысяч других русских граждан, в эмиграции, они так и не стали для белых своими. Известный философ И.А. Ильин, «просидевший, по словам одного из современников, все белое движение в Москве за чтением лекций в красном университете», будучи высланным в 1922 г. за границу, вступил в довольно регулярную переписку с П.Н. Врангелем, которому был предан всей душой. От полноты чувств философ даже подписывался «Белый». В октябре 1923 г. Ильин направил генералу Записку о политическом положении. Критикуя взгляды П.Н. Милюкова, Ильин все же признавал, что тот «не ненавидит Россию», однако «за ним стоит более умный и ненавидящий Россию крепко — М.М. Винавер».
Ильин предполагал, что возможному антибольшевистскому перевороту могли бы быть полезны евреи, «если б сумели обеспечить себе гарантию от грядущей расправы». «Нащупывая почву для этого, они выдвинули... “Покаянную группу патриотов” (Пасманик, Бикерман, Ландау, Мандель), ловко провоцировавшую правых на публичные выступления; эта группа, “защищающая” белую Армию, пользуется известным, хотя совершенно необоснованным доверием у некоторых почтенных общественных деятелей (П.Б. Струве) и в лице Бикермана вела даже переговоры с Высшим Монархическим Советом (для контрразведки)».
Врангель признал анализ Ильиным современного положения «глубоким и блестящим».
Такова была «плата» Винаверу, отстаивавшему единство России и призывавшему лидеров американского, британского и французского еврейства поддержать Колчака и Деникина, Пасманику, неизменно защищавшему на страницах «Общего дела» политику военных вождей антибольшевистских сил, Бикерману, писавшему, что нечего евреям сетовать на свою судьбу в условиях всероссийского погрома, а надо еще преданнее служить России... Поистине они «стерегли чужие виноградники».
Возможно, наиболее иронична судьба прожившего долгую жизнь Абрама Альперина, одного из первых «спонсоров» антибольшевистского движения, эмигрировавшего во Францию, побывавшего в годы Второй мировой войны в Компьенском концлагере, уцелевшего и возглавившего в 1945 г. «Общество для сближения с Советской Россией»!




 

Рышард Назаревич о Варшавском восстание. Часть I: Планы поляков

Из книги Рышарда Назаревича «Варшавское восстание. 1944 год».

Среди многих проектов и планов возвращения Польше независимости, утраченной в результате гитлеровской агрессии в сентябре 1939 года, важное место занимали планы всеобщего восстания, разрабатываемые в военных штабах политических кругов, связанных с польским правительством в эмиграции. Это правительство было создано осенью 1939 года в Париже. Возглавил его генерал Владислав Сикорский, занявший одновременно пост главнокомандующего. Военной опорой этой концепции должны были стать создаваемые в эмиграции регулярные вооруженные силы, а также действовавший в подполье и признанный генералом Сикорским единственным в стране продолжателем дела Войска Польского Союз вооруженной борьбы (СВБ). Главнокомандующим (главным комендантом) СВБ был назначен авторитетнейший представитель санационных кругов генерал Казимеж Соснковский, пребывавший в то время вместе со своим штабом во Франции.
[Читать далее]Среди приверженцев правительства, как в эмиграции, так и на территории оккупированной немцами Польши, шли острые политические схватки, являвшиеся отражением противоречий между силами старой антисанационной оппозиции, олицетворением которой был Сикорский, и все еще влиятельными, особенно в военных структурах, санационными группами. Но несмотря на такую междоусобицу, приверженцы правительства в эмиграции в принципе приходили к соглашению по вопросу о необходимости воссоздания суверенного польского государства с капиталистическим строем, тесно связанного с Францией и Великобританией. Авторитет генерала Владислава Сикорского, его призывы к борьбе за независимость, осуждение политики санационых правительств, ответственных за сентябрьскую катастрофу, подготовка восстания привлекали на его сторону, особенно в первые годы оккупации, многих. Росту его влияния на формирование общественного мнения помогало также наличие у правительства в эмиграции немалых материальных средств и сравнительно сильной службы пропаганды.
Острие этой пропаганды было направлено, однако, не только против фашистской Германии, но также и против Советского Союза, в соответствии с принятым тезисом «двух врагов». На этом же строились и планы деятельности СВБ...
Всеобщее восстание призвано было стать апогеем деятельности СВБ, его намечалось тесно увязать с действиями польских вооруженных сил, сформированных на Западе, и скоординировать со стратегическими планами Франции и Великобритании…
Планы, разработанные в середине 1940 года штабом СВБ на оккупированной территории, основывались на том, что германские войска покинут Польшу «организованно, а не так, как в предыдущую войну, — разрозненно и дезорганизованно», будут стараться уничтожить все, что возможно. Целью действий СВБ было предотвратить разрушения, освободить Польшу от немецких оккупантов, а также обеспечить «внутренний порядок: занятие и охрану определенных объектов, взятие административных функций». Это по сути означало обеспечение сторонникам правительства всей полноты власти в стране.
Согласно провозглашенному тезису «двух врагов», рассматривалась и возможность вооруженной борьбы против Советского Союза. В частности, в случае вступления советских войск в районы Польши, оккупированные фашистской Германией, планировались уход в подполье и подготовка восстания «при эффективной помощи извне». Выдвигались также требования о доставке по воздуху оружия и поддержке восстания авиацией западных союзников...
Лишь на бумаге остались предположения о синхронизации действий регулярных польских войск за границей и повстанческих сил в стране, в особенности после падения Франции, когда англо-польское военное соглашение от 5 сентября 1940 года исключило возможность участия в боевых действиях польских формирований в Великобритании под польским оперативным командованием и подчинило их британскому командованию.
В октябре 1940 года генерал Сикорский так оценил создавшееся положение: «Ситуация созрела для конкретных шагов по подготовке участия Польши в решающей схватке с противником». Под этим подразумевалась высадка британских войск на Европейский континент... Сикорский… отводил Польше роль лидера в своей концепции создания федерации стран Центральной и Восточной Европы. Одной из частей федерации должна была стать польско-чехословацкая конфедерация, объединившаяся в борьбе против Германии и ставшая «общей преградой коммунистическому влиянию».
В новой ситуации, сложившейся после поражения Франции, главнокомандующим СВБ стал генерал Стефан Ровецкий. Генерал Соснковский, который оставался министром по делам оккупированной страны и официальным преемником президента, в ноябре 1940 г. поручил Ровецкому разработать новые оперативные предложения, сообщив ему информацию — впрочем, чересчур оптимистичную — о возможной поддержке восстания специальными частями, оружием, боеприпасами и техникой, перебрасываемыми по воздуху, а также прикрытии его бомбардировочной авиацией. Главный штаб СВБ закончил разработку плана в начале 1941 года и 5 февраля выслал его в Лондон как «Оперативный рапорт №54».
Характерно, что план был рассчитан на вероятность вооруженного выступления на территории оккупированной Польши как против Германии, так и против Советского Союза в районах, которые в 1939 году вошли в его состав. Среди вариантов восстания против немецких оккупантов в качестве основного выдвигался тот, что исходил из предполагаемого внутреннего раскола в Германии (как в 1918 году): «Наше решительное выступление в Польше против немцев может иметь место только в одном случае, а именно когда немецкое население «сломается» под воздействием агитации, военных поражений и голода, а деморализованная и утратившая веру в победу армия, выйдя из подчинения, будет оставлять свои позиции и разбегаться по домам к семьям». Успех вооруженного восстания должны были обеспечить два условия, а именно: общее разложение рейха и развал дисциплины в его армии.
В схему 1918 года втискивалась в 1941 оценка действий отдельных вражеских формирований. План, например, предусматривал, что большинство личного состава вермахта будет стремиться только домой, в то время как полиция, СС и оккупационная администрация будут сражаться ожесточенно. В связи с этим их предлагалось уничтожать, а армию — разоружить и предоставить солдатам возможность как можно скорее покинуть Польшу. В свете военного опыта, уже имевшегося ко времени разработки этого проекта восстания, обращает на себя внимание отсутствие в нем варианта, учитывающего, что и вермахт может сопротивляться почти до последнего, что и показал дальнейший ход войны.
Восстание должно было продлиться 2—3 дня, и осуществить его предполагалось исключительно силами кадровых формирований, без гражданского ополчения, то есть без участия широких народных масс. Главная роль отводилась вооруженным силам, сформированным в эмиграции...
Важное место в плане 1940 года занимал вопрос о развертывании акций против СССР. Вооруженному выступлению против СССР мешал, однако, нейтралитет Советского государства на том этапе, а также дипломатические усилия Англии, стремившейся привлечь СССР к военному союзу. Мешало и то, что в большинстве районов за Бугом с преобладающим украинским и белорусским населением, вошедших в состав Советского Союза осенью 1939 года, не удалось создать даже зачатка организаций СВБ. Таким образом, восстание против СССР задумано было поднять в случае, если бы с началом войны между СССР и Германией Красная Армия успешно продвигалась, как это записано в «Рапорте № 54», «вслед за отходящими немцами вглубь Европы, чтобы установить там коммунизм. Тогда нам придется противостоять России»…
Анализ «Оперативного рапорта № 54» показывает также, что трагический опыт 1939 года не избавил его авторов от безоглядной веры в мощь западных держав и их готовность прийти на помощь. Это была жажда принять желаемое за действительное — не столько наивность, сколько определенная политическая позиция авторов «рапорта». Об этом свидетельствует и то обстоятельство, что их план не предусматривал саботажа, диверсий, партизанских и других типичных для подпольной борьбы действий, которые, в частности, смогли бы предотвратить попытки немцев произвести разрушения перед уходом из Польши. Дело в том, что тогда пришлось бы вооружить не только кадровых военных, но и многих других поляков, а как раз этого деятели санации старались избежать. Представители санационного крыла, которому к тому времени удалось занять решающие позиции в военном аппарате польской эмиграции и связанного с ним подполья в стране, видели свою главную цель в том, чтобы обеспечить «порядок и безопасность, дабы противодействовать попыткам ввергнуть страну в анархию (путем подрыва изнутри или извне)». По существу это значило бы захват ими власти в Польше.
Характерной чертой для всех разрабатываемых планов восстания приверженцев курса правительства в эмиграции и методов борьбы с оккупантами было подчинение национальных интересов амбициям санационного крыла.
Шифровка, передача в Лондон и дешифровка там «Оперативного рапорта № 54» длились четыре месяца. Штаб генерала Сикорского получил его полный текст только 25 июня 1941 года. Уже началась война между Советским Союзом и гитлеровской Германией, уже произошли кардинальные перемены в международной военно-политической обстановке, а в освободительной борьбе польского народа появились новые тенденции.
Необходимость глубоких изменений в польских стратегических планах диктовалась прежде всего польско-советским соглашением, заключенным 30 июля 1941 года. Однако и после этого отношение влиятельных деятелей польского правительства в эмиграции к СССР существенно не изменилось. Так, в радиограмме из Лондона начальника штаба главнокомандующего генерала Климецкого главнокомандующему СВБ генералу Ровецкому говорилось, что если советские войска, изгоняя оккупантов, войдут в пределы границ Польши, существовавших до 1939 года, без согласия польского эмигрантского правительства, то «вступление Красной Армии, как враждебный акт, должно встретить с нашей стороны вооруженный отпор, дабы подчеркнуть перед всем миром наши исключительные права на обеспечение безопасности собственной страны». В связи с этим главнокомандующий предписывает:
1)    Вооруженный отпор должен быть с возможно большей силой обозначен на линии польско-советской границы от июля 1939 года.
2)    Важно, чтобы, даже оказавшись в глубине, районы Вильно и Львова могли бы держать оборону длительный срок и будучи отрезанными”.
Как видим, эта директива не принимала во внимание ни существование с 30 июля 1941 года польско-советского военного союза, ни заключенного 14 сентября того же года военного соглашения.
Реальность тем не менее побудила Сикорского модифицировать свои взгляды. Прежде всего ему пришлось учесть позицию британского кабинета, который, конечно, был бы удовлетворен, если бы враг обескровил Советский Союз, но не до полного поражения, ведь восточный союзник спасал Англию от гитлеровского вторжения. Кроме того, на Сикорского произвели впечатление отпор агрессору со стороны Советской Армии и успехи ее наступления под Москвой, которые пришлись как раз на время его визита в советскую столицу. Как известно, 4 декабря 1941 года Сталин и Сикорский подписали совместную Декларацию о дружбе и взаимной помощи…
Отражением такой эволюции позиции Сикорского явилась и его радиограмма Ровецкому от 3 марта 1942 года, которая отменяла ноябрьский 1941 года приказ о вооруженном противодействии Красной Армии. Вместо этого предписывалась демонстрация способности овладеть той или иной территорией в расчете, что на СССР будет оказано давление — не только со стороны Англии, но с декабря 1941 года и со стороны Соединенных Штатов Америки.
Эти намерения были изложены и в подписанной Сикорским 8 марта «Личной и секретной инструкции для командующего вооруженными силами в стране». В ней он указал, что заключенные с СССР «политические и военные соглашения привели к формально дружеским союзническим отношениям между двумя государствами». В этой ситуации главнокомандующий отказался от планов, предусматривавших оказание вооруженного сопротивления Красной Армии в случае преследования ею германской армии на территории Польши. Генерал Сикорский ссылался при этом на отсутствие шансов на успех подобной конфронтации, а также на мировое общественное мнение: «Необходимо учитывать, что все антироссийские жесты были бы здесь на Западе не приняты и восприняты как прогитлеровские...»
Генерал Ровецкий, который неизменно придерживался тезиса о «двух врагах», воспротивился изложенному в директивах генерала Сикорского от 3 и 8 марта 1942 года серьезному предложению считать СССР хотя бы временным союзником и отказаться от вооруженной борьбы против Красной Армии при ее вступлении в Польшу. Радиограмма командующего АК в Лондон от 22 июня 1942 года являла собой в этом контексте развернутое контрпредложение. Ровецкий заявлял, что «Россия была и будет нашим врагом»...
По мнению командующего АК, польско-советский договор «был заключен не по вольному желанию поляков и большевиков, а как бы навязан обеим сторонам фактом нападения Германии на Россию». В случае вступления Красной Армии в Польшу план главного штаба АК не предусматривал ни вооруженной борьбы с отступающими немецкими войсками, ни выхода АК из подполья — до тех пор, пока СССР не заявит о признании польских границ 1939 года, а Польша не будет занята англо-американскими войсками. Присутствие в Польше западных армий должно было «гарантировать создание в стране неограниченно крупных воинских формирований, не подверженных каким бы то ни было советским влияниям и нажиму». «Нажимом» считалась даже помощь формируемым в СССР польским вооруженным силам.
В случае непризнания Советским Союзом границ с Польшей, существовавших до 1939 года, предложение генерала Ровецкого предусматривало объявить СССР «главным врагом» и оказать советским войскам вооруженный отпор. В случае разницы в силах Ровецкий считал возможным создание «оборонительного редута» на Поморье, опирающегося на побережье Балтики, поддерживаемого с Запада и призванного разыграть «первую решающую партию». По его мнению, в этом случае Запад покажет свое истинное лицо. «Либо он поддержит нас, защищающих свою свободу, и тогда наши шансы значительны, либо выскажется в пользу России, и тогда эти шансы на ближайшее время будут весьма малы».
Ровецкий считал вооруженное восстание против гитлеровцев возможным лишь в случае их отступления перед войсками западных держав. Вот тогда-то, — заявлял он, — «мы введем в бой с немцами все свои силы, как можно скорее организуем регулярные войска и воспрепятствуем попыткам русских вступить в пределы Республики». Из этого видно, что находящееся в Лондоне польское правительство в эмиграции не только отвергало согласование с СССР вопроса о польско-советской границе, устанавливаемой по этническому признаку, но предполагало разрешение этой сложной проблемы вооруженным путем, не считаясь с роковыми последствиями таких действий для Польши…
План Ровецкого использовать Армию Крайову в вооруженных действиях против Советской Армии, изгоняющей фашистские орды с оккупированных земель, шел вразрез со стратегией генерала Сикорского, который лучше, чем командующий АК, знал намерения англичан и не надеялся на быстрое изменение их отношения к СССР. Путь к возрождению Польши как капиталистического государства главнокомандующий видел в плане Черчилля: удар по немцам с юга через Балканы, дабы поставить СССР перед фактом британского присутствия в Юго-Восточной и Центральной Европе...
Генерал Сикорский… надеялся ограничить влияние СССР, одновременно — избежав войны с СССР, ослабленным войной с Германией, — укрепить позиции капитала в стране. Он полагал, что, находясь в тяжелом положении, Советский Союз в конце концов примет требование эмигрантского правительства, дабы не восстанавливать против себя союзников. Генерал явно переоценивал их помощь СССР, думая, что это она определяет мощь советского сопротивления. Именно поэтому правительство Сикорского через своего посла в Вашингтоне предложило администрации США, чтобы принудить Советский Союз пойти на уступки, пригрозить ему приостановкой поставок по ленд-лизу…
В очередном плане восстания, разработанном в варшавском штабе АК под руководством генерала Ровецкого и его начальника штаба полковника Пелчиньского, нашли отражение некоторые из вышеизложенных рекомендаций генерала Сикорского. Этот план, получивший название «Оперативный рапорт № 154», в сентябре 1942 года шифровкой высланный с курьером в Лондон, дошел туда только в марте 1943 года. Как и предыдущий план восстания, он уже не соответствовал изменившейся стратегической и политической ситуации, которую определила победа советских войск под Сталинградом.
Согласно этому плану, восстание должно было вспыхнуть в момент ставшего неизбежным поражения гитлеровской Германии. Целью восстания должно было стать изгнание оккупационных властей из Генерал-губернаторства, затем воссоздание регулярной армии и установление контроля над всей совокупностью земель Польши в границах 1939 года, а также в районах, «захват которых для будущей сильной Польши необходим», — прежде всего Гданьска и Восточной Пруссии. Одновременно в плане предусматривалась «организованная военная операция» для занятия Львова, с использованием для этого помощи венгерских войск, которые все еще сражались бок о бок с гитлеровскими армиями, а также аналогичный поход на Вильнюс…
Анализ отдельных «версий» развития ситуации и конкретных шагов по реализации плана позволяет утверждать, что Ровецким и штабом АК в то время принимался во внимание прежде всего вариант, исходивший из капитуляции «третьего рейха» перед западными державами и возвращения немецких войск в Германию через Польшу — как в 1918 году. Но еще до того, как сей план прибыл в Лондон, победы Красной Армии перечеркнули и те пункты плана, которые базировались на предполагаемом поражении СССР.
В ходе дальнейшей переписки между премьером Сикорским, являвшимся одновременно главнокомандующим, и командующим АК прояснились их очередные оперативные и стратегические концепции.
…Ровецкий не исключал — и это было новым в его позиции, — что сигнал к восстанию может быть дан не только в обстановке краха Германии, но также «при любом возможном развитии событий в случае вступления русских на польские земли. Я начну борьбу насколько возможно раньше, чтобы упредить вступление русских». Ровецкий добивался, чтобы вооруженное выступление АК в этом случае было немедленно дополнено «десантом польских регулярных войск из эмиграции, а также частей англосаксов». Десанты предполагалось высадить на восточных землях, чтобы поставить Красную Армию перед свершившимся фактом...
Ввиду советской победы под Сталинградом и наметившегося изменения соотношения сил между СССР и фашистской Германией следовало считаться с реальной возможностью того, что Красная Армия вступит в Польшу. В связи с этим Сикорский приказывал Ровецкому: «В наихудшем случае, если русские должны будут вступить в Польшу до того, как в нее войдут союзные войска, — и без нашего согласия, — нам следовало бы упредить русских и поставить их перед свершившимся фактом, подняв восстание и взяв военную и административную власть, в первую очередь в восточных городах, прежде всего в Вильно и Львове. Советские войска мы были бы должны рассматривать как союзные, но по каждому факту нелояльности с их стороны требовать вмешательства англосаксов...»
В апреле 1943 года дипломатические отношения между польским эмигрантским правительством и правительством СССР были разорваны. Это облегчило главнокомандующему АК возврат на позицию, заявленную им в радиограмме № 132 от июня 1942 года и предусматривавшую вооруженное сопротивление Красной Армии…
«Единственно целесообразной и обоснованной по отношению к России является наша активно оборонительная, то есть — принципиально враждебная позиция», поскольку, мол, «даже попытка признать русских союзниками отрицательно сказывается на боеготовности вооруженных сил и состоянии всей страны... Даже попытка дружественных отношений с СССР обрекает нас на невыполнение главного солдатского долга в случае, если потребовалось бы выступить против России». Изменить позицию, по мнению Ровецкого, можно лишь в случае признания СССР границ 1939 года в договоре, где гарантами выступали бы Великобритания и США. Кроме того, условием этого должна была стать также ликвидация незадолго до того созданного Союза польских патриотов (СПП)   и формировавшейся в СССР 1-й польской пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко…
Лучшим из возможных вариантов разрешения всех проблем Ровецкий считал «поражение СССР в войне с фашистской Германией либо развал его внутренними диверсиями. Только разбитая или серьезно ослабленная Россия, находящаяся под угрозой внутреннего раскола, может стать относительно приемлемым партнером для наших с ней соглашений».
Такая позиция главнокомандующего АК по отношению к СССР должна была найти следующее практическое воплощение при приближении Красной Армии к границам Польши:
«1) диверсионные акции на востоке с участием тех элементов, которые призваны обеспечить нам прикрытие в восстании против немцев;
2)    задержка продвижения русских войск путем уничтожения коммуникаций вплоть до линии Вислы и Сана;
3)    борьба везде, где будут существовать для нее хотя бы минимальные шансы;
4)    там, где этих шансов не будет, оставлять в подполье вооруженные отряды, готовые к выступлению против России в нужный момент по приказу главнокомандующего»…
Как бы генерал Сикорский к этому плану подготовки польско-советской войны отнесся, никому не известно. Расшифровка радиограммы была закончена в Лондоне 22 июня 1943 года, а Сикорский уже с 25 мая находился на Ближнем Востоке, по пути откуда погиб 4 июля в авиационной катастрофе над Гибралтаром при невыясненных до сего дня обстоятельствах...
После трагической гибели генерала Сикорского почти все высшие военные посты заняли представители санации. Президент Рачкевич назначил главнокомандующим польских вооруженных сил генерала Соснковского, причем сделал это без согласия заинтересованных политических группировок и главы правительства в эмиграции Станислава Миколайчика. Длившийся несколько дней кризис закончился компромиссом. Соснковский и Миколайчик остались на своих постах. Но тогда было положено начало все более углублявшимся политическим конфликтам между либерально-буржуазными группировками, связанными с правительством Миколайчика, и сосредоточившимися, главным образом, в военных кругах крайне правыми силами, влияние которых возросло.
Но среди поляков в Лондоне также усиливались антикоммунистические, антисоветские тенденции...
Несмотря на существенные тактические расхождения, оба соперничавших между собой крыла эмиграции, а также руководство проправительственного подполья в стране были объединены во всех узловых стратегических вопросах и главной целью считали взятие власти в Польше, во что бы то ни стало, вплоть до применения оружия. Они также не собирались брать в расчет интересы коренного украинского и белорусского большинства на некогда принадлежавших Польше восточных землях, отбрасывая этнический принцип.
Все это делало невозможным достижение соглашения с СССР и восстановление прерванных дипломатических отношений.
И все же изменение военно-политической ситуации вынуждало как в Лондоне, так и в Варшаве пересматривать планы восстания, представлявшие собой своеобразный сплав национально-освободительных и антифашистских устремлений с реакционными, антисоветскими установками. Среди ранее предполагавшихся вариантов всеобщего восстания все более реально прорисовывался наименее желательный для польской буржуазии: освобождение Польши от оккупации Красной Армией. В конце сентября 1943 года в Вашингтоне от имени Объединенного комитета начальников штабов адмирал Уильям Леги официально заявил полковнику Миткевичу, что «советские войска будут первым союзником, который вступит на территорию Польши».
Польскому эмигрантскому правительству в Лондоне приходилось все больше считаться с крепнущими революционными силами во главе с ППР, которые своими лозунгами и идеалами, а также бескомпромиссной активной борьбой с оккупантами завоевывали все более широкую поддержку польского народа.





Майсурян о Суслове

Взято из статьи maysuryan «Человек в галошах", или За кого стрелял в Генсека лейтенант Ильин».

21 ноября — день рождения Михаила Андреевича Суслова (1902—1982). Не все знают, что свои выстрелы в Генсека (хотя по факту он обстрелял космонавтов, а убил шофёра) Виктор Ильин в 1969 году объяснял именно своей поддержкой М.А. Суслова.

— Убить генерального секретаря, — объяснял Ильин на допросе председателю КГБ Юрию Андропову, — это значит, на его место должен стать новый человек.
— Так. Кто же, по вашему мнению, должен был стать?
— Наиболее самый такой человек порядочный, я считаю, — Суслов...
— Почему вы, однако, отдаёте предпочтение Суслову?
— Потому что Суслова... люди считают наиболее выдающейся личностью в партии в данный момент.
[Читать далее]
Сейчас может показаться непонятным: чем же таким существенным отличался Михаил Андреевич от Леонида Ильича Брежнева, что подтолкнуло юного офицера на столь отчаянные шаги?
В политике Суслов почти всегда поддерживал Брежнева, хотя и мог иногда вставить ему ехидную «шпильку», например, за излишне дружественное общение с буржуазными лидерами. Скажем, когда в США в 1973 году Леонид Ильич в тёплой атмосфере пообщался с лидерами Америки, то по возвращении домой при встрече в аэропорту Михаил Андреевич шутливо заметил Генсеку: «Хорошо, что ты встретился с [лидером компартии США] Гэсом Холлом, а то уж думали — не забыл ли, что ты коммунист».
Брежнев в разговорах сетовал на заумность и однообразие сусловских выступлений: «Зал, наверное, засыпал, — скучно, — заметил он об одной такой речи. — Знаете, как сваи в фундамент бабой забивают. Так и у Михаила: ни одного живого слова, ни одной мысли — тысячу раз сказанное и писанное». В то же время ценил его как знатока ленинских работ, который страховал его от возможных промахов по части теории: «Если Миша прочитал текст и сказал, что всё в порядке, то я абсолютно спокоен». Когда Суслов заболел, Генсек говорил Е. Чазову: «Смотри у меня! Если ты мне не убережёшь Михаила Андреевича, я не знаю, что тогда сделаю. В отставку уйду!»
Суслов пробыл секретарём ЦК рекордное время — 35 лет подряд, с 1947 года до конца жизни, от Сталина и до конца своей жизни, последнего года эпохи «застоя». Его называли «последним выдвиженцем сталинской школы» (хотя последним сталинцем в Политбюро был скорее Андрей Андреевич Громыко), «человеком в футляре».
Однако главное отличие Суслова от Брежнева заключалось не в сфере политики, а в области, так сказать, стиля. По стилю жизни и поведения они были практически антиподами. Суслов был крайне скромен в быту и личной жизни, даже аскетичен. Символом жизненного стиля Суслова стали немодные тогда резиновые галоши. Говорили, что он последний из москвичей, кто их ещё надевает. Режиссёр Марк Захаров вспоминал, как впервые увидел эти знаменитые галоши: «Галоши в то время нормальные люди уже давно не носили, и на меня напал приступ несвоевременного веселья». Начальник личной охраны Суслова Борис Мартьянов вспоминал: «Приезжаем на партбюро, Суслов калоши аккуратно ставит под вешалку. Все, кто приходит, знают: галоши на месте, значит, Михаил Андреевич приехал. Потому что кроме него никто в галошах не ходил. Он нам по этому поводу говорил: «В галошах очень удобно. На улице сыро, а я пришёл в помещение, снял галоши, и, пожалуйста: у меня всегда сухие ноги». С точки зрения здравого смысла, Михаил Андреевич был, разумеется, прав, просто советское общество 70-х годов от нужды и экономии 20-х годов уже пришло к определённому достатку, и с презрением и смехом отвергало «устаревшие» привычки времён недостатка обуви. А Суслов эти привычки сохранил.
Несколько десятилетий подряд Суслов носил одно и то же старомодное габардиновое пальто покроя 50-х годов: длиннополое, тёмного цвета, наглухо застёгнутое на все пуговицы. По словам Алексея Аджубея, в облике Суслова чувствовалось «некое небрежение в одежде, особенно в будни». Однажды Леонид Ильич не выдержал и пошутил:
— Давай мы в Политбюро сбросимся по червонцу и купим тебе модное пальто.
Суслов понял намёк и сменил пальто, но от галош так и не отказался. На охоту он приехал только однажды. «Он вышел из машины в галошах, — вспоминал охранник Генсека В. Медведев. — Понюхал воздух.
— Сы-ро, — сказал он с ударением на «о», влез обратно в машину и уехал. Даже в охотничий домик к Брежневу не зашёл».
Юрий Чурбанов как-то спросил у своего тестя: «Леонид Ильич, Суслов хотя бы раз в жизни ездил на охоту?». «Леонид Ильич часто бывал настоящим артистом, — писал Чурбанов. — Тут он вытянул губы и, пародируя речь Михаила Андреевича, протянул:
— Ну что вы, это же о-чень... о-пас-но...»
Леонид Ильич подшучивал над «постным» образом жизни своего коллеги, над тем, что за общим столом тот пьёт один «кефирчик». Называл его «сухарём» и «параграфом».
— Когда я смотрю в его тусклые бесцветные глаза, — признавался он племяннице Л. Брежневой, — на его пепельные губы, я думаю: любил ли кто-нибудь когда-нибудь этого человека? Я никак не могу себе представить женщину, которая согласилась бы его поцеловать. В частных беседах, по словам Л. Брежневой, Михаил Андреевич часто говорил о своих детях, хвалил их за скромность. «Из этих разговоров, как шутил Леонид Ильич, следовало, что какая-то женщина всё-таки целовала его и даже родила от него двоих детей». Дочь Суслова Майя рассказывала, что отец сурово отчитал её, когда она надела модный тогда брючный костюм, и не пустил в таком виде за стол.
Своего водителя Суслов просил строго соблюдать все правила уличного движения. По Москве Суслов ездил со скоростью около 40 километров в час. Когда его спрашивали об этом, он спокойно возражал: «Суслов и при такой скорости никогда и никуда не опаздывает». А Брежнев, если попадал в пробку из медленно двигавшихся машин, шутил: «Михаил, наверное, едет!».
Не терпел Суслов никаких личных подношений и семейственности. Александр Яковлев вспоминал: «Суслов как-то увидел по телевизору, что после хоккейного матча команде-победителю вручили телевизор. На следующий день директора телевизионного завода сняли с работы. Суслов спросил: «Он что, свой собственный телевизор подарил?». Рассказывали легенды о его пунктуальной до педантизма точности: на работу он приходил в 8 часов 59 минут, а уходил минута в минуту с окончанием рабочего дня. После зарубежных поездок сдавал оставшуюся валюту в партийную кассу.
Вот за такого человека, по его словам, отправился стрелять в брежневский кортеж Виктор Ильин...