December 27th, 2020

П. Ф. Ботев о зверствах белых на Южном Урале

Из сборника воспоминаний «Гражданская война в Башкирии» под редакцией П. А. Кузнецова.

Восстание в Златоустовском уезде
В связи с восстанием чехо-словаков эсеры подняли голову и повели явную контрреволюционную работу в Златоустовском уезде. К восставшим чешским эшелонам посылаются делегации. По уезду организуются кулацкие восстания против советов и большевиков, разгоняются сельские и волостные советы...
Началась волна убийств всех, кто сочувствовал и принимал участие в органах Советов и Красной гвардии. Пытки и мучения доходили до самой жесткой бесчеловечности: людей связывали проволокой, возили волоком по улице. Куда бы мы ни приезжали, после кулацкого восстания везде мы обнаруживали убитых, изуродованных, с вырезанными глазами, с вырезанной звездой на лбу, с воткнутым шомполом в заднем проходе...
Вот несколько фактов зверства белых (установленных путем опроса и осмотра пострадавших товарищей).
Карательным отрядом белогвардейских банд в количестве 250 человек под командой подпоручика Мельникова была оцеплена ст. Вязовая и поселок при станции. Отряд арестовал 48 рабочих железнодорожников.
Всех арестованных собрали во дворе жителя поселка Вязовая Ивана Кошкарова и по одному человеку вводили в комнату, где за общим столом заседали палачи в форме «батальона смерти» в количестве 16 человек, а в углах комнаты за столами сидели в той же форме офицеры и с ними сестры милосердия. Во главе этого «судилища» находился Мельников, который держал в руках список, очевидно, ранее заготовленный членами сыскного отделения Саввой Петровым Ширяевым и его помощниками: Романом Домрачевым, Дмитрием Бычковым и Дмитрием Пименовым.
[Читать далее]При входе арестованных в комнату Мельников спрашивал фамилии их, сын же Домрачева, Владимир, удостоверял личности арестованных. После такого «допроса» арестованных возвращали обратно во двор, пропуская каждого сквозь строй до места телесного наказания.
Из числа арестованных подверглись телесному наказанию (избиение нагайками) нижеследующие лица:
Матрена Шлемова — 5 ударов; Мария Шлемова — 5 ударов; Данила Шлемов — 5 ударов; Иван Ефремов — 30 ударов; Александр Карабанов 20 ударов нагаечных и 30 шомпольных; Степан Козырев — 10 ударов нагаечных; Степан Верин 20 ударов нагаечных и 20 шомпольных; Иван Кононович — 50 ударов нагаечных; Василий Дорофеев — 5 ударов; Александр Чернецов — 35 ударов; Семен Шмитов — 25 ударов: Василиса Лазаренкова — 5 ударов; Иван Филимонов — 20 ударов; Иван Ликинский — 125 ударов; Николай Земляков — 40 ударов; Афанасий Шлемов 15 ударов. Избивая нагайкой свои жертвы, палачи приговаривали:
— Вот тебе товарищ Ленин... А вот тебе Крыленко... А вот тебе и революционный дух! Будете помнить отряд Анненкова, и в вашей жизни останется память!
После порки часть арестованных освободили, а остальных отправили пешком в Юрезанский завод (10 верст) в контрразведочную команду, которая состояла из сербов.
В Юрезанском заводе арестованных лиц водворили в арестный дом, а некоторых подвергли порке вторично: Верину — 10 ударов, Козыреву — 20 ударов. Вассе Хардиной проивводили ежедневно по 40 ударов нагайками в течение 3-х дней. Освобожденные накануне товарищи на следующий день были вторично арестованы и 12 июня были препровождены также в Юрезанский завод.
В ночь с 12-го на 13-ое июня на «арестный двор» с усиленным смешанным караулом из сербов и русских явился палач и по списку начал вызывать арестованных... Вызванных выводили на улицу и, скручивая назад руки, связывали их проволокой по два человека.
По занятии советскими войсками станции Вязовая и Юренского завода было дано разрешение на открытие могилы погибших товарищей и перевозки трупов из Юрезанского завода для похорон на кладбище на ст. Вязовая. При осмотре трупов было установлено следующее:
1) У Андриана Александровича Котельникова разрублено правое плечо около шеи, переломлена ниже колена правая нога и пропороты пятка и туловище двумя сквозными ударами штыком.
2) У Степана Дмитриевича Козырева несколько штыковых сквозных ударов в туловище, снята шашкой правая сторона черепа с ухом, отрублены четыре пальца левой руки.
3) У Кузьмы Семеновича Гладышева вывернуты в коленях ноги пальцами назад, один штыковой сквозной удар в грудную клетку и огнестрельная рана в висок навылет.
4) У Степана Петровича Николаева исколоты штыком руки, снята шашкой задняя часть черепа. Одна сквозная штыковая рана в туловище, две огнестрельных раны в ноге и правом боку.
5) У Дмитрия Михайловича Ликинского переломлена правая рука выше локтя, штыковой удар сквозной, в левый бок, сняты шашкой правый висок и часть черепа.
в) У Василия Федоровича Дорофеева переломлены руки выше локтей с раздроблением костей, отрублены два пальца правой руки, разрублена шашкой сверху голова с рассечением черепа и несколько сквозных штыковых ударов в туловище.
7) У Ефима Петровича Савельева снята верхняя часть черепа, несколько штыковых легких и сквозных ударов в туловище.
8) У Ивана Моисеевича Антонова исколоты штыковыми ударами ноги ниже колен, вывернуты руки, несколько сквозных штыковых ударов в туловище.
9) У Семена Никитича Лазаренкова разбито лицо, отрублено левое ухо, отрезан половой орган. Срублено ташкой темя и часть лба.
10) У Павла Терентьевича Маркова разрублена прикладом голова, отрублено левое ухо, выколоты глаза, выбиты зубы, переломлены руки и ноги и проколото штыковыми ударами туловище.

Восстание в Кусе
17-18 мая 1918 г. Уфимским штабом боевых организаций мне было предложено выехать с отрядом на миасский фронт для борьбы е. чехо-словаками. В бою под заводом Миассом отряд был разбит и был направлен для пополнения в г. Златоуст. 27 мая в Златоусте мы приняли участие в разоружении восставшего чехо-словацкого эшелона.
После златоустовского боя штаб командования предложил мне возвратиться в Кусинский завод для формирования и вербовки новых красногвардейцев.
На Кусинском заводе уже было чрезвычайно напряженное положение: кулаки, торговцы и эсеры собирались партиями в разных участках завода, устраивали шествия к совету, кричали: «А, вы голодом хотите заморить, немцам хлеб отдаете, сволочи». Никакого голода, конечно, не было. Кулак Глинин, водя за собой толпу обывателей к ревкому, держал в руках пустой мешок и размахивая им кричал:
— Дайте хлеба, я голоден, долой совет, долой большевиков, да здравствует народная власть!
Когда же у этого «голодного» произвели обыск, мы обнаружили у него около 300 пудов хлеба. Этот «голодный» паук всегда ходил впереди толпы и кричал: «Вот и власть, вот большевики — грабители, долой их» и т. п.
1-го июня благодаря Глининым был разогнан совет рабочих депутатов завода. Контрреволюция во главе с эсерами начала поднимать голову. Вылезли наружу все скрывающиеся офицеры, торговцы...
В 9 часов утра под руководством вылезших из подполья офицеров, торгашей и эсеров к зданию ревкома и штаба Красной гвардии собралась толпа в 1000—1500 чел., в том числе и спровоцированные эсерами рабочие завода. Начались выкрики:
— Давай ревком, давай большевиков, давай грабителей!
Руководители толпы, контрреволюционеры Трубин Николай и Хазов П. купец Бахтеев, офицер Сабуров кричат:
— A-а! В нас стреляют, а мы смотрим...
С нашей стороны не было ни одного выстрела: стреляли из толпы, чтобы спровоцировать ее и заставить пойти на штурм и взять нас. Толпа обывателей загудела и начала напирать к зданию ревкома.
Ревком и штаб решили обратиться с балкона к наседавшим и разъяснить им, как классовые враги их опутали и толкают на кровопролитие. На балкон вышел член ревкома, большевик тов. Андронов Г. и пытался говорить, но оглушенный криками, забрасываемый камнями, тов. Андронов вынужден был уйти обратно в помещение. За ним вышел на балкон я, но и меня постигла такая же участь.
Закрыв за собой дверь, я подбежал к телефону и еле успел сказать два слова Златоустовскому штабу о восстании банды: центральная станция была занята бандой и разговор был прерван. Толпа напирала к подъезду, затрещали окна и двери. Видя безвыходное положение, я решил отдать красногвардейцам распоряжение об открытии огня, но забежав в одно, в другое помещение, я не нашел ни одного красногвардейца. Как выяснилось потом, член ревкома Семейкин отдал распоряжение бойцам отступить через черный ход...
Толпа окружила помещение со всех сторон. Бросившись к черному ходу, мы увидели, как в саду толпа издевалась над пойманными и сопротивлявшимися красногвардейцами: рубили лопатами, били палками, забрасывали камнями и т. п. Пойманный и избитый Семейкин был поднят на вилы и замучен. Мы с тов. Андроновым бросились обратно по коридору, ведущему к главному подъезду. Толпа ломилась в окна, ломала двери.
Взяв несколько бомб, винтовку и патроны, я начал искать выход из положения. Из одной комнаты был ход, ведущий на чердак, под крышу. Закрыв за собой дверь, я прошел туда. Через продуха железной крыши я видел, как толпа на улице продолжала расправляться с пойманными красногвардейцами. С чердака я бросил бомбу, от взрыва которой толпа отступила, но через некоторое время снова продолжала свое дело. Оставшийся внутри помещения тов. Андронов, расстреляв все свои патроны, был взят толпой, изрезан, исколот кинжалами и в полуживом состоянии был брошен в подвал.
Просидел я на вышке около восьми часов. Ворвавшись на вышку с другого хода, банда сбросила меня головой вниз но лестнице. От сильного удара и штыкового ранения в живот я потерял сознание. Волоком меня притащили в штаб. В штабе я был раздет донага, наганом выбили зубы, потом вывели к главному подъезду, где стояла телега, на которой, как дрова, были набросаны трупы убитых, замученных и изуродованных красногвардейцев. В это время подошел главный палач Трубин и приказал не убивать меня, так как мне, начальнику красногвардейского отряда, будет «народный суд».
Меня посадили в подвал, служивший тюрьмой. От ударов и ранения я снова потерял сознание и лишь через три часа пришел в себя. В это время в подвал были брошены еще два товарища — Андронов, исколотый кинжалом, и Афанасьев П.
Часов в 10 утра на другой день после восстания меня повели сквозь строй озверевшей толпы в штаб на допрос.
В составе следственной комиссии были: торговец Бахтеев, Трубин П., эсеры Лукин и Иванов, 3axaров и др. Отвечать на вопросы я не мог, так как рот был полон выбитых висящих зубов, запеклась кровь, от ранения желудка все время была рвота. Мне дали бумагу и карандаш и я написал, чтобы меня не мучили и расстреляли. Меня вывели в соседнюю комнату и через непродолжительное время отправили в больницу.
Впоследствии выяснилось, что белогвардейцы решили мне оказать «медицинскую помощь» лишь потому, что со стороны наступающих отрядов красной гвардии был предъявлен ультиматум: не мучить арестованных, иначе завод будет разбит снарядами.
Часа черев четыре в больницу ударил первый снаряд со стороны приступающих отрядов Красной гвардии, так как разведка сообщила, что белогвардейская банда продолжает пытки и издевательства. В больнице началась паника, приехали два всадника, забрали меня, вытащив волоком из больницы, под руки подвязали веревками и галопом пустили лошадей. В бессознательном состоянии меня снова бросили в подвал, где уже не было никого.
Вокруг завода на 5-6 день восстания сосредоточились красногвардейские отряды. Со стороны Златоуста был сделан налет эстонского коммунистического батальона, который и выбил банду из завода...
Во время шестидневного восстания попы заводских церквей устроили молебен по случаю победы «народа» над Красной гвардией и большевиками. Поп Марков, обращаясь к толпе с проповедью, говорил:
— Дорогие христиане, братья, — бог справедлив, покарал нечистую силу, дьявола — большевиков. Да убьет господь бог всех, кто противится православной церкви!
После попа Маркова выступает торговец, татарин Бахтеев, который также радостно говорит о победе над большевиками, просит бить их, так как они взяли с него контрибуцию. В заключение выступает эсер Лукин Василий, призывая толпу молящихся к защите «хозяина русской земли», учредительного собрания, при помощи чехов.


Валентин Батурин о колчаковских «эшелонах смерти»

Из сборника воспоминаний «Гражданская война в Башкирии» под редакцией П. А. Кузнецова.

После оставления города Велебея советскими войсками летом 1918 года и образования «учредиловки», мы, арестованные, содержащиеся в местной тюрьме, получили вскоре печальную весть об оставлении нашими войсками и города Уфы. Белебей заходился в то время в руках так называемого военного штаба.
Штаб был образован офицерами, составляющими тайную «организацию офицеров в борьбе с большевиками до конца»...
Правые эсеры рассчитывали взять власть в свои руки, но это им не удалось и вся власть перешла в руки офицеров. Вскоре был организован «штаб обороны». Начальником штаба был назначен полковник Витковский… адъютантом — прапорщик Невзоров… и зав. следственной частью — прапорщик Маненков, все — ярые реакционеры. Организовалась и контрразведка во главе с прапорщиком Садовским.
В руках контрразведки и находилась, главным образом, вся власть. Начались гонения не только на видных советских деятелей, но даже и на простых служащих в советских учреждениях. Пошли репрессии, обыски, аресты. Тюрьма быстро наполнялась заключенными.
Более видных работников, в числе 35 человек, отправили из местной тюрьмы в губернскую, в г. Уфу. Распоряжение исходило из штаба обороны и от контрразведки, которыми были составлены списки, кого именно отправить. Эта отправка была вызвана еще тем, что накануне, 2-го августа, нами был устроен «бунт» в тюрьме. Это был протест против насилия со стороны некоторых лиц, стоявших у власти. Но главное, вызвано это было следующими обстоятельствами.
[Читать далее]Одной из арестованных женщин пьяный начальник милиции, Соловской, сделал гнусное предложение, при заявлении, что судьба ее мужа зависит от ее согласия, и обещал освободить мужа. Это быстро дошло до нас и мы потребовали для объяснения начальника тюрьмы, прапорщика Блюмрейха, который сначала категорически отказался явиться в камеру и явился только после «бунта» — нашего протеста против действий н-ка милиции Соловского.
Когда наша камера была выведена на прогулку, мы постарались быстро оповестить о готовящемся протесте всю тюрьму. В камерах началось волнение. Мы с прогулки были загнаны в камеру: тут же из нашей камеры послышался «Интернационал», поддержанный соседними камерами, и вскоре заволновалась вся тюрьма. По городу разнеслись самые нелепые слухи о происходящем бунте в тюрьме, устроенном политическими заключенными. Быстро прибыла к воротам тюрьмы рота местного полка, преимущественно из добровольцев и офицеров, вооруженных пулеметом. В камеру к нам явился чешский комендант, по коридорам бегал поручик Богоявленский. Коменданта окружили солдаты с винтовками.
— Что, бунтовать вздумали, сволочи? Всех расстреляю без суда и следствия! Я чешский комендант! — были первые слова коменданта.
Комендант долго кричал, приставлял дуло револьвера к лицу каждого арестованного, а в особенности к Калинину. За этот бунт вся камера наша была переведена на карцерное положение: всех лишили передачи и свидания. Это-то событие, т. е. «бунт» в тюрьме 1 августа 1918 г., и ускорил наше отправление в Уфу.
После обычной канцелярской волокиты и тщательных обысков мы были построены по четверо и вечером отправлены на вокзал. Сопровождал нас усиленный конвой...
На станции Белебей стоял приготовленный для погрузки товарный вагон из-под угля, без нар. В этот вагон нас и поместили, набив как сельдей в бочку. В вагоне было темно, грязно и душно, так как двери и люки были наглухо закрыты. Когда мы попробовали было зажечь свечку, то и последовало категорическое распоряжение — потушить и больше не зажигать.
Хотя отправление нас из тюрьмы ночью секретный характер, но о нем узнали некоторые из родственников и товарищей наших, которые прибыли уже на ст. Аксаково, в 12 верстах от Белебея, чтобы проститься, но никто из них допущен к нам не был... Никакие свидания и разговоры с арестованными не разрешались. Находившиеся в конвое чехи особенно усердствовали в бдительной охране и никого не допускали к вагону на несколько шагов, быстро разгоняя всех собравшихся на платформе. Так простояли до ночи. Ночь прошла кошмарно: было тесно и душно, почти никто не спал. Поезд тронулся поздно ночью.
Стояли жаркие дни. При такой обстановке мы прибыли на ст. Уфа, где около двух суток на вокзале с нетерпением ожидали отправки нас в тюрьму. Но так как «дел» наших с нами не прислали, то Уфимская контрразведка, в лице полковника Солодовникова, нас не приняла и мы были возвращены обратно в Белебей. Те же ужасные условия и на обратном пути в грязном, душном, закрытом вагоне. По возвращении на ст. Аксаково находившиеся здесь офицеры и представители местной буржуазии и купечества обращались к конвою с вопросом:
— Почему вы не расстреляли эту сволочь, а привезли обратно?
Наш вагон передали на ст. Белебей, где мы простояли до вечера. Был вызван конвой из города, по прибытии которого нас повели в тюрьму.
Как бы то ни было, но после 3-4-дневного скитания в грязном, душном вагоне, без достаточного количества хлеба и воды, все были очень рады, когда вновь очутились в Велебеевской тюрьме. Наложенное на нас перед отправкой в Уфу наказание карцером за бунт отменено не было. Тюремная жизнь вошла снова в обычную колею. Арестованные прибывали. В начале августа были арестованы: комиссар почт и телеграфа, быв. офицер Федоров, студент Котенев, председатель исполкома быв. офицер Клюев, а еще ранее были арестованы первыми коммунисты Калинин, доктор Владимирский, затем адъютант штаба красной гвардии и секретарь военного отдела исполкома Батурин (организатор красной гвардии, б. офицер), комиссар финансов — студент Михеев, помощник комиссара земледелия Злыдников, матрос Самочкин и др. Были арестованы на несколько дней даже три офицера «нар. армии»: Летин, Аннораут и Андреев «за сочувствие к большевикам» и еще комендант ст. Давлеканово Торохов «за слабость к арестованным».
В связи с шатким положением у белых на фронте, небезопасно было оставлять арестованных в Белебее, а потому в начале октября 1918 года опять повезли нас в Уфу. На этот раз в партии находилось уже около 50 человек, причем в нее целиком вошел весь прежний состав.
— Имя, имя, сволочи, имя! — кричал помощник начальника уфимской тюрьмы, прапорщик Селиверстов при приеме нас у ворот тюрьмы.
— Это вам не совдепия! Расстрелять надо всю эту большевистскую сволочь! — напутствовал Селиверстов, принимаемых им арестованных от караула, доставившего нас вокзала до тюрьмы (караул усиленный, солдаты польского легиона).
Тюрьма приняла нас в свои объятия. Ввели в следственный корпус. В нашу камеру поместили 15 человек. Темно, душно, грязно. Сырость, тяжелый вонючий запах. Никто не раздевался...
14 октября. Сегодня у них праздник «покрова». По губернии массовые аресты, белые зверствуют. Буржуазия отчаливает на Сибирь. Со стороны Самара-Белебей проехать сюда невозможно: поезда набиты беженцами, армейцами. Чехи катят в Сибирь, они заявляют, что будут воевать только совместно с казаками, но не с народоармейцами. По их слова, большевизм пустил глубокие корни. В семье большевик не только сын или отец, но жена и дети — вое большевики. Бороться трудно: они (чехи) вернутся опять сюда, но уже тогда никакой пощады большевикам не будет. На вопрос, что они будут делать с арестованными, чешский офицер заявил: «арестованных и пленных у нас не будет»...
Поезд с арестованными самарцами простоял на ст. Уфа несколько дней, а затем был направлен дальше. Это был «поезд смерти», первый эшелон с арестованными, последовавший в Читу...
Народоармейцы дезертируют. В Усть-Катане и на других заводах волнение. Власти растерялись. Карательные отряды двигаются усмирять. Наша тюрьма переполнена...
15 октября. В Златоусте расстрелы: расстрелян машинист, отказавшийся ехать по приказу офицера...
17 октября. Арестованные прибывают. На довольствии 961 чел. В нашем срочном корпусе 405 чел...
19 октября. Буржуазия платит большие суммы денег, чтобы выехать из Уфы. Офицерство и их жены чувствуют себя полными хозяевами. Солдаты бегут. Начальство их, в лице прапоров и поручиков, занялись насилиями, мародерством...
21 октября. Разгружаются одиночки. Прибывают арестованные из Стерлитамака, партия в 137 чел. К нам в камеру сегодня перевели из второй одиночки 5 человек... В перкой одиночке сидят восемь человек с смертников-народоармейцев... Расстрелы производятся если не в эту ночь, то в следующую...
Расправляются без суда и следствия, а особенно в подвалах быв. губернаторского дома, где расположена знаменитая контрразведка Солодовникова и Кутушева.
Теплые трупы вывозятся на автомобилях... Ужасный случай с Евтиховым, брошенным в р. Белую с камнем на шее...
Оставление Самары и других городов вызвано «выравниванием фронта и входило в планы высшего командования». Оставление Уфы в подобные планы не входит. И вообще — «Уфе не угрожает никакой опасности». Таково мнение белого командования.
Хотя оставление Уфы «не входит в планы белого командования», но эвакуация города происходила усиленным темпом, отступление же происходило форсированным маршем...
Арестованные мензелинцы рассказывали о расстрелах, производимых офицерством в г. Мензелинске. Там были расстреляны комиссары, члены исполкома и вообще все более или менее видные советские работники...
Вечером 26 октября началась погрузка. Арестованные красноармейцы из лагерей были погружены раньше нас.
Вся партия состояла приблизительно из 1600 человек с арестованными, находящимися в лагерях. Размещали в товарные вагоны по 35—40 человек в вагон. Все вагоны были холодные, без нар и без печей. Многие из товарищей имели только летнюю одежду и старались укрыться одеялами, матрацами (вернее мешками) и различным тряпьем, защищая от холода зябнувшие тела. Некоторые из товарищей захватили с собой из тюрьмы казенные одеяла и матрацы, и вот эти-то арестантские постельные принадлежности служили и верхней одеждой. Другие были одеты в рваные одеяния, а некоторые были даже в одних летних рубахах, т. е. в том, в чем были арестованы в июне—июле месяцах; часть арестованных товарищей имела только лишь нательную рубаху на плечах.
Наш эшелон сопровождал помощник начальника уфимской губ. тюрьмы, прапорщик Селиверстов, конвоиры же были чехи, под начальством чешскою поручика.
Это второй «эшелон смерти» после первого, самарского, отправившегося из Уфы 14-15 октября...
Погрузка на товарном дворе ст. Уфа закончилась к 9 часам вечера. Наступила холодная, ужасная для нас ночь, которую почти никто не спал от холода. Поезд тронулся утром на другой день. Довольствия никакого не выдавали. Хлеб был выдан только лишь на третий день за г. Златоустом, в количестве всего не более полфунта на человека на 3-4 дня. Люди положительно замерзали от холода и голода; некоторые дни совершенно не давали не только кипятку, но и воды, в хлебе же все время ощущался недостаток. Люди голодали, из-за отсутствия одежды и недостатка пищи некоторые из товарищей не выдерживали и заболевали; валялись на грязных нарах, сделанных уже в дороге. По своему изнутренному виду и рваному одеянию, которым было едва прикрыто тело, некоторые из товарищей представляли ужасную и жалкую картину...
Как рабочие, так и их семьи по пути следования нашего эшелона по Уралу, Сибири и Забайкалью относились к нам очень сочувственно... Они посвящали нас в настроение пролетариата, который, по их словам, весь был настроен против власти колчаковских насильников, говорили о готовящемся выступлении рабочих по всей Сибири, удачных налетах партизан и т. д., а нас просили быть терпеливыми и верить в победу пролетариата над белогвардейцами...
Почти весь путь следования из Уфы до Омска вагоны оставались запертыми, открывались только по утрам минут 15-20. В это время мы пользовались случаем запастись дровами... Люки окон были все время закрыты... Вагоны не были приспособлены для отопления, не было труб, поэтому при топке печи вагоны быстро наполнялись сажей и дымом, который застилал глаза. Все были грязные, прокоптелые, не умывались неделями и более. В некоторых же вагонах не было печей. Кто замерзал от холода, кто задыхался от копоти и дыма...
Вот и Курган. Здесь нас выстроили на обед и повели на сборный пункт. Когда нас вели, то толпа жителей бросала нам хлеб, баранки и проч... Часовой спешил разгонять толпу, брал наизготовку винтовку...
А «эшелон смерти» шел дальше и дальше...
Много из наших товарищей… остались в Сибири и Забайкалье - умирали от холода, голода и от тифа. Много было зарыто в ямы в лагерях Заиркутского военного городка... Расстрелы, издевательства, голод, болезни унесли немало жизней... Кто не помнит расстрела рабочего ст. Чишмы С.-Злат. ж. д. Молчанова на глухой станции Хушенга Забайкальской ж. д. по капризу начальника конвоя прапорщика Овсенко?..
Кто не зияет о вынесенных трупах из вагонов нашего эшелона на путях Урала, Сибири, Забайкалья?..
Многих мы не досчитались, многих нет среди нас, но память о них должна жить в сердце каждого партийца, каждого рабочего, каждого товарища, испытавшего все «прелести» комуча и репрессии колчаковщины.