January 1st, 2021

Ф. Ерофеев об Александре Ерофееве

Из сборника воспоминаний «Гражданская война в Башкирии» под редакцией П. А. Кузнецова.

Александр Ерофеев… по окончании школы был принят в уфимские железнодорожные мастерские в литейный цех в качестве ученика, а в 1910 году он уже был настоящим литейщиком. Затем он был взят на фронт, где и пробыл до революции.
В 1917 году он вернулся с фронта и снова поступил в мастерские, где проработал до 1918 года. При власти учредилки в 1918 году он был мобилизован в белые части в качестве ротного командира. Первое время он обучал солдат военному делу, но когда его роту назначили на фронт под Самару, а его хотели опять оставить в Уфе для обучения солдат, то он сделал так, что пошел с ротой под Самару, где происходили бои с советскими войсками.
По дороге на фронт он сумел уговорить своих солдат, чтобы они не шли воевать, а перешли бы на сторону красных или скрылись кто как сумеет. Рота разбежалась, а он, чтобы не было для разбежавшихся опасности быть пойманными, два дня скрывал происшедшее. На третий день он с своим отделенным сел па пассажирский поезд, шедший в г. Уфу. Когда они садились, то офицеры видели это и, не доезжая до города Бугуруслана, их задержали и отправили в г. Уфу. Здесь они просидели в казармах 11 суток.
[Читать далее]На 12-й день был суд из членов учредилки над Александром и пойманными 18 солдатами из его роты. Всех их осудили и дали от 20 до 3 лет каторги, а Александра Ерофеева и его помощника Загуменова присудили к расстрелу. После суда его отправили в г. Уфу, в тюрьму. По дороге в тюрьму он успел сообщить своим товарищам, что его присудили к расстрелу и чтобы товарищи передали об этом отцу и матери.
Узнав об этом, отец и мать бросились сначала к полковнику Рождественскому, который состоял членом учредительного собрания. Родители просили его помочь им, но он определенно сказал, что сделать ничего не может, а послал к начальнику гарнизона генералу Люпову.
Родители пришли к Люпову, который утверждал приговор. Он принял родителей к себе, мать валялась у него в ногах и просила, чтобы он пока не утверждал приговора, а облегчил таковой. Он обещал, что по возможности сделает все от него зависящее. Дал на 4 человека пропуск в тюрьму, а за результатами велел прийти на другой день в 4 часа вечера. Когда пришли на другой день в тюрьму, то после всех арестованных вывели Александра под усиленным конвоем, а родных также под конвоем подпустили к решетке. Отец и мать с ним поздоровались и он спокойно начал говорить, что его убивают за святое дело и что много таких, как он, погибло за свободу.
Вечером в 4 часа родители пошли узнать результаты у генерала Люпова: приговор был утвержден. После этого родители пошли к «бабушке» Брешко-Брешковской... Тогда «бабушка» написала членам учредительного собрания, что просит от своего имени освободить от расстрела этого ребенка, а заменить хотя бы вечной каторгой.
Отец сходил к членам учредительного собрания, у него записку «бабушки» Брешко-Брешковской приняли и велели за дверью обождать. Через несколько минут передали записку обратно, на обороте ее было написано: «Бабушка, с прискорбием смотрим на эту жертву, но отменить не можем потому, что эта жертва будет служить примером для поддержания дисциплины в наших войсках». «Бабушка» ответила родителям:
— Не унывайте, хотя ваш сын не будет существовать, но душа его всегда будет с вами.
К Александру больше не допускали и расстреляли его на четвертый день. За время его пребывания в одиночке уфимской тюрьмы от него ходил к родителям привратник и утешал родителей, что если его не расстреляли через 24 часа, то и не расстреляют. Этот привратник всегда приходил и просил у родителей то табаку, то денег и даже один раз сказал, что сына Александра перевели в общую камеру, значит не расстреляют. Родители ему верили и давали деньги и продукты.
Вскоре прибегает Загуменова и говорит:
— Идите и берите своего сына. Мы своего взяли, они расстреляны за рекой Белой около железнодорожного моста, против церкви «Дубнички». Ищите его в воде.
…отец запряг лошадь и поехал. Но отца не допустил начальник карательного отряда Немчинов. Этот Немчинов в детстве играл с Александром и сам его теперь собственноручно расстрелял. Отцу Немчинов сказал:
— Приходи на кладбище в 3-4 часа ночи, сына твоего привезут туда хоронить.
Вся семья пришла на кладбище в три часа ночи. Солдаты привезли на кладбище гроб, но открыть его не дали, чтобы надеть чистое белье на Александра. Сколько родители ни молили, ни просили, но безуспешно — гроб зарыли.
После похорон брат Александра все время волновался и говорил, что похоронили не Александра. Оседлал лошадь и поехал к Загуменовым узнать, похоронили ли они своего сына. Зашел в дом и спрашивает:
— Ну, как, похоронили сына?
Они отвечали, что сына своего они положили в гроб и хотели наутро хоронить, но приехал карательный отряд, забрал гроб и неизвестно куда увез. Брат Александра рассказал, как похоронили солдаты Александра. Тогда родители Загуменова ответили:
— Это наверное нашего сына похоронили, а вашего два часа тому назад сталкивали дальше в воду.
Услышав это, брат Александра сейчас же поехал па лодке по peкe Белой и стал веслом щупать воду около того места, где сваливали расстрелянных. Но попытки все были без результата. Наконец, в последний раз опустил весло и наткнулся на что-то. Поднял весло и на поверхность воды выплыл труп расстрелянного Александра. Он вытащил его на берег, смыл немного лицо и увидел, что расстрелян брат был в глаз разрывной пулей, черепа не было, а на шее было две раны от штыка, это белые его в воду спускали штыком. Волосы на висках были седые...
Положив труп на берег, он побежал скорее домой сообщить родителям. Родители пошли к начальнику контрразведки просить труп похоронить, но он сначала не разрешал, ходил по комнате и ругал солдат, что не сумели убитого столкнуть подальше в воду, что трупы находят родители. Потом разрешил похоронить, но с условием — в 4 часа ночи, чтобы никто посторонний не был. Велел сходить в милицию и с ними взять труп.
Прибежавши домой, отец сказал сыну, чтобы тот запряг лошадей. Было 11 часов ночи. Поехали в 1-й район милиции... Труп взяли в 1 час ночи, а похоронили на другой день в 4 часа дня. Все время пока труп был дома, у квартиры дежурил конный отряд в 12 человек.
Мастеровые железной дороги сделали гроб Александру и просили отца разрешить проводить сына на кладбище, но отец не согласился, потому что ему начальник контрразведки приказал никаких проводов не делать... Брат Александра пошел в тюрьму и узнал от начальника тюрьмы, как было дело перед расстрелом.
В 3 часа ночи пришел отряд чехов-офицеров в одиночку к Александру и скомандовали выходить...
Привели его в контору тюрьмы, там стоит Загуменов. Вошел к ним поп, подошел сначала к Загуменову и предложил исповедоваться и причаститься. Загуменов исполнил предложение, затем поп подошел к Александру и предложил то же самое. Александр насмешливо посмотрел на него и сказал:
— Отойди от меня, разве тебе здесь место! Ты считаешь себя пастырем народа, а сам живого человека пришел провожать на смерть и, мало того, исполняешь долг сыщика... Тебе нужно, чтобы еще кроме меня отправили на тот свет кого-нибудь, будь ты проклят, ты не пастырь народа, а палач!
Поп отошел. Тогда Александра и Загуменова сковали и посадили на двуколку и увезли.




Свиноголовый, или Как Ленин с "палачом" общался

Взято у maysuryan

31 декабря 1917 года глава Советского правительства Владимир Ильич Ленин в Смольном вручил главе финского буржуазного кабинета Свинхувуду акт признания независимости Финляндии. Это была любопытная сценка, ведь Свинхувуд был не просто буржуазным политиком, а одним из тех, кто позднее утопил в крови восстание финских красных. И Ленин прекрасно сознавал его роль. Позднее в одной из речей Владимир Ильич рассказывал: «Я очень хорошо помню сцену, когда мне пришлось в Смольном давать грамоту Свинхувуду, — что значит в переводе на русский язык «свиноголовый», — представителю финляндской буржуазии, который сыграл роль палача. Он мне любезно жал руку, мы говорили комплименты. Как это было нехорошо! Но это нужно было сделать, потому что тогда эта буржуазия обманывала народ, обманывала трудящиеся массы тем, что москали, шовинисты, великороссы хотят задушить финнов. Надо было это сделать».
[Читать далее]А вот ещё немного бытовых подробностей этой встречи двух миров в Смольном. Вопрос о признании независимости буржуазной Финляндии был решён, но Ленин, прямо скажем, не жаждал пожимать руку Свинхувуду. И тому вместе с его коллегами пришлось потомиться за дверью ленинского кабинета. Большевик Александр Шлихтер вспоминал: «Скромно и смиренно стояла в конце ноября 1917 года у дверей кабинета председателя Совнаркома Владимира Ильича Ленина специальная делегация финляндского буржуазного правительства со Свинхувудом во главе. Они приехали, чтобы получить из рук Советской власти документ о признании Финляндии самостоятельным и независимым от России государством. Чистенькие, крахмальные, чопорные, в сюртуках с иголочки, они как-то странно и чаще, чем следует, улыбались и, видимо, были смущены.Свернуть
Что их смущало? Эта ли наскоро сколоченная, простая, деревянная вешалка у дверей главы государства, где им самим, без швейцаров и лакеев, пришлось повесить свои меховые пальто? Или эта диковинно простая приёмная, где им надо стоять и ожидать? Или, наконец, их смущал и коробил самый факт оказаться в роли просителей у порога рабочей власти?..»
Финны смущались в непривычной обстановке, но не меньшее смущение царило и внутри кабинета Владимира Ильича.
А. Шлихтер: «А там за дверью, в кабинете Ленина, были тоже смущены, хотя совсем иначе и совсем по-иному.
— Владимир Ильич! Финляндская делегация явилась и просит принять её...
— Вот акт о независимости. Всё в порядке. Отдайте им.
— Владимир Ильич! Но ведь это вам самому надо вручить его!
— Почему же непременно мне? Ну, устройте это как-нибудь, скажите, что нельзя прервать очень важное заседание.
— Ну, нельзя же так, Владимир Ильич, это значило бы, что вы отказываете им в приёме, неудобно».
Сотрудница Ленина Мария Скрыпник вспоминала: «Ильич сказал:
— Пусть подождут, ведь это буржуазное правительство.
Сказано это было с чувством неприязни».
Шли часы... В Смольном было довольно холодно. «Несмотря на нашу тёплую одежду,— вспоминал участник финской делегации Карл Идман,— нам приходилось постоянно двигаться, чтобы немного согреться». Всего финнам пришлось прождать около трёх часов. Было уже около полуночи. Но финны терпеливо ждали, для них, видимо, было важно получить акт из рук самого Ленина, главы советской власти, и они просили об этом. Ильич же отнекивался:
— Что я могу сказать этим буржуям?..
На роль дипломата предложили наркома юстиции левого эсера Исаака Штейнберга. Он с большим удовольствием позднее вспоминал само подписание акта: «Мы вставали один за другим и с огромным удовлетворением подписывали документ о признании независимости Финляндии. При этом мы прекрасно знали, что глава финской делегации Свинхувуд, которого царь в своё время отправил в ссылку, наш открытый враг и что он не оставил бы от нас и мокрого места, предоставься ему такая возможность. Но если мы освободим Финляндию от гнёта России, в мире станет на одну несправедливость меньше». Однако и Штейнбергу перспектива общения со Свинхувудом и его спутниками не улыбалась. На предложение побеседовать с финнами он ответил:
— Чего мне им говорить. Согласно своему посту я могу только арестовать их.
— Ну, так и арестуйте! — засмеялся Троцкий.
В конце концов Ленину пришлось взять неприятную роль на себя.
А. Шлихтер: «Ленин сдался, уступил. Открылась дверь, и тут же, у порога кабинета, произошла эта характерная по новизне и необычайности церемония дипломатической встречи двух миров: изысканно сшитых буржуазных сюртуков с простеньким темноватого цвета советским пиджачком...» Владимир Ильич пожал руку Свинхувуду.
— Надеюсь, товарищи финны... то есть, простите, господа финны теперь довольны? — спросил Ленин.
— Очень даже довольны, — пробормотал Свинхувуд.
Карл Идман: «Нечего и говорить о том, какое величайшее удовлетворение и радость испытали мы тогда, получив это первое признание независимости Финляндии. Исполнилась заветная мечта всего народа Финляндии. Естественно, что нас охватило чувство благодарности к правительству Ленина, которое без всяких условий признало независимость нашего народа. У нас явилось желание выразить благодарность лично Ленину. Энкель передал нашу просьбу Бонч-Бруевичу, но тот сначала стал возражать. Ленин в этот момент был на заседании Совета. Энкель повторил просьбу, сказав, что, может быть, Ленин найдёт пару минут, чтобы выйти к нам. Спустя минуту Ленин вышел. Улыбаясь, он спросил, довольны ли мы... Когда Ленин вышел и мы подошли к нему, вокруг нас собрались присутствовавшие там солдаты, матросы и другие люди, наблюдавшие с любопытством за нашим разговором, из которого они сразу поняли, что Совет Народных Комиссаров только что признал независимость Финляндии и что проведшие здесь несколько часов иностранцы — делегация, представляющая сенат Финляндии».