January 13th, 2021

Д. О. Заславский о поляках в Киеве в 1920 году. Часть I

Из книги Давида Осиповича Заславского «Поляки в Киеве в 1920 году».

Первого мая был прекрасный весенний день. Но вместо торжественных манифестаций потянулись через город за Днепр нескончаемые скрипучие обозы. За три года киевляне на практике усвоили элементарные основы военной тактики и знали, с чем связано движение обозов.
На этот раз отступление носило особый характер. Оно совершалось в полном порядке и не похоже было на паническое бегство большевиков перед приходом деникинцев и затем деникинцев перед приходом большевиков...
За два слишком года уходы и приходы власти успел» потерять новизну. Население привыкло к ним и в общем отнеслось довольно равнодушно и к нынешнему уходу. Волновалось только еврейское население. Пугала неопределенность первых минут междувластия или безвластия. Если впереди идут не польские регулярные, а украинские партизанские части, то можно ожидать резни, погромов, грабежей. А город полон беженцев из погромленных местечек, и есть среди беженцев такие, которые пережили и пять, и шесть, и десять погромов. Большинство населения не жалело об уходе советской власти; она энергично проводила национализацию торговли и промышленности, были закрыты все магазины и лавки, запрещена уличная торговля, и сочтены были последние дни базаров. Но и от прихода поляков не ждали ничего хорошего; не было веры в прочность и долговременность их пребывания. Союз поляков и украинцев внушал глубокие сомнения. Было ясно, что предстоит вновь полоса насильственной украинизации, и в русской части населения пробуждался тот национализм, который уже однажды располагал к примирению с русской большевистской властью...
[Читать далее]В прежние времена в периоды междувластия воскресала из мертвых городская демократическая дума. Она брала на себя охрану города, организовывала временную стражу и медицинскую помощь и вступала в сношения с новой властью. С каждой новой сменой власти все ниже и ниже падал авторитет гордых некогда «избранников», и все меньше с ними церемонились. А к приходу поляков бывшая дума окончательно умерла, и ни у кого из оставшихся представителей ее не было охоты брать на себя сложное и опасное дело охраны города...
При прежних переворотах возникала еврейская самооборона, небольшие дружины из молодых рабочих, студентов, гимназистов. Но когда вступали в город в 1919 г. «добровольцы» и галичане, одна такая дружина, состоявшая из мальчиков-гимназистов, была целиком вырезана галичанами. И на этот раз не было охоты и сил повторять такой опыт. Еврейское население было слишком запугано.
К счастью, все проходило благополучно. Не было ночных нападений, не слышно было стрельбы. …население, даже еврейское, стало несколько успокаиваться. Возникала, однако, другая тревога. Если бы эта идиллия пустоты, спокойствия и безвластия затянулась еще на несколько дней, всему населению угрожал бы голод. Положение становилось нестерпимым. Власть не уходила, но и не вмешивалась в жизнь населения и не считала себя обязанной заботиться хотя бы о рабочих, о детях, о больных. Скудные запасы бистро исчезали.
Боялись, что повторятся кошмарные сцены массового расстрела заключенных накануне ухода. Такие прецеденты были при всяких правительствах. А на этот раз сидело в тюрьмах, помимо обычного контингента уголовных и политических арестованных, большое количество заложников-поляков, почти все местная интеллигенция: профессора, учителя, врачи. Были и ксендзы. Но обошлось на этот раз не только благополучно, а даже торжественно-трогательно. В тюрьму приехали представители власти и собрали всех сидельцев концентрационного лагеря, политиков и заложников. После речей о гуманности советской власти, которая должна-де послужить примером и для власти, вступающей в город, все — и представители власти, и заключенные, и тюремная администрация, снялись на общей группе, а потом большинство арестованных были освобождены. Они построились в ряды и двинулись в город. Некоторые заложники были все же эвакуированы. С освобожденных поля ков-заложников было взято обязательство, что они опубликуют в газетах заявление о гуманном и культурном обращении с ними. Действительно, письмо такого рода появилось в газетах после прихода поляков. Польская и украинская печать ограничились комментариями на тему о вынужденности этого заявления.
…вступила польская кавалерийская разведка — чистенькие вылощенные офицеры и солдаты на выхоленных лошадях. …навстречу им вышло много поляков, большею частью интеллигентов, но были и рабочие, дамы и девицы с белыми цветами. Украинская интеллигенция вела себя сдержанно, ждала своих. По городу сейчас же разнеслась весть, что идут регулярные части, а партизан совсем нет, и еврейское население, придавленное страхом погрома, приободрилось и тоже показались на улицах. Правда, ходили слухи о погромах, учиненных на Волыни поляками, и известно было, что легионеры забавляются милой шуткой: режут бороды старым евреям. Все же это не массовая резня людей и не насилование женщин.
К вечеру улицы уже были полны народа... Поляки и украинцы чувствовали себя именинниками. Русские в значительной своей части косились недоверчиво: чувствовали какую-то внутреннюю обиду даже те, кто рад был уходу советской власти. Евреи не смели верить, что прошли благополучно самые опасные минуты, и миновала угроза массового погрома. В толпе раздавались, правда, антисемитские выклики, и совсем без «эксцессов» не обошлось. Но все это пустяки были сравнительно с тем, чего ожидали, и что могло быть...
Многие простосердечно верили, что поляки пойдут непременно дальше, будут гнать большевиков до Москвы, возьмут Москву и покончат с советской властью. Популярна была версия, что таково именно задание мистической во всемогуществе своем Антанты, что поляки выполняют поручение Франции, и следом за ними идут французы, румыны и, конечно, немцы, по которым доныне тоскуют многие сердца на Украине. Казалось, что орудийные басы за Днепром это лишь временное явление, и завтра-послезавтра они замолкнут навсегда. Но проходили день за днем… и ясно было, что поляки дальше не пойдут...
Тем не менее в широких обывательских кругах прочно было убеждение в том, что с большевиками покончено навсегда... В кругах местной интеллигенции, партийной и беспартийной, не было такой уверенности... Напротив, были в этом величайшие сомнения. Повод к ним давал внутренне фальшивый, искусственный польско-украинский союз, плохо маскировавший польскую военную оккупацию. А что такое оккупация на Украине, было хорошо известно по опыту 1918 года. Немцы с трудом справились с крестьянскими восстаниями, а были они тогда в силе и могли держать на Украине полумиллионную армию. Не подлежало сомнению, что с польскими войсками придут и польские землевладельцы, хозяева богатейших имений и сахарных заводов в Киевщине, Подолии и на Волыни, и все те батьки- атаманы, которые вчера выступали против большевиков, завтра пойдут против поляков. Начнется новая серия войн украинского народа за свою независимость с неизбежной новой «ориентацией на Москву» — на этот раз Москву не «православную», а «рабоче-крестьянскую». При этих условиях даже слабая красная армия может оказаться снова опасным врагом для поляков.
Уверенность обывателей окрепла еще больше, сомнения интеллигенции поколебались после эффектного парада польских войск, устроенного 4 мая. Но улицам Киева, с Бибиковского бульвара на Крещатик к городской думе и обратно в том же направлении, продефилировала целая дивизия (а кто говорил - корпус) войск всех родов оружия. Это была немножко декоративно-оперная, но импозантная картина. Прежде всего Киев давно не видал такого количества хорошо вымытых, чисто, даже щегольски одетых людей. Польские солдаты, видимо, готовились к этому оперному параду, как к спектаклю, и где-нибудь под Киевом долго и усердно мылись, чистились, брились. Они шли нескончаемой лентой — пешие, конные, на орудиях, на броневиках, — и все, как один, блестя новенькими, с иголочки, платьями, в чистехоньких лакированных шлемах, в превосходно вычищенных, совсем не запыленных башмаках, с полным набором оружия, тоже новенького, чистенького, еще ни разу не бывшего в употреблении. Три года нечищеный, небритый, износившийся и неряшливый Киев, разинув рот, смотрел на эту строго вымуштрованную уйму чистоты и воинского изящества.
Конечно, в памяти были еще немцы, тоже чистые и аккуратные, поражавшие своей выправкой даже в те дни, когда началась в Германии революция, и когда, казалось, можно было расстегнуть хотя бы одну пуговицу у ворота. В Киеве заседал «Большой совет германских солдат», но ни одной расстегнутой пуговицы нельзя было заметить на солидных фигурах, гулявших с сигарами во рту на Крещатике. Немцы были чисты и аккуратны, но и у них был все же на четвертом году войны потертый вид, и было среди них много стариков, много неуклюжих, мешковатых воинов из ландвера, так и не выучившихся молодцевато носить воинское свое одеяние.
А здесь весело и бодро шла под звуки военных оркестров цветущая молодежь Польши, сплошь франты, сразу покорившие сердца демократического женского Киева. И если так хороши были рядовые воины, то положительно подавляли великолепием своим офицеры и генералы. Это была уж не опера, а цирк, gala-выезд превосходных наездников, сплошь князей, баронов и графов по внешнему виду, на чудесных лошадях, каких только в цирках и на скачках можно видеть и каких Киев давно-давно не видал. В общем это была сказочная феерия, неправдоподобная в обстановке и в условиях современной войны, чудесное явление из другого мира и другого времени...
Военных специалистов этот парад мог бы вызвать на какие-либо критические замечания. Профанов он подавлял окончательно и бесповоротно демонстрацией невиданной мощи. Куда же справиться оборванным, босым красноармейцам с их ружьями на веревочной перевязи с этими несокрушимыми европейцами-щеголями!
Не было киевлянина, который не вспоминал бы впоследствии — кто с злорадной насмешкой, кто с обидной горечью — об этом эффектном параде. Но уж и тогда бросался в глаза чересчур элегантный, ненатуральный на войне, цирковой характер польской армии...
Зато глубоко символическим и демонстративным было выступление украинского отряда. Украинцев было немного, сотни две, все — пешие. Они терпеливо дожидались своей очереди, лежа вповалку на мостовой Терещенковской улицы. И когда прошли последние франты и щеголи, прогрохотали броневики и грузовые автомобили, потянулся жалкий хвостик этого блестящего шествия. Лениво и понуро шла в нестройных рядах кучка украинцев. На них были такие же, как у поляков, французского происхождения френчи, штаны, башмаки, но все несвежее, подержанное, явно с чужого плеча, не подогнанное к росту и фигуре. И были они небриты и нестрижены и увы, грязноваты. И болтались за спинами сумки различного цвета и вида. Офицеры немногим лучше рядовых. И сзади на простых крестьянских лошадях в телегах с «дядьками» за кучера потрепанные пулеметы, перевязанные веревками, — обычный вид повстанческого отряда.
Это была живая картина польско-украинского союза. Комментариев не требовалось. Нельзя было яснее, громче, откровеннее сказать, в чьих руках реальная сила, кто подлинный хозяин на правобережной Украине.
Сразу, как ножом, отрезан был Киев от всей советской России — и никаких известий оттуда. За Днепром начинался новый мир, еще вчера так близко знакомый киевлянам, сегодня — более далекий и чужой, чем Австралия или Африка. Ни одна живая душа не могла перейти линии Днепра.
А в городе начинался новый порядок по старым образцам. Следовали один за другим обычные первые приказы всех приходивших в Киев властей: о сдаче оружия, о регистрации офицеров, об учреждении милиции, о воспрещении выходить на улицу позже определенного часа. Население покорно подчинялось и выжидало дальнейших действий власти... Думали, что вот теперь, с уходом большевиков, начнется сразу оживление, установится связь с Европой, появятся товары. Но оживления не было; пустым и мертвым оставался киевский вокзал, и по-прежнему не дымились фабричные трубы. …постепенно стали появляться крестьяне, и базары ожили. На базарах и начались первые столкновения населения с польской властью.
Поводом к недоразумениям послужил вопрос о валюте, самый больной при сменах властей вопрос. Деникинцы, придя в Киев, аннулировали единым взмахом все советские бумажки — и это сразу повредило им в завоевании народного расположения. Потом советская власть таким же манером аннулировала все «добровольческие» бумажки. Все переходные моменты в смене властей были поэтому форменной пляской валюты, и наживались на этом спекулянты. Польское военное командование в Киеве ее аннулировало прежних денег; даже советские бумажки были допущены к обращению, не был лишь обязателен прием их. Но был установлен принудительный курс, совершенно произвольный. Две украинских гривны приравнивались одному романовскому рублю, в действительности он стоил дороже. Сравнительно высоко ценившиеся населением «керенки» были поставлены ниже «карбованцев». Советские 100 рублей приравнивались 5 карбованцам, в действительности они стоили вчетверо выше. Но всего больше вызвал недовольства произвольный курс польской марки. Она приравнена была 5 романовским рублям, чего, конечно, не стоила. В общем население с официальным курсом не считалось, и базар устанавливал свои — тоже довольно фантастические расчеты. Путаница была большая, и многие торговки, в особенности крестьянки, отчаявшись разобраться в сложной таблице валютных единиц, отказывались от всяких денег, кроме царских. Не подчинялись базарному неписаному закону польские солдаты. Они брали продукты и товары и платили польскими марками по курсу коменданта города. Торговцы вопили, ругались; солдаты отстаивали свои права. Начальство убедительно показывало, что оккупация это не пустое слово, и польское правительство не обязано заботиться об интересах киевских торговцев. И уже через неделю общественное мнение киевских базаров втихомолку проклинало великодушных «освободителей».
В торжественных заявлениях представители польского командования доводили до сведения жителей, что войско польское пришло сюда не для завоевания края, а по приглашению украинского народа для освобождения его от большевиков, и что, как только восстановлен будет порядок, войско польское отсюда уйдет. Говорили, что едет в Киев вместе с Петлюрой сам Пилсудский. Но прошла первая неделя, и вторая началась, а в Киев не приезжал никто из влиятельных политических деятелей Польши и никто из украинской директории. Правительство украинское — вернее, остатки его — переехали в Винницу. Там должна была сформироваться новая украинская власть, туда предполагалось перенести все центральные учреждения. Киев, по-видимому, не внушал к себе доверия. Это сразу же усилило политическую неопределенность положения, придало ему какой-то двусмысленный характер. В Киеве никто не знал, каковы условия договора между Пилсудским и Петлюрой, да и существует ли подлинно такой договор; никто не знал, что делается за пределами города, и в какой мере верны слухи о жестокой и прямолинейной полонизаторской политике польских военных властей в оккупированных местах Украины.
Украинская интеллигенция в Киеве была сильно потрепана за время непрерывных переворотов. Левые социалистические элементы были увлечены большевизмом и образовали пеструю смесь левоэсеровских, национал-коммунистических и анархо-националистических групп. Были такие, которые успели побывать и в советских комиссарах, и в «батьках-атаманах». Правые социалистические элементы постепенно разбежались во время разных переворотов — одни от большевиков, другие от деникинцев. Многие из тех, кто уцелел, эмигрировали в деревню от голода. Часть разочаровалась и в политике, и в национализме...
Бывшие лидеры политических групп, дипломаты и министры стали скромными «управделами», инструкторами, сотрудниками кооперативных изданий. Со своей стороны, и кооператоры украинские как-то остепенились и охладели к политике. Выразилось это в росте компромиссных настроений и в готовности сотрудничать с советской властью при сохранении относительной независимости украинской кооперации. И как раз, незадолго до прихода поляков, у кооператоров украинских и деятелей украинского наркомпрода налаживались недурные отношения. Практики и реалисты, украинские кооператоры с недоверием относились к попыткам вооруженной силой свергнуть советскую власть...
Украинский национальный комитет видел в Петлюре своего национального героя и готов был его поддерживать: хотя идея государственного отделения Украины от России уже не пользовалась прежней популярностью в этих кругах, не бывших «самостийническими» в 1917 г., но к словам о независимости Украины они не могли оставаться равнодушны. Союз с поляками внушал им сомнения. Они понимали, что это союз не столько против большевиков, сколько союз против России, что независимая Украина нужна полякам лишь как таран против Москвы. Нелегко было преодолеть традиционное недоверие к Польше. Известно было, что в восточной Галиции союз Петлюры с Пилсудским рассматривается как отказ от национальной программы воссоединения всех украинских земель. В глазах галичан этот союз был прямым предательством. Наконец, не было прочной уверенности в том, что Польша доведет до конца войну с советской властью, что не пойдет она на мир ценой отречения от украинцев.
Среди деятелей украинского национального комитета были сильны эти сомнения. Но успех поляков кружил голову; казалось, что большевики окончательно разбиты, и не только им не оправиться, но и России не встать на свои ноги. Кроме того, национальный долг не позволял оставаться в стороне в такую минуту, когда провозглашена независимая украинская республика. А приезжавшие в Киев уполномоченные Петлюры передавали трогательные подробности сердечного союза, заключенного между Петлюрой и Пилсудским. Газета «Громадське Слово» в первых номерах не подавала и признаков сомнения в прочности польско-украинской дружбы. Напротив, в тоне всех официозов газета писала об исторической общности интересов Польши и Украины и уверенно заняла антирусскую позицию. Политические деятели без особой охоты дали согласие войти в состав формируемого в Виннице правительства. Начались переговоры между Киевом и Винницей, которые тянулись очень долго и закончились накануне того, как закончилась и вся недолгая польско-украинская эпопея. Кооператоры остались верны себе и от участия в правительстве отказались.
Поляки в миниатюре воспроизвели немецкий опыт на Украине. Шли они, по-видимому, с искренним намерением создать независимую Украину под фактическим протекторатом Польши и с верой, что такую Украину создать можно. Пилсудский увлекался этой идеей, как до него увлекался подобной идеей генерал Гофман... «Громадське Слово» поблагодарило за теплые чувства, но добавило не без кислоты, что в историю польско-украинских отношений обеим сторонам лучше не заглядывать Во всяком случае первое время усиленно афишировалась польско-украинская дружба... Польскому военному командованию дана была, по-видимому, директива всеми внешними средствами подчеркивать, что хозяева города это украинцы... Декорум был соблюден в полной мере. Но граждане, которым приходилось бывать во всяких учреждениях, с первого же шага убеждались, что ходить к украинским властям бесполезно. Они ничего не знают, бессильны и безвластны. Вскоре это до такой степени стало секретом полишинеля, что и в «Громадськом Слове», сохранявшем тщательно вид полного благополучия, стали прорываться нотки недовольства. Украинским деятелям поминутно приходилось отстаивать свои хозяйские права, которые нарушались поляками, как нарушались бы и всякой оккупационной властью.
Но в самом Киеве внешность украинской самостоятельности все же соблюдалась. Польская военная власть держала себя корректно, особенно на первых порах. Зато приходили тревожные и неприятные вести из деревень. Здесь польские войска держали себя, надо думать, не хуже, чем все другие войска, перебывавшие на Украине, но и немногим лучше. Украинской власти тут не было и для декорума, а корректность считается манерой, подходящей только для большого города. В деревнях войска не стесняются. За реквизиции либо не платили ничего, либо платили польской маркой, которой крестьяне не хотели брать. Стали доходить слухи и о расправах и репрессиях. Правобережная Украина полна польских помещичьих имений. В киевской губернии расположены латифундии польских сахарных королей и магнатов. В 1918 и 1919 гг. сотни экономий были сожжены и разграблены, все имения перешли к крестьянам, разделившим между собою инвентарь, тысячи поляков экономов, лесничих, официалистов бежали, бросив свое имущество. Теперь крестьяне боялись, и не без основания, что вернутся прежние владельцы, и, как это уже было при немцах, начнется расплата за аграрное движение. Правда, официально помещикам было воспрещено возвращаться в свои имения, но на Волыни они шли по следам польской армии и возвращались в свои усадьбы — там, где они уцелели. Крестьяне с недоверием, с враждой встречали польскую армию. Командование ее со своей стороны смотрело на украинских крестьян, как на погромщиков, гайдамаков, уничтоживших ряд старинных шляхетских родовых гнезд на Украине, разгромивших тут очаги старой польской культуры. С польской армией и в рядах ее пришли поляки-уроженцы Украины; среди них, наверно, немало было таких, которые лично пострадали от революции или насчитывали пострадавших среди своих родных. Если присоединить к этому, что польское командование всюду видело большевиков, не проводя тонких различий между подлинными коммунистами и украинскими социалистами всяких толков, и враждебно относилось к бесчисленным местным батькам-атаманам, то станет понятной та атмосфера взаимного недоверия, вражды, которая образовалась на Украине вскоре после прихода поляков...
Нотки недовольства стали прорываться в сдержанных, высоко официозных статьях «Громадського Слова». Вопреки торжественным заявлениям, польская военная власть стала вести себя, как в завоеванной стране. Но со своей стороны недовольство стали проявлять и поляки и, надо думать, недовольство обоснованное. Украинская газета должна была занять позицию обороны.
Поляков постигло то же разочарование, что и немцев. Они шли, думая, что стоит сбросить большевиков, кучку пришельцев, и Украина станет на свои ноги, создаст свою армию, правительство, администрацию, и польские войска будут подлинно гостями-защитниками, призванными лишь закрепить вооруженным своим присутствием польско-украинскую дружбу. Поход на Днепр казался военной прогулкой; таким он и был первое время. Легкий успех создал ту иллюзию, за которую полякам пришлось тяжело расплатиться. Украинские эмигранты уверяли, что стоит сбросить большевиков на правом берегу Днепра, и левобережье само подымется, встанет, как один человек, и ликвидацию советской власти украинское правительство легко довершит собственными силами.
Действительность складывалась иначе. Вопреки ожиданиям, восстание на правом берегу Днепра, в Полтавщине, не вспыхнуло... Польская армия, которая могла думать, что ее роль ограничится оккупацией правобережья, а дальше будут идти и действовать украинские партизаны, вынуждена была либо идти вглубь России, в Черниговскую и Полтавскую губ., либо ограничиться обороной и дать возможность противнику оправиться, собрать силы и перейти в наступление.
Но и тут, на правобережье, дела складывались не так, как ожидали поляки. Они шли, как приглашенные на Украину освободители; им обещано было, что их встретят с восторгом, окажут им помощь, и будут они в дружеской благоприятной среде. Как бы ни был велик скептицизм поляков, они не могли думать, что действительность так жестоко обманет их. Они оказались среди врагов. Много «боротьбистов» с уходом советской власти из Киева рассеялись по деревням с прямой целью подымать восстания против поляков. Агитация против панов, идущих отбирать землю, имела некоторый успех. К украинским партизанам поляки относились как к разбойникам; вследствие этого они боялись образования рядом с собой и в своем тылу украинской армии... В районе действий польской армии формирование украинских частей либо совсем не допускалось, либо тормозилось, и это приводило украинцев в величайшее раздражение. Несколько батек-атаманов, оперировавших притом под Киевом, переменили «ориентацию» и выступили против поляков. В результате всего этого полякам пришлось быть настороже не только против большевиков, но и против своих же союзников. Передавали в Киеве, что в деревнях началась форменная охота за выхоленными польскими конями. Ту дивизию, которая произвела в Киеве столь глубокое впечатление непобедимой мощи, пришлось растянуть по огромному фронту, распылить на множество гарнизонов, охранных отрядов, патрулей. Польское командование было живейшим образом заинтересовано в том, чтобы образовалась сильная местная власть и прекращена была анархия. И можно допустить, что с полной искренностью представители польской власти в Киеве заявляли, что они содействуют организации украинского правительства, что они далеки от мысли взять на себя управление страной
Но правительство украинское не налаживалось, а фактическое управление все больше переходило в руки польского командования.