February 13th, 2021

В. Прохоров: В плену у Врангеля

Из сборника «Боевые дни. Очерки и воспоминания комсомольцев - участников гражданской войны».

…мы были обречены. Скрывшись на несколько минут в облаке, кавалерия выскочила на пригорок и, сверкая клинками, бросилась в атаку... Дав последний залп, как по команде, бросаем винтовки и прижимаемся к земле.
Как ни странно, но кавалерия, миновав нашу цепь, поскакала дальше, за тачанками. К нам подходила пехота. Отбиваться бессмысленно. Около двухсот красноармейцев поднимаются с земли и, вскинув руки, ожидают своей участи.
— Ну, краснопузые... «Даешь Крым!» У... сволочи...
— Построиться!
— Шагом а-арш!!!
Обойдясь с «краснопузыми» сравнительно вежливо, белые повели их по направлению к колонии.
[Читать далее]
Когда кавалерия врезалась в цепь, я находился в левом фланге, невдалеке была полоса кукурузы и она спасла меня от общей участи, скрыв под своими густыми листьями.
Долго я лежал здесь, обдумывая свое положение... Но пока я раздумывал, на дороге, идущей рядом с полосой кукурузы, показалось четыре кавалериста. Скрыться некуда. Двое едут по самой полосе. Приготовился защищаться.
Вдруг сзади меня раздался выстрел. Оглядываюсь. Шагах в ста от меня стоит Махмедка, красноармеец нашей роты, и шпарит по конным Я с колена начал помогать. Прошло минут десять. Махмедка видимо оставшись без патрон, бросился бежать. Двое погнались за ним и через минуту Махмедки не стало.
Преследовавшие Махмедку вернулись и теперь все четверо, гарцуя, двигались со всех сторон на меня.
У меня один патрон, мелькнула мысль — «застрелиться!». Но эта мысль быстро скрылась.
Один из кавалеристов решительно летит на меня. Начинаю целиться. Кавалерист дрожит и, сделав полукруг, удирает.
Наконец, я решился. Поднял над головою винтовку и с размаху откинул ее в сторону.
Четыре врага ринулись ко мне. Окружили. Видно офицеры, на плечах блестят погоны.
— Даешь деньги!
— У меня нет денег!
— Жид... в душу мать... — крикнул стоявший впереди и с кряком ударил шашкой. Обхватив руками окровавленную голову, я упал в кукурузу.
— Эй, Сидорчук, пошарь-ка у него карманы.
Обшарив и ничего не найдя, Сидорчук говорит:
— Ваше благородие, он живой...
Бах. Меня ожгло и укололо в левую руку, около плеча.
Я замер от боли, но сознание не потерял. Жду, что будет дальше. «Уехали», — думал я, теряя, наконец, сознание. Вдруг слышу:
— Сидорчук, всади ему еще из его же винтовки.
— Собаке собачья смерть!
Если бы Сидорчук всадил в меня еще одну пулю, я не писал бы этих строк, но ему помешали.
Около засвистели пули.
По моим предположениям, это наша пулеметная команда вернулась и открыла огонь по кавалерии или пехоте. Мои победители сразу же дали тягу, а за ними и Сидорчук.
Сколько я лежал, не помню. Когда очнулся и открыл глаза, с радостью увидел перед собой двух красноармейцев своей роты, но они, посмотрев на меня с сочувствием, тут же ушли. Голова ныла отчаянно. Я больше всего боялся за нее: мне все казалось, что если я отниму руки, она развалится пополам. Но надо что-то предпринимать.
Пересиливая боль, осторожно встаю. Ступил несколько шагов — терпимо. Пошел. Ничего не вижу...
Солнце уже зашло, наступили сумерки. Медленно продвигаюсь вперед.
Вдруг крик.
— Стой! Ты кто?
— Пленный.
Передо мной опять верховые, но видно это не те, что меня рубили.
— Ты командир?
— Нет. Рядовой.
— Врешь! Говори, не бойся. Каким батальоном командовал?
— Я солдат — командиры наши убежали. (Это оказалось верным. Остался с ротой лишь комвзвода Воробьев — коммунист).
— Кто тебя ранил?
— Кавалеристы.
— Ну, говори же, — ругаясь, кричит офицер, — какой ротой командовал?
— Господин офицер, это наш. Он рядовой.
— Ага, вы его знаете. Ну, говорите — он командир?
Оказалось, что я находился около своих ребят. Их остановили около колонии и раздевают, снимая подходящее обмундирование.
Офицер (без руки), близко нагнувшись, рассматривает меня в лицо и опять обращается к красноармейцам:
— У него лицо интеллигентное, а вы говорите, что он солдат?
— Вы офицер? Говорите. Я вас отпущу... Молчишь! Я заставлю тебя говорить! Шесть человек, ко мне.
Среди выведенных из строя красноармейцев — два коммуниста, в том числе и комвзвод Воробьев, не отличавшийся по внешнему виду от красноармейцев.
— Скажите теперь, кто он? — свирепо подскочив к ним, кричит офицер. — Порублю на капусту! Расстреляю каждого пятого!..
«Ну, — думаю, — пропал».
Наступило минутное молчание.
— Коли он рядовой, что мы еще скажем? — несутся из строя отдельные голоса. — Нас командиры и коммунисты бросили, мы и сдались.
Упорство, с каким ребята скрывали меня, и последняя фраза Воробьева решили мою судьбу. Взглянув на меня более мягко, офицер приказывает:
— Отведите в околодок. После разберемся.
Ко мне подходит Воробьев и трое других ребят. Пытаются снять папаху и перевязать голову. Шепотом спрашивают: — Кто это тебя? Где?
Вместо ответа я закричал, застонал. Кровь в волосах запеклась, прилипла к папахе. Каждая хоть и очень осторожная попытка снять папаху причиняла ужасную боль. Воробьев страдал наверное не менее меня, смотря на мое искаженное и залитое кровью лицо.
К околодку меня повел один из красноармейцев. Начинаю просить его, чтобы он не подал там виду, что знает меня.
— Фамилию я изменю. Ты только молчи. Ребятам передай спасибо.
Что было дальше, помню очень смутно.
Я лежу на соломе... брожу в какой-то комнате... еду на телеге.
Очнулся лишь в хортицкой больнице.
Лежу на койке, забинтованный с головы до пояса.
Кто-то слева окрикнул:
— Земляк, а земляк, какой части?
— Пленный...
Вошедшие в палату есаул в бурке и два казака прервали наш разговор.
— Есть здесь красные?
Я инстинктивно натягиваю одеяло и сползаю.
«Зачем бы, думаю, ему красные?»
— Ничипоренко! Ты ли это? — радостно вскрикивает есаул и быстрым шагом идет к лежащему в правом углу комнаты.
Встретившиеся приятели разговорились.
— Ты что же замотался, точно ребенок в пеленки? Изрубили? Где это?
— Сегодня ночью около Веселого. Наша рота шла в Веселое. Ночь темная. Вдруг сбоку отряд. Не подозревая, что это партизаны, мы продолжаем двигаться. Вдруг слышу сзади крики. Оказалось, что на нас налетели махновцы. Ну, и пошла катавасия. Порубили всех до одного...
— У-у, сволочи! Мы им покажем. Ну, прощай.
Взволнованный есаул, забыв зачем пришел, выбежал из палаты.
Во время их разговора остальные раненые (а кроме меня лежало еще шестеро — все офицеры) внимательно слушали, как рассказывал Ничипоренко, хотя они уже знали историю гибели роты от махновского отряда.
Не прошло и нескольких минут, как в соседних палатах поднялся невозможный шум, стоны, крики, мольбы.
Я понял, что началась расправа над ранеными-пленными. Били, ли их прямо в палатах или уводили, не знаю. Крики и стоны продолжались около получаса.
Истязаний видеть не пришлось. Но по крикам я предполагал, что другого быть не могло. Это тем более верно, что и в нашу палату приходил есаул с казаками и спрашивал «есть ли красные?»...
Прошло несколько дней. Расположившись на койках, мы как обычно дулись в «козла». Все шло хорошо и мирно. Вдруг я вижу, что один из противников сбросил «тыщу», а до этого «вбил» моего туза.
Забыв, где я, как пущу:
— Ах, ты, мать твою в богородицу, ты что же шельмуешь? — Спохватился, да было поздно.
— А, вот ты когда выдал себя.
— В бога не веруешь. Богородицу материшь. Антихрист.
Поднялся угрожающий гвалт. Прибежал надзиратель, потом сестра и, наконец, главный врач. Разобравшись в происшедшем, главный врач (женщина), успокоив разбушевавшихся больных, подошла ко мне и между нами произошел небольшой, но солидный разговор.
— Больной, как же вы поносили богородицу. Вы не верующий?
— Нет, как не верующий?.. Сорвалось... Знаете, у нас там все ругались и больше «в бога». От матросов переняли.
— Подождите, дайте мне сказать. Вы сказали, что вы верующий, ну, скажите мне первый стих «верую».
— «Верую во единого бога отца вседержителя»...
— Ну, хватит. «Отче наш» скажите.
— «Отче наш, иже еси на небесех».
— В церковь вы ходите часто?
— Да, каждое воскресенье, а в престольный праздник обязательно. Вот только как смобилизовали, так не пришлось помолиться в храме.
— В Москве разве есть служба?
— Да, бог миловал. Молиться большевики разрешают. Вот только в Кремль не пускают.
— Вам надо евангелие почитать. Я вам пришлю. Да и исповедаться нужно. Нужно. В Совдепии вы бога совсем забыли.
Тут она перешла на проповедь о житии святых, о гонениях на церковь и православных в Совдепии и, наговорившись вдосталь, ушла.
Я хоть и остался в палате (большинство требовало, чтобы меня убрали в другую), но был все время под бойкотом...
На другой день я и несколько других больных получили по евангелию. В палате был отслужен молебен, кругом покропили, бес был изгнан.
Время подвигалось к ноябрю, годовщине революции.
Числа 4 или 5 сестра объявила мне:
— Андрюша, сегодня я перевязку сделаю в палате. Не уходи никуда.
Сказала она, как всегда, но я почувствовал, что опять неладно. Вот и перевязка. В палате только один раненый, все разошлись по кабинетам.
— Андрюша, ты наверно много лишнего наговорил, красную сторону держишь?
Я, затаив дыхание, молчу, слушаю, что еще скажет сестричка. — Меня вызвали к главному врачу и спрашивали, как ты себя ведешь и можно ли тебя сводить на допрос?
— Ну, и что же вы сказали?
— Сказала, что нельзя. Еще раны не закрылись, да и самочувствие плохое у тебя. Ведь тебя наверное в контрразведку поведут, а оттуда трудно выбраться. Мне жалко тебя.
— Спасибо сестра, постараюсь воздерживаться от разговоров.
— Да, это самое лучшее.
После предупреждения сестры я стал думать о побеге из госпиталя. Контрразведки я, сознаюсь, боялся больше всего, тем более, что положение Врангеля было на краю гибели и поэтому ожидать милости было трудно...
10 ноября эвакуация. Грузится армейское обмундирование и белье. У пристани собралась толпа любопытных, до трехсот человек. Все с жадностью смотрят на мануфактуру и вдруг, как по сигналу, бросаются на подводы и начинают растаскивать обмундирование. В несколько минут мостовая у пристани была устлана белым полотном. Выхватывая куски материи, толпа растаскивала их, и они, развертываясь, опоясали всю площадь.
На шум и крик из здания комендантского управления выскочил караул и, выстроившись во всю ширину мостовой, дал залп в воздух.
Толпа бросилась во дворы, магазины, переулки.
Я вбежал в парадное.
Навстречу мне с криком «моя девочка» выбежала женщина. Стою и жду. Выстрелов не слышно. Через несколько минут женщина вернулась, ведя за руку дочку. Увидев меня в халате, с забинтованной головой, она пригласила меня в квартиру.
— Переждите, пока все успокоится.
Разговорились. Она с дочерью живет в Евпатории, а муж офицер как ушел с 1918 г. с Красной армией, так там и остался. Получала изредка известия. Я рассказал свое положение, намекнув о том, что мне некуда скрыться от контрразведки, которая при отступлении постарается меня угробить.
— А вы у меня останьтесь. Красная армия уже у Сарабуза и через день-два войдет в Евпаторию.
Принимаю ее предложение. Остаюсь.
К вечеру по городу началась стрельба. Начался погром...
Крым ровно через пять недель после памятного совещания у начподива был очищен от последнего гада — черного барона Врангеля.

Г. Н. Караев о разгроме Юденича. Часть I

Из книги Георгия Николаевича Караева «Разгром Юденича».

Начало организации белых вооруженных отрядов в Прибалтике относилось еще к осени 1918 г. Еще тогда, при активной помощи кайзеровских оккупантов, испытавших героический отпор советского народа под Нарвой и Псковом (в феврале 1918 г.) и понявших невозможность своего дальнейшего самостоятельного продвижения в глубь страны, было преступлено к формированию первых белых частей. Местные белогвардейские контрреволюционные организации действовали в тесном контакте с организовавшимся в Петрограде монархическим союзом «Великая, единая Россия», руководимым махровым черносотенцем Марковым 2-м, и с другими контрреволюционными организациями, свившими себе предательские, шпионские и диверсантские гнезда в тылу наших частей.
Из этих змеиных гнезд следует особо отметить гвардейскую офицерскую организацию, поддерживавшую через своих курьеров связь с белогвардейским командованием и по его указаниям всячески стремившуюся проводить своих членов на командные и штабные должности в Красной Армии. Действиями этой организации уже тогда руководил ген. Юденич, находившийся в то время в Финляндии.
С первых же дней формирования белых частей в Прибалтике их руководители бредили занятием Красного Петрограда. В соглашении, подписанном белогвардейцами и командованием кайзеровских войск, прямо указывалось, что белые части имели своим назначением «движение вперед для взятия Петрограда и свержения большевистского правительства», а в дальнейшем «водворение порядка во всей России и поддержку законного (т. е. буржуазного. — Г. К.) русского правительства».
[Читать далее]
Для формирования белых частей были развернуты вербовочные бюро в ряде прибалтийских городов... Опираясь на сеть таких бюро, белые развернули в конце октября 1918 г. первые три полка...
В дальнейшем уход германских оккупационных войск и наступление частей Красной Армии на Ревель и Ригу сопровождались поражением белых в боях за Псков, освобождением последнего 26 ноября от ужасов белого террора и отступлением уцелевших частей белого Северного корпуса на территорию Эстонии. Там они вошли в подчинение эстонского правительства и приняли участие, совместно с белоэстонскими частями, в последующих боевых действиях против Красной Армии...
В кабинетах генеральных штабов Антанты шла лихорадочная работа по разработке совместных с белогвардейцами оперативно-стратегических планов...
Именно к тому времени относится, видимо, принципиальное согласие представителей Антанты на назначение ген. Юденича главнокомандующим белым Северо-Западным фронтом с объединением в его руках всех контрреволюционных сил, находившихся в Прибалтике...
В ожидании своего официального утверждения ген. Юденич предпринял ряд «предварительных» шагов к организации предстоявшего совместного похода против Советской России. Для этого он вошел в переговоры с белыми правительствами Финляндии и Эстонии. Яркий свет на эти переговоры с Финляндией бросает проект соглашения, разработанный в этот период ген. Юденичем и одобренный финляндской буржуазией. В статье 1 этого проекта указывалось, что «Россия безусловно признает независимость Финляндии». А в пункте 4 статьи 2 предусматривалась даже передача в руки Финляндии «ближайшей к ее границе полосы, дающей выход к зимнему порту Ледовитого океана», т. е. Мурманска и восточной Карелии. Так заправилы русской контрреволюции, носившиеся на словах с лозунгом «единой и неделимой России», распродавали ее по частям за оказываемую им военную помощь.
Проект был послан на утверждение «верховному правителю» — адм. Колчаку, а тем временем ген. Юденич разработал совместно с командующим военными, силами Финляндии, убежденным сторонником интервенции, ген. Маннергеймом соглашение, определявшее их взаимоотношения в предстоящем походе на Советскую Россию. В пункте 1 этого соглашения предусматривалось, что всеми военными операциями русских войск, наступающих на финском фронте, руководит ген. Маннергейм через ген. Юденича. Последующие пункты этого соглашения точно определяли взаимоотношения русских и финских частей и меры поддержании порядка в Петрограде, в близком занятии которого никто не сомневался...
На всей территории Финляндии, при активной помощи финляндского правительства, была открыта вербовочная кампания по набору в белые формирования, получившие в дальнейшем название белофинской «добровольческой армии». Забота финляндского правительства выразилась при этом не только в снабжении этих белых отрядов оружием и снаряжением, но и в командировании в них значительного количества офицеров из финских регулярных частей, что обеспечивало «добровольцам» достаточно опытное руководство при их обучении и последующих боевых действиях.
Немало хлопот доставило Юденичу также правительство буржуазной Эстонии и командование белого Северного корпуса. Лишь при сильном нажиме со стороны английской военной миссии в Ревеле белоэстонское правительство дало свое согласие на участие в антисоветском походе. Что же касается руководителей белого Северного корпуса в лице полк. Дзерожинского, ген.-майора Родзянко, полк. Палена и других, то Юденичу пришлось встретить с их стороны явное недовольство, вылившееся в дальнейшем в оппозиционное отношение к его планам и распоряжениям. Белый генерал Ярославцев писал впоследствии в своих мемуарах, что Юденича пришлось принять только потому, что с его приездом ожидалась помощь от Колчака, англичан и американцев и содействие активным выступлением со стороны Эстонии и Финляндии. Это воспоминание как нельзя лучше выражает вынужденность подчинения ген. Юденичу руководителей русских белогвардейских формирований в Эстонии, стремившихся самим возглавить антисоветский поход. Последнее особенно относилось к ген. Родзянко.
Так, под прикрытием установившегося затишья на фронте, создавались новые планы вторжения в Советскую Россию, зрели новые комбинации контрреволюционных сил, предназначенных руководителями Антанты к оккупации Красного Петрограда и свержению Советской власти.
Развивая свой успех на фронте, белые наводили «порядок и спокойствие» в оккупированных ими местностях.
«Белые войска — народные войска, они друзья народа и пришли освободить своих братьев, восстановить порядок и дать спокойную жизнь русскому народу», — так говорилось в п. 7 приказа № 4, изданного генералом Родзянко 15 мая, т. е. почти на другой день после вторжения белого Северного корпуса в пределы Советской России.
Однако первые же шаги белогвардейцев, сделанные на захваченной территории, вскрывали их действительные замыслы и «методы» расправы с населением. Прикрываясь демократическими фразами: «общественное доверие», «местное самоуправление», «общественное гражданское управление» и т. д., белогвардейцы на деле восстанавливали всюду старые дореволюционные порядки.
Следом за белогвардейцами приходили на свои насиженные места помещики и сводили там счеты с крестьянами. Приказом от 19 июня ген. Родзянко восстановил право помещичьей собственности на землю. Этот приказ начинался с того, что объявленные им мероприятия «имеют целью удовлетворить неотложные нужды деревни». Но дальнейшее его содержание вскрывало истинный смысл этих «мероприятий». В нем объявлялось, что за крестьянами сохраняется лишь право снять урожай с находившихся в их пользовании в 1919 г. земель. После этого все земли подлежали возвращению их бывшим владельцам...
Обычно сразу же после захвата деревни начинались доносы попов и кулаков на активистов из деревенской бедноты. На основе этих доносов белые производили массовые обыски, аресты. Не было почти ни одной деревни, захваченной белыми, где не сохранилось бы кошмарных воспоминаний о их репрессиях в отношении трудящегося населения. При этом не щадили ни женщин, ни стариков. Так, в деревне Фалеево была взята, как сочувствующая советской власти, тов. Григорьева Марина. На вопрос: «Ты кто, не коммунистка ли?» — сильно взволнованная своим арестом Марина смело и открыто заявила: «Бить пришли, гады? Бейте же, коли так — я коммунистка». В присутствии толпы крестьян ее повалили в грязь и стали бить. Но и под плетьми она кричала: «Палачи! Убийцы! Душегубы!» Когда ее кончили бить, на земле лежало окровавленное, все в грязи, оголенное тело. «Не убить вам меня, душегубы!» — сказала Марина, приподнимаясь. Ее опять повалили и снова стали бить. После этого истязания Марина осталась калекой на всю жизнь.
Так было и в других местах.
Чтобы обеспечить себе в тылу «порядок и спокойствие», белогвардейцы брали заложников из деревенской бедноты и толпами сгоняли их под конвоем в места заключения.
В этих условиях жестокого белого террора открытой насмешкой звучали слова об учреждении «общественного гражданского управления», осуществляемого из «пользующихся общественным доверием лиц». Вступив в Псков, Булак-Балахович поспешил, например, объявить в первом же своем приказе о создании в городе такого управления. В этом приказе он лицемерно писал:
«Вручением гражданских функций местным общественным силам народные белые войска доказывают искренность провозглашаемых ими демократических лозунгов. Пусть все знают, что мы несем мир, устроение и общественность».
Это не помешало белым с первого же дня прибытия в город приступить к массовым обыскам, арестам и смертным казням. В ночь на 28 мая на берегу р. Великой, за зданием бывших присутственных мест, был произведен расстрел первой группы советских служащих. В числе этих первых жертв белого террора в Пскове были: Котляров — заведующий соцобеспечением, Поземский — гравер, изготовлявший штампы и печати для советских учреждений, Мария Белобокова — паспортистка Псковской чрезвычайной комиссии, и другие. Тела расстрелянных, брошенные белыми палачами в реку Великую, лишь через несколько дней были прибиты к берегу у устья речки Псковы.
В центральной части Пскова, вдоль улиц, соединявших здания штаба Булак-Балаховича, белой контрразведки и комендатуры с арестным домом (ныне Советская, Профсоюзная и Пушкинская улицы), белые вешали арестованных на телеграфных столбах. Вешали и на фонарях, стоявших в то время на Советской площади. Тут был повешен ряд советских служащих г. Пскова, пленные красноармейцы и командиры, оставшиеся верными своему долгу и отказавшиеся служить у белых, схваченные по доносам коммунисты и комсомольцы и т. д.
Одна из местных жительниц, Антипова В. В., рассказывает: «Когда я вышла на Советскую улицу и увидала висящие на столбах тела повешенных, я сразу почувствовала себя дурно и прислонилась к стоявшему тут же на углу металлическому столбу (он стоит и сейчас, хотя угловой дом снесен). Несколько придя в себя, я заметила, что меня что-то ударяет по плечу. Я подняла голову и обмерла. Перед своим лицом я увидела босую ногу. Оказывается, и на этом столбе висел повешенный. Бросилась тогда бежать к Советской площади. Но и там на фонарях висели двое повешенных».
Постоянным местом казней, творимых в присутствии самого Булак-Балаховича, стала Сенная площадь (ныне площадь Жертв революции). Сюда съезжались в базарные дни крестьяне из всех окрестных деревень. Это и послужило, видимо, причиной избрания этой площади местом казней. По приказанию Булак-Балаховича здесь была воздвигнута высокая виселица. Еженедельно по субботам военно-полевой суд выносил своим жертвам смертные приговоры. Приговоры эти были, конечно, одной только формальностью. На другой день, в воскресенье, «в назидание» съехавшемуся в город окрестному населению, производились казни. Для прочтения приговора к месту казни приезжал обычно Булак-Балахович. Казненных тут же закапывали в землю...
Многочисленные расстрелы, кроме того, производились белогвардейцами у ограды Дмитровского кладбища.
Той же жестокостью отличались расправы белогвардейцев и в Ямбурге. Так же как и в Пскове, с первого же дня прихода белых в городе начались многочисленные обыски и аресты. Арестовывали по малейшему подозрению в сочувствии Советской власти (по доносам попов и торговцев). В несколько дней городская тюрьма оказалась переполненной.
Излюбленным местом казней была главная улица города (ныне проспект Карла Маркса), у военных казарм. Здесь на ветвях деревьев, окружавших в то время сквер, белые вешали свои жертвы. Тут погибли председатель следственной комиссии тов. Лохе, профсоюзный работник тов. Бустром и многие другие.
Не меньше казней было и в небольшой сосновой роще на северной окраине города. Эту рощу называют «Рощей пятисот». С ней у местного населения связаны кошмарные воспоминания.
Каждую ночь, перед рассветом, в эту рощу привозили белогвардейцы приговоренных к расстрелу и повешению. Звуки выстрелов и крики расстреливаемых заставляли содрогаться живших поблизости местных жителей.
«В самом начале, когда белые пришли, — рассказывает семидесятилетний тов. Ойя, проживавший рядом с рощей, — они схватили около 60 красноармейцев, которые отстали по усталости. Их всех расстреляли на опушке рощи, и тела их долго валялись, так как хоронить их было запрещено. С этого и началось. Однажды рано утром стучат к нам. Открыл дверь, смотрю — белые. «Давай, говорит, табуретку». Я еще удивился: «Зачем?» «Не разговаривай, а давай», — крикнул старший. Потом лишь я узнал, что это требовалось для казни. Осужденных приводили группами, под конвоем. Кто упирался, били прикладами. И женщин вешали. Сам видел, как приводили. Одну, жену нашего милиционера, так привезли в повозке, так как сопротивлялась она очень. Другую, больную, принесли на носилках. Были молодые, были и старые. Еще вот и в тире, что у ручья, расстреливали. К нашему дому иногда крики были слышны. Жена, так та без плача не могла выносить. Да и я совсем сна лишился...»
В Ямбурге был казнен и захваченный белыми в ночь на 13 мая в д. Попкова Гора командир 3-й бригады 19-й Стрелковой дивизии, бывший генерал Николаев. Он был одним из тех старых офицеров, которые сразу же, без колебаний, пошли с большевиками и честно отдали свои знания и опыт делу создания и укрепления нашей молодой Красной Армии.
Тов. Николаев категорически отказался от предложения перейти на службу к белогвардейцам. Угрозы не изменили его решения. После занятия Ямбурга белые привезли его в город и публично повесили на Базарной площади (ныне Николаевская площадь), К месту казни насильно сгоняли не только население всего города, но и жителей окрестных деревень. Вот как рассказывают об этой казни очевидцы:
«Место казни на Базарной площади было выбрано неспроста. Тут стоял тогда памятник Карлу Марксу, воздвигнутый в начале 1918 г. Заняв город, белые разломали памятник и на его месте поставили виселицу. Это было как раз против того дома, где помещался белогвардейский штаб. На балкон вышел с адъютантами генерал Родзянко. Тов. Николаева привели под конвоем. Он был с непокрытой головой. Держал он себя очень спокойно. Пока бил барабан, он стоял и смотрел на окружающих. Потом читали приговор. Когда кончили читать, тов. Николаев сам встал на стоявшую под виселицей табурету, расстегнул воротник своей тужурки и положил петлю себе на шею. Все кругом притихли. Тогда он сказал: «Вы отнимаете у меня жизнь, но вы не отнимете у меня веры в грядущее счастье людей». Дальше ему говорить не дали. Сзади подбежал палач из унтеров и ударил ногой по табуретке...»
Немало было приведено под конвоем и рабочих из Нарвы, большей частью с Кремгольмской мануфактуры. Они были арестованы по обвинению в подпольной революционной работе в тылу у белогвардейцев. В их числе был и один из активных работников нарвской парторганизации тов. Вильбах, повешенный белогвардейцами, в числе прочих жертв, в «Роще пятисот».
Таковы были «спокойствие и порядок», возвращенные белыми населению оккупированных ими местностей. Кровью многих сотен и тысяч своих лучших сынов искупало трудящееся население этих местностей результат подлой деятельности врагов народа, доведших бойцов Петроградского фронта до тяжелого положения и предавших население многих деревень и городов на расправу жестокому врагу. Эти дикие расправы наглядно показывали, что ожидало питерских рабочих и работниц в случае белогвардейской оккупации города.
К 11 июня линия фронта придвинулась вплотную к ближним подступам Красного Питера: к вечеру этого дня наши части отошли с боем...
Так же как и отступление из-под Ямбурга, отход этот сопровождался рядом самоотверженных поступков и геройских подвигов со стороны бойцов, политработников и низовых командиров, стремившихся остановить врага, ценой своей жизни облегчить положение наших отходивших частей. Таков был, например, подвиг командира пулеметного взвода комсомольца т. Ильина. Когда наши части отступили за р. Коваши (у деревни того же названия), т. Ильин остался прикрывать переправу от захвата врагом. Завидя белых, он лег за пулемет и открыл огонь по приближавшемуся врагу. Будучи ранен, т. Ильин продолжал отстреливаться, пока не потерял сознания. В бессознательном состоянии он был зверски заколот белогвардейцами. Ему были при этом выколоты глаза, отрублены нос, уши. Тов. Ильин погиб, но благодаря его геройскому поступку белые были задержаны...
Несмотря на трудности, отступление наших частей сопровождалось многочисленными самоотверженными поступками и подвигами бойцов, командиров и комиссаров, старавшихся иногда ценою своей жизни задержать врага, облегчить выход из боя своим товарищам, спасти свое оружие от захвата врагом и т. д.
Так погиб, например, в колонии Кипень комиссар 6-й стрелковой дивизии т. Мазин, личным примером старавшийся остановить отступающие части и организовать отпор врагу, пока обозы и артиллерия не переправятся через р. Стрелку. Тов. Мазину удалось собрать небольшой отряд, который под огнем врага прикрыл отход наших частей, а затем отступил вслед за ними. При оставлении нами деревни белым, однако, удалось окружить тов. Мазина и оказавшегося около него нашего моряка. Оба были тут же расстреляны.
Многие товарищи, будучи ранены, продолжали отбивать нападение наседавшего врага, показывая этим пример мужества и самоотвержения. Таков был, например, сапер т. Федоров, который в арьергардном бою с врагом был дважды ранен. Несмотря на эти ранения, т. Федоров не отставал от своих товарищей. Несколько раз он падал, но затем снова поднимался и шел дальше. Увидя на дороге брошенную винтовку, он поднял ее и понес вместе со своей. Впоследствии он говорил: «Как же я мог ее оставить? Ведь она же защитница нашей власти».
В последних рядах отступал красноармеец комендантской команды т. Маркевич. Отстреливаясь от белогвардейцев, т. Маркевич был тяжело ранен в ногу. Идти в таком состоянии он не мог, а перевозочных средств не оказалось. Не желая попадать в плен к белым, т. Маркевич, пока мог, отстреливался от врага, затем, не желая попасть живым в плен, застрелился.
В штаб белого отряда, разместившегося в Бегуницах, была доставлена захваченная на фронте под Шелковом женщина-боец. На допросе она открыто заявила, что она коммунистка, и отказалась давать какие-либо сведения, касающиеся наших частей. Три дня продержали ее при штабе, но так и не добились пи слова. На последний вопрос перед расстрелом она крикнула: «Не буду я вам отвечать!» После этого ее тут же расстреляли.
На ст. Мшинская белые захватили в плен т. Грушина. Он сразу же отказался давать какие-либо показания, заявив, что он коммунист и что интересы народа ему дороже всего. Тов. Грушина повесили на телеграфном столбе у железнодорожной насыпи. Перед смертью он успел сказать своим палачам: «Я всю свою жизнь был честным работником и стать теперь подлецом не могу. Я с радостью умру за идею, которой всегда служил».