March 26th, 2021

Автобиография Помазкина, участника борьбы в отряде Каландаришвили в 1920 году

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».

Я - крестьянин Енисейской губернии, Ачинского уезда, Шарыповской волости, того же села. Родился в 1900 году, в 12 лет окончил сельско-приходскую школу и поступил работать на конфектную фабрику, находившуюся на Большой Блиновской улице в г. Иркутске, работал в ней до 1918 года. В 1918 г., когда в Сибири появились первые большевики и отвоевали от капиталистов рабоче-крестьянскую власть, я понял, что нужно вставать в ряды рабочих и защищать свое право.
Нисколько не медля, я поступил в партизанский отряд имени дедушки Каландаришвили...
[Читать далее]Прибыв утром в Култук на пароходах и баржах, высадились на берег и сразу же были посланы в Култукские горы, так как там шел ожесточенный бой с белогвардейцами и чехами. Бой длился шесть дней, на седьмой день нам, т. е. всему фронту, пришлось отступить за Слюдянку. Наш отряд почему-то на фронте не остался, а от командующего фронтом поступило распоряжение, чтоб наш отряд направлялся в Кяхту. В Кяхте на нас почти со всех сторон стали наступать. Мы подались в Монголию… шли тропинкой, тайгой, тропинкой, слякотью. Этой тропинкой шли мы три месяца, оставляя много убитого народа монгольцами по дороге, ели одну конину без соли и без хлеба.
После трехмесячного скитания мы вышли в д. Ангу Черемховского уезда, [там] усталых и голодных нас забрали в плен. Началась расправа. Били кто чем мог: нагайками, прикладами, обухами шашек, кулаками и гнали нас 90 верст не кормя. Которые не могли идти, их рубили и оставляли на дороге. Пройдя эти 90 верст, на дороге осталось лежать человек 20. Когда нас пригнали в Голуметь, то там стояли чехи. Они стали спрашивать: «Есть ли среди вас мадьяры?» Мы молчали.
Тогда они начали спрашивать каждого по отдельности, по разговору узнавали мадьяр. Вывели шесть человек и тут же расстреляли. После чего нас до нательного белья раздели и погнали в Черемхово. За все время дав нам полфунта хлеба. Когда мы прибыли в Черемхово, то там нас снабдили немного хлебом черемховские рабочие.
Здесь мы ожили немного. В 12 часов ночи нас загнали в холодные теплушки-вагоны, стоял холод, и мы были [до] основания раздеты. И вот наконец нас прислали в Иркутск.
Здесь нас встретили иркутские казаки и стали нас бить нагайками, так как мы их в 18 году били, как Сидоровых коз. И вот они над нами стали отыгрываться. Наконец нас посадили в тюремные бараки. Здесь мы переносили холод и голод, и грязь, и вшей, в бараке было холодно, хлеба давали 3\4 фунта, голод переносили ужасный. Тифом болели много. В обед давали только сварную капусту - только этим наполняли желудки. Да как понесешь нечистоты, так напротив нашего барака был мусорный ящик, в этом мусорном ящике были капустные листы, вот еще ими питались, да бывало в драку пустишься из-за них. И вот просидев полтора месяца, благодаря ходатайствам отца, я был выпущен на свободу.




Стенограмма доклада т. Попова о действиях партизанских отрядов

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».  

Едем по балке, лесочек слева и справа... Вдруг несколько выстрелов и команда «руки вверх» и слева и справа и впереди нас выскакивают вооруженные люди, которые оказываются белогвардейцами, вооруженные пулеметами. Некоторые из них подняли гранаты. Мы не успели оказать абсолютно никакого вооруженного сопротивления, мы не успели его организовать, так как запустили нас в мешок, и в этом мешке мы были взяты. Чрезвычайно характерно то (я никак не могу не остановится на этом), что первым вопросом белых было, есть ли у нас деньги. У нашей конной разведки белые взяли солидное количество денег. Так что первым вопросом был вопрос не об оружии, а о деньгах. Начинается обыск, отбирают деньги, которые были, лошадей отбирают и пешком гонят нас под усиленным конвоем в село Голуметь...
[Читать далее]В Голуметь нас привели под вечер, солнце уже закатилось. ... И вот здесь начинается разгул белогвардейцев. Прежде всего, начался этот разгул с того, что нас раздевают. Лично я был оставлен в одной рубашке и босиком, несмотря на то, что имел хорошие унты. Вторым моментом разгула является избиение. Здесь пошли в ход приклады, рукояти револьверов и казацкие плети, так как там была часть голуметьевских казаков и др. После раздевания и предварительного избиения (я говорю «предварительного», потому что оно, действительно, было предварительным), мы были выстроены перед волостным управлением в Голумети, и раздалась команда: «Комиссары, жиды и мадьяры - три шага вперед». Конечно, никто из нашей группы не вышел вперед, но белогвардейцам показались подозрительными некоторые лица, с которыми они начали говорить. Эти товарищи были действительно нерусскими. Белогвардейцы настаивали на том, чтобы эти товарищи сознались, что они мадьяры. Но они говорили, что они румыны, так как они знали, что с мадьярами одна расправа - расстрел. Озлобило их еще сильнее то, что ни один жид, и ни один мадьяр не вышел по их команде вперед из строя, и их злость вылилась в том, что была команда: «налево» и нас стали вводить в помещение волости. Но прежде чем ввести в помещение, мы были пропущены сквозь строй. Что это значит? Это значит то, что и по правую, и по левую сторону стояли казаки и солдаты, которые били нас нагайками и прикладами, когда мы шли в помещение.
В самом помещении нас разместили, кого куда. Тт. Шилов и Третьякова, вы имеете представление о той конурочке, коморке, куда сажают арестованных в волости. В маленькой коморке нормально может поместиться человек десять. В эту самую волостную каталажку нас было посажено человек около семидесяти. Переночевали ночь. Утром нас выпустили частично из каталажки в коридор или, вернее, большую комнату. Появляются крестьяне, здесь характерно к нам отношение кулачества - плевки в глаза, тычки в зубы. Тот день, который мы находились в Голумети, был сплошным удовольствием для кулачества и белогвардейщины. Было двое кулаков, которое особенно рьяно избивали наших товарищей. Такой эпизод: приходят они с хлебом, дают товарищам хлеб, и когда товарищи протягивают руки за хлебом, то кулаки начинают их бить. Другому дают откусить кусок, а в это время то кулаком или пинком в лицо били. Двое особо рьяно себя проявили. Один из них пожилой, лет сорока.
Ночью вызвали по фамилии, а нас зарегистрировали предварительно, вызывая как бы получить кормовые. Мы знали, что нас погонят в Черемхово и потому так легкомысленно относились к этому, думали, что нам действительно будут давать кормовые. Что же это были за кормовые? Вызывали в одну из комнат. Кто туда входил, то обязательно не являлся. Когда несколько человек не явились, то у товарищей стало тревожное настроение. Видимо, расстреливают, иначе и быть не может, потому что обратно не возвращают. Дошла очередь до меня. Пошел и я за кормовыми. Зашел в комнату, там оказывается человек 10 белогвардейцев. Стоит широкая скамья, лежит несколько ремней. Кормовые выражались в том, что клали на эту скамью, привязывали ноги ремнями и давали несколько плетей. Особенно несколько товарищей подверглись избиению. Я отношу это к исключительному зверству белогвардейцев, когда к нам попал тов. Синицын, раненый на Тункинском тракте. Он также не избег этого, подвергся избиению плетьми. После избиения выходили во двор. Когда закончилось избиение, нас этапным порядком погнали в Черемхово. Руководил этой группой прапорщик Сурба, которого я в 1920 году около Н-Удинска опознал. Он был арестован и отправлен в тыл.
Я был с голыми ногами. Один артиллерист дал мне полотенце, я его одел на одну ногу, а на другую - тонкую портянку. Я шел 70 верст с завернутыми одним полотенцем ногами. Сурба начинает распоясываться с самой Голумети. Мы подвергались избиению, особенно отставшие. А отставших товарищей было немало, так как многие были сильно избиты или ранены и не могли идти быстро. Я помню, когда мы пришли в бурятский улус «Хойта», то там были расстреляны отставшие товарищи. Их было 6 человек. Идти дальше они не могли.
В Черемхово нас привели ночью и сразу мы были водворены в черемховскую тюрьму. В Черемхово начинаются расстрелы, преимущественно ночью. Расстрелы начались через дня 2-3. Здесь идут и на другие мероприятия: к нам подсаживают провокаторов. Тип одного провокатора запоминается особенно хорошо. Это - провокатор чехословак. Фамилии его я не знаю. К нам посадили человека психически больного, но на самом же деле, это был провокатор чехословак. Надо сказать, что эта сволочь так искусно сыграла свою роль психически больного человека, что ни один артист, пожалуй, так не сумел бы сыграть этой роли. Он действительно вел себя, как настоящий психический больной: у него были систематические припадки, крики, бросался он на дверь, а иногда грыз пол. Ему надо было выявить среди нас мадьяр. И вот однажды неосторожный разговор наших двух товарищей помог нам выявить, что это был провокатор. У нас мадьяры говорили на румынском языке, но в разговоре они обменялись несколькими фразами на родном языке, этот провокатор проговорился. Он сразу у них что-то спросил. Они догадались, что это провокатор, прекратили быстро разговоры на родном языке. Но интересно, что все было очень хорошо замаскировано. Когда один раз вывели этого психически больного человека, то обратно его просто не ввели, а втолкнули и он получил сильный удар. Так было все инсценировано...
Проходят 8 человек офицеров и спрашивают: «Кто здесь мадьяры, выходи». Никто не встает. Как так? Вы только сейчас разговаривали по-мадьярски. Товарищи заявляют, что они румыны. Откуда-то привели одного румына, тот начинает с ними разговаривать по-румынски. Они отвечают, но двое из них не могли говорить по-румынски, заявляя, что они немцы, но, несмотря на это, они в эту же ночь были расстреляны. В Черемхово мы встретились с красногвардейцами, которые также были арестованы.
Первое время записки, которые они передавали, перестукивание через стенку сперва принималось за провокацию, но потом как-то группу в 13-14 человек выпустили на прогулку. Замеш[к]ались наших двое и попали в камеру бодайбинцев, а в свою очередь двое бодайбинцев, попали к нам. Когда они сказали, что они бодайбинцы, мы им не поверили, но потом, когда была поверка, обнаружилось, что двое наших тоже находятся у бодайбинцев. Этих четверых крепко избили и водворили на место.
Из Черемхово нас отправляют в Александровский централ. В Черемхове самая большая улица называлась не то Каменская, не то Знаменская. Во время декабрьских событий в Иркутске черемховцев было много убито, некоторые умерли от ран, их привезли в Черемхово, было устроено братское кладбище на Знаменской улице, там их и похоронили. Из Черемхово нас опять отправляют ночью, опять нас сопровождает прапорщик Сурба. Когда мы дошли до братских могил, этот прапорщик Сурба выкидывает хулиганский номер. Заключается он в следующем: садится и оправляется на братской могиле, причем приказывает привести 3 красногвардейцев, которые должны его охранять. Он говорит: «Вы должны меня охранять, потому что меня может кто-нибудь схватить за зад». Потом нас приводят на станцию, сажают в товарные вагоны, вагоны закрываются на закидку, люки тоже закрываются плотно. Поднимается кругом шум, мы не знаем, что это такое. Потом говорят, что пришли рабочие, узнали, что мы здесь. После этого шума и крика раздается несколько залпов. Оказалось, что стреляли по вагонам, и в каждом вагоне было по 1-2 человека раненых. Доехали до реки Белой. Через Белую нас повезли сквозь строй, так как мост через р. Белую при отступлении нами был взорван. За то, что был красными взорван мост, мы были пропущены сквозь строй.
Со ст. Ангара в селе Усолье мы были переправлены через реку на плашкоуте на левый берег Ангары. Потом нас повели в Александровский централ через Бархотовские копи. Рабочие нас встречали с хлебом, т. е. женщины и ребята бросали нам хлеб. Некоторые буханки хлеба мы успели схватить и ели, а некоторые нам не удалось ловить, так как конвоир наносил удар. Хлебу мы были очень рады. …навстречу нам из Александровского централа было выслано 100 казаков. Командир этой казацкой 100 имел целью не допустить нас в Александровский централ и погубить по пути. Но благодаря тому, что нас повели совершенно по другой дороге, мы добрались до централа благополучно...
Еще очень характерный момент прапорщика Сурба к нам. Когда нас вели по дороге, то встречавшиеся подводы заставляли нас мерить глубокий снег, так как не они нам отворачивали, а мы им - нас просто сгоняли в глубокий снег. Из Черемхово я шел в одних портянках и только на Бархотовских копях какая-то женщина бросила мне галоши, которые я сейчас же одел. Ноги, конечно, были уже обморожены. Когда мы вошли в село Александровское и были недалеко от самого централа, то казаки, которые не дождались нас и возвращались обратно, увидели, что мы находимся недалеко, и с гиком бросились на нас... До централа было близко. Мы побежали в централ. Несколько ударов было нанесено товарищам, отделались благополучно, мы успешно проскочили в централ, казаки же остались бесноваться. В централе произвели приемку, все то, что было у нас, поснимали. Мы думали, что нас осмотрят и нам манатки вернут обратно. Однако нам выдали бушлаты, тюремные брюки и белье, а все пожитки наши остались у них. Опытные товарищи, которые уже сиживали в тюрьмах, они были ученые, сумели пронести несколько денег, а у остальных было все отобрано...
Я забыл: в Голумети особенно сильно был избит начальник нашей пулеметной команды т. Соколов. Сильно избитым он был отправлен под усиленным конвоем по направлению Черемхово. Мы не знали, где Соколов. Помню в 1920 году, когда я встретился с Каландаришвили на станции Мысовой, он спросил меня, где Соколов. Оказывается, что Соколов был расстрелян...
Охранялась тюрьма чехами, румынами и белогвардейцами. Помимо нас в Александровском централе была очень большая группа самарцев, которые сидели не в самом корпусе централа, а на пересыльной. Кто такие были самарцы? Это товарищи, которые попали в плен под Самарой. Эти товарищи сидели во многих местах Сибири, они были посажены в вагоны запломбированные, их совершенно не кормили. Некоторые доехали до Иркутска, некоторые до Читы, совершенно не кормленные. Они вымирали в вагонах и живые ели мертвых. В Александровском централе мы встретились с ними. Что это были за люди! Каждый из них не походил на человека, а представлял только копию. Все страшно бледные и больные. Здесь и тиф, и все, что угодно.
Люди совершенно не могли держаться на ногах, и мы им из корпуса приносили пишу. Обыкновенно наливалась в ушаты та бурда, которую готовили для нас, и мы им ее таскали. Они были настолько плохи, что не в состоянии были сходить себе за обедом, за хлебом. Я помню, что когда мы им приносили пищу, они набрасывались на нее, а потом некоторые быстро умирали, так как многие болели брюшным тифом и как только принимали пишу, то умирали от разрыва кишок. Несколько десятков самарцев умерло.
Интересно вообще, как хоронили красноармейцев в то время. Похороны были просты: сколачивался гроб из горбыля, это был не гроб, а ящик, этот ящик ставился на сани, в которые впрягались 5-6 красноармейцев, и везли его «на Сахалин» (так прозвали арестанты гору с большим оврагом). Когда привозили на гору ящик с покойником, то этот ящик выворачивался над оврагом и мертвое теле летело вниз, а ящик тащили обратно за другими мертвецами. Вот такие примитивные были похороны. Среди нас было также много больных: Синицын раненый, много было обмороженных, многие страдали другими болезнями. Как нас лечили? Способ лечения можно также отнести к зверству белогвардейщины. Лекарю, который был тогда при централе, было приказано лечить так, чтобы скорее люди сдыхали, и действительно, он нас так лечил. Возьмем Синицына: он был давно ранен и самым форменным образом разлагался, гнил. Как же лечили его гниющую рану? Да просто сверху чуть-чуть смазывали йодом. Вообще же лекарства были - касторка и йод. Какая бы болезнь ни была у человека, ему все равно дают касторку, чтобы пронесло, как следует. Здесь началась эпидемия тифа.
В баню нас водили часто через строй, было желание побить. Эпизод издевательства такой: запрягали по 8-10 человек товарищей вместо лошадей в сани, садятся 2-3 человека в сани конвоиров и надзирателей, а остальные идут пешком по селу Александровскому. Они идут к складам, где находятся овощи, там выкладывают картофель и другие овощи и везут в централ, опять везут люди, запряженные вместо лошадей. Хлеба давали фунт, очень часто хлеб давался с перемолотым кирпичом. Калашников, начальников тюрьмы заявил, что у него в тюрьме демократия, меня могут называть если хотят гражданином, но если у меня будет бунт, то я расправлюсь беспощадно.
Демократия его выражалась в том, что он пропускал людей сквозь строй, хлеб давали с песком... Приезд в централ Яковлева (колчаковский губернатор). Яковлев приезжает к нам и учиняет опрос претензий. Приходит и спрашивает: как вы живете, как вас кормят и т. п. Он, видите ли, не знает, как нас кормят. Мы получаем фунт хлеба, а вместе с тем ходим в помойку и собираем кожуру от картофеля и от бураков, а также капустные листы...
Далее, спрашивает: «Какие есть жалобы?» Никто, конечно, не жаловался, так как все знали, если пожалуешься, то потом посадят в карцер. Один из присутствующих сказал, что у него есть жалоба. Он спросил: «Какая?» Тот отвечает: «Когда меня взяли, то меня избили». Яковлев говорит: «Ну и что же, есть еще какие жалобы?» - «У меня сняли хорошую шапку», - раздался голос. Яковлев отвечает: «Молись богу, что с тебя голову не сняли». Вопросы задавал тот самый провокатор, которого к нам подсадили. Вот вам характерные случаи, когда Яковлев приезжает узнать, чем мы недовольны, выслушать наши жалобы, а сам отвечает: «Молись богу, что с тебя голову не сняли».
Допрос. Приезжает полковник и начинает делать допрос. Конечно, начинается по-хорошему, все знают метод белогвардейцев. Сначала скажут: садитесь, закурите и т. п. А потом, когда видят, что им ничего не отвечают, распоясываются и начинают бить. Многие такому избиению подвергались. Были в централе и расстрелы. Помню, как один товарищ артиллерист… был изрублен на мелкие кусочки и оставлен во дворе. Три, четыре дня при прогулке мы смотрели на это изрубленное тело - это страх на нас нагоняли.
Из Александровского централа нас большую группу эвакуировали в Н-Николаевск, где мы находились в лагере. Там нас заставили физическую работу... Потом нас эвакуировали на восток. На станции Балай мне удалось бежать. Через ночь я попал утром в Красную Армию, так как подошла 30-я стрелковая дивизия. Я поступил добровольцем в 264-й верхнеуральский полк. Участвовал в разгроме Колчака, добивал Колчака. Был на Врангелевском фронте. Сейчас я работаю в войсках ОГПУ.