April 4th, 2021

Неполная рукопись В. Г. Никольского о борьбе партизан за Советскую власть в Киренском уезде

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».

Такие же расстрелы были произведены и в самом г. Киренске, были расстреляны работники первой Советской власти у стен Киренской тюрьмы.
Никаких организаций ни партийных, ни профсоюзных, ни крестьянских не было. Если кто из партийцев или из бывших политических и остался в Киренске, то скрывался в подполье. Настроение было подавленное. Мобилизация крестьянства и городского населения тяжело отзывалась на хозяйствах, лишая их рабочей силы. Но особенно тяжела была для крестьян почтовая и обывательская гоньба.
[Читать далее]Дело в том, что Киренский уезд, расположенный по реке Лене, не имеет никаких иных путей сообщения, кроме р. Лены. Зимой от Иркутска через Верхоленск - Киренск до Якутска и дальше проезд возможен только на лошадях, а летом на пароходе. Все проезжающие по служебным или торговым делам на север или обратно в Иркутск пользуются почтовыми подводами за небольшую сравнительно плату. А так как проезжающих очень много: должностных лиц, служащих на Ленских золотых приисках, пароходских служащих, скупщиков пушнины, которые значительные партии пушнины отправляли почтовыми посылками, то почти все крестьянство участвует в содержании почтовых станций, выставляя значительное количество лошадей, экипажей и ямщиков. Никакого снабжения фуражом, сбруей и прочим необходимыми предметами крестьяне в то время не получали. Плата за гоньбу была невысокая и на этой почве между крестьянами и представителями власти нередко были недоразумения, иногда принимавшие довольно острую форму. Так, например, крестьяне с. Маркове в 1919 г. забастовали, требуя повышения платы и снабжения фуражом и перестали возить почту и всех проезжающих.
Прекращение почтовой гоньбы равносильно параличу всей жизни уезда. Об этом тотчас же было сообщено в Киренск. В с. Марково выехал управляющий уездом в сопровождении отряда милиции и категорически потребовал прекращения забастовки. Крестьяне отказались, указывая на то «что они совершенно разорены, что фуража они не получают, что они даже дегтя не имеют чтобы смазать сбрую». Управляющий уездом, желая сломить упорство крестьян, закричал на них, «что он кровью их смажет все сани и телеги, а возить их заставит». Забастовка была подавлена, но это выступление представителя уездной власти с быстротой молнии стало достоянием всего уезда. А также все возрастающее партизанское движение определило настроение крестьянства, еще доселе колебавшегося, и с этого момента крестьянство решительно повернулось лицом к партизанскому движению, которое перебросилось в Киренский уезд с низовьев Ангары. К осени 1919 г., приблизительно с конца сентября, партизаны под командой т. Зверева заняли Илимский край и продвинулись до Усть-Кута. Занятие Усть-Кута, по описанию одного из участников [и] большевистского делегата на первом Киренском уездном съезде Советов в январе 1920 г., произошло так: 20 сентября 1919 г. в с. Каймоново Киренского уезда прибыл небольшой отряд партизан в количестве 20 чел. под командой т. Слюсарева. Этот отряд был послан Зверевым в качестве разведки, с одной стороны и с другой - для вербовки и пополнения партизанских отрядов добровольцами.
Сам Зверев со своими главными силами находился на Камырском фронте, в низовьях Ангары. На сходе, собранном по этому поводу, крестьяне стали записываться добровольцами в партизанский отряд. Пополнив свой отряд, Слюсарев направился на Усть-Кут и 30 сентября 1919 г. после боя с белыми, Усть-Кут был занят. Белые бежали на пароходе вниз по р. Лене. Партизаны взяли в плен 25 чел. с оружием, которые также вступили в ряды партизан, захватили кой-какую добычу (мануфактуру, 100 быков и проч.) и возвратились из Усть-Кута опять в с. Каймоново, а всю добычу передали Звереву. Любопытно отметить отношение крестьянства к такого рода набегам партизан. Они вовсе не считали предосудительным добычу у спекулянтов и перекупщиков. Захваченная мануфактура была перешита каймоновскими крестьянским женщинами на обмундирование для партизан, которое было в весьма плачевном состоянии, а быки пошли на продовольствие, в общий котел. Крестьяне и особенно женщины очень охотно откликнулись на призыв Зверева, когда его отряд, численностью приблизительно до 300 чел., остался без хлеба. Каждая из крестьянок считала своим долгом «испечь хлебушко» и на долю большинства из них выпало печь хлеба до 2-х пудов в сутки.
Вторично Усть-Кут был взят партизанами 24 октября 1919 г. под командой Зверева после упорного сопротивления белых, значительно пополнивших свои силы. Борьба была неравная. Белые были хорошо вооружены, тепло одеты и обуты, хорошо продовольствовались. Партизаны, оборванные, голодные с сетками от мошкары на головах вместо шапок, делали чудеса храбрости, бросаясь в атаку с трещотками в руках /вместо пулеметов и ружей/ и выбивая противника их укрепленных позиций. Усть-Кутская победа внесла значительное расстройство в ряды белых...
Обстановка в Киренском уезде была такова: Киренск был отрезан от своего центра Иркутска, никаких, даже телеграфных сведений, вследствие повреждения телеграфных линий, о положении дел на западе и востоке не поступало, партизанское движение широкой волной разливалось по всему уезду; появлялись партизанские отряды на Тунгуске... Настроение крестьянства было не в пользу колчаковской власти, опираться на тонкую прослойку торговцев и скупщиков и прочее городское население, а также на верхушку крестьянства - явно было невозможно. Вспоминается 17 декабря 1919 г., ясный, морозный день, часов в 10 утра зашел ко мне на квартиру мировой судья Е. А. Тощаков… и сообщил, что управляющим уездом эсером Заровским созывается совещание из представителей всех учреждений, на котором будет обсуждаться вопрос «о передаче власти»... Положение было не из важных, поэтому и военные, и гражданские власти пришли к мысли: от дальнейшей борьбы отказаться, считая ее бесполезной и даже вредной...
Отряд белых под командой местного поручика Скретнева оказался в с. Подымахино между фронтом красных партизан и революционным г. Киренском. Белые никак не могли поверить, что в Киренске переворот уже свершился и власть находится в руках Совета. И только после категорического приказа исполкома по прямому проводу командующему фронтом белых поручику Скретневу немедленно прибыть в Киренск, белые, видя безысходность своего положения, отдельными партиями стали прибывать в Киренск и здесь разоружались и отправлялись по домам...
Иркутск был последним этапом колчаковщины и могилой вождя ее адмирала Колчака.
В последние дни перед своей гибелью, в конце декабря 1919 г. представители этой власти, потерявшие всякую веру в успех своего дела, ничего иного не могли придумать как рассылать телеграммы об увеличении жалования на 20% всем служащим, убеждая их быть верными и твердо стоять на страже интересов колчаковской власти и объясняя свое отступление от Омска «тактическими соображениями». Киренский исполком на означенную телеграмму ответил управляющему Иркутской губернией эсеру Яковлеву, что в Киренском уезде власть находится в руках Советов и что посылает отряды партизан. Это была последняя весть от вскоре павшего затем колчаковского правительства...
По приговору военно-революционного трибунала были расстреляны бывший начальник киренского гарнизона И. Н. Бобряков и прапорщик Первушин. Эти два лица слишком много зла причинили населению: один издавал приказы о расстрелах на местах, без суда и следствия - всякого заподозренного в большевистской агитации или в сочувствии к большевикам, а другой выполнял эти приказы.
По поводу присуждения этих двух к высшей мере наказания. Группа жителей в числе 150 человек, состоящая по преимуществу из торговцев, служащих и представителей церкви, подала автору этих воспоминаний, как председателю исполкома, заявление о прекращении смертных казней. В заявлении было указано, что смертная казнь всего менее способствует упрочнению новой власти. На этом заявлении исполком и военно-революционный трибунал 3 января 1920 г. [вынесли резолюцию]: «Граждане. Мы чутко прислушиваемся к голосу общественной совести и потому настоящее заявление не обходим молчанием, а отвечаем на него. Мы, представители Советской власти, заявляем, что всего менее опираемся при создании нового строя на ту общественную группу, которая подписала это заявление. Это заявление продиктовано не желанием оказать помощь новой власти при ее строительстве жизни на новых началах, а страхом за свою шкуру, как бы их не коснулась суровая рука демократии. Граждане, оставьте лицемерие. Научитесь говорить правду. Если военно-революционный трибунал вынес суровый приговор, то значит, что мера беззакония и зла, причинённого трудовому народу этими лицами, была переполнена. Вы, вероятно, забыли, что те люди, которым военно-революционный трибунал вынес свой приговор, сами погубили десятки людей. Граждане, возвысили ли вы свой голос в то время, когда здесь же в г. Киренске и уезде банды палача Красильникова расстреливали безо всякого суда и следствий людей, повинных только в том, что они крепко стояли «за право народное», «за долю свободную». Если вы, граждане, дадите нам такой документ, что тогда вы возвышали свой голос и громко кричали «долой смертную казнь и расстрелы», мы приклонимся перед вами и скажем вам: вы достойны имени граждан и ваше заявление о прекращении смертных казней немедленно нашло бы отклик у нас и казней не было бы. Но вы, граждане, потеряли этот документ, как и совесть свою. У нас есть другой документ, о том, как «вы цветами усыпали путь Красильникова, как вы устраивали ему роскошные обеды и на этих обедах трудовую кровь запивали вином». Об этом вы забыли? Так идите на тюремный двор, и вы увидите могилу убитых вами и вашими друзьям людей, идите в деревню Половинку - и там найдете на берегу Лены братскую могилу наших товарищей, вами убитых. Вы подали нам счет, мы принимаем его и оплатим».
Для характеристики этой обстановки, в которой приходилось работать и той среды, которая являлась источником всяких провокаций и ложных слухов, считаю не лишним привести еще один случай. На другой день после приведения приговора в исполнение над бывшим начальником гарнизона Бобряковым и прапорщиком Первушиным ко мне вечером явился командующий партизанским отрядом т. Поляков и сообщил, что среди партизан распространяется упорный слух, что будто бы над трупами Бобрякова и Первушина учинены издевательства - «выколоты глаза, изуродовано лицо и по телу нанесены штыковые раны». Эти слухи, по словам т. Полякова, вызвали брожение среди партизан, и он опасается, как бы на этой почве не произошло каких-либо эксцессов. Я уже раньше говорил, что расстрелянные по приговору военно-революционного трибунала белогвардейцы Бобряков и Первушин происходили из местных крестьян и имели большие и тесные связи с богатым крестьянством и мещанством. Это-то и объясняется, что среди партизан, которые в значительном большинстве были также местными жителями - этот слух вызвал брожение. Мною тотчас же было сделано распоряжение о вызове врача Н. В. Кельнер-Моргана и в моем присутствии, родственников Бобрякова [был] осмотрен труп... и установлено, что никакого глумления и издевательства над трупом не было: глаза не повреждены, лицо не изуродовано и ни одной штыковой раны на трупе не оказалось. По поводу этой провокации исполком также обратился к партизанам и населению г. Киренска, разъяснив всю провокационность этих слухов.
Немало хлопот причинил казенный винный склад, в котором хранилось до 50 000 ведер спирта и много водки. Этот склад был предметом особых вожделений, как со стороны партизан, так и обывателей, так как продажа водки была запрещена. Пришлось из особо надежных людей организовать охрану склада, а с партизанами было заключено «устное соглашение», что им будут выдавать на каждого пьющего по 1/2 бутылки водки, по спискам, заверенным начальником отрядов, и по спискам непьющих не оказалось.
…в нашем штабе, расположенном в д. Паново, я опрашивал пленных о численности еще идущих отрядов каппелевцев, их вооружении, о настроениях среди солдат. Из расспросов выяснилось, что настроение у солдат довольно таки не воинственное, никто не хотел больше воевать, надоело, всем хотелось разойтись по домам.
Посоветовавшись между собой, мы решили использовать это настроение солдат и послать к ним одного из пленных с воззванием. Тут же мною было написано обращение к солдатам отряда атамана Казакова, в котором от имени нашей Ленской красной армии мы предлагали им добровольно сложить оружие и возвратится по домам, к мирному труду. Для доставки обращения в отряд каппелевцев нами был выбран пленный Кобелев, который очень охотно согласился выполнить эту задачу. Как пленный Кобелев видел с нашей стороны самое гуманное отношение к себе и дал нам слово, что он проведет самую решительную агитацию за прекращение братоубийственной войны. Ночью 23 февраля Кобелев отправился в сопровождении возчика гр. Катышевцева в д. Максимовку, где после отступления расположились отряды Казакова и Галкина.
…вечером 25 февраля от отрядов атамана Казакова и генерала Галкина приехала делегация в составе 7 человек для ведения мирных переговоров.
Прежде всего, делегация вручила нам ответ на наше обращение о добровольной сдаче оружия следующего содержания: «В ответ на ваше предложение от имени нашего отряда и отряда генерала Галкина сообщаю, что целью вновь сформированных отрядов наших является отнюдь не борьба с советской властью, а достижение такой зоны, чтоб была возможность демобилизации вооруженных сил, с получением надежных гарантий безопасности и возвращения к мирному труду. Поэтому, веря вашему предложению и во избежание дельнейшего проливания братской крови и продолжения губительной войны, мы согласны и желаем вступить в переговоры с вами на следующих условиях:
1. Не сомневаясь в том, что со стороны вашего отряда нам уже даны эти желательные для нас гарантии безопасности, но, не будучи уверены, как посмотрит на завязавшиеся переговоры с нашими отрядами Центральная Иркутская власть, мы считаем необходимым, чтобы делегаты наши поэтому вошли в контакт с г. Иркутском по прямому проводу.
2. Желая сдать оружие в Иркутске, мы просим пропуск через Усть-Кут, не слагая оружия.
3. Мы полагаем, что с вашей стороны должны быть даны гарантии безопасности проходящим отрядам, их семьям, больным и раненым.
4. В обеспечение условий наших мы предлагаем дать вам заложников наших и назначить комиссаров с вашей стороны для контроля за исполнением условий.
5. Особые гарантии безопасности мы считаем нужно обеспечить начальникам отрядов как с вашей стороны, так и из Иркутска.
6. Равным образом считаем необходимым условием прекращения междоусобной войны, полную неприкосновенность делегатов наших и возвращение их обратно для дальнейшего ведения переговоров, если мы не придем к соглашению по этим пунктам.
В дополнение ко всему сообщаем, что начальники отрядов наших переданы военно-полевому суду властью Колчака за отделение от регулярной армии и отказ от борьбы с советской Россией, подтверждением чего могут служить приказы по 2 и Южной армиям, эти приказы, наверное, вами захвачены.
Прилагаем протокол деревенских и сельских старост о нашем прохождении по населенным пунктам.
24 февраля 1920 г. Подписал атаман Казаков».


Из воспоминаний Николая Марковича Юдина о революционных событиях в 1917 году в Бодайбинском районе

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».

Пишущий эти строки в революцию 1917 года находился на работах Ленских золотых промыслов.
Перед воспоминаниями о ходе революции в этом отдельном краю необходимо кратко остановиться на том положении рабочих этого предприятия... Хозяином золотых промыслов являлось акционерное общество (Лензолото) - это акулы крупного русского и иностранного капиталов.
Рабочих было на всех предприятиях около двадцати тысяч человек. Заработная плата была мизерная, так например - рабочим, чтобы заработать на выезд в жилое место (выражение приисковое) приходилось работать для этой цели десяток лет, жилищные условия были отвратительные, на одну кубическую сажень приходилось 2-3 человека.
[Читать далее]О жилищных условиях инженер Тульчинский писал в Петербург в 1912 году так: «Помещения для рабочих таковы, что рабочие после каторжного труда, ложась спать, вставая, отдирают примерзшие волосы головы от стены и что свою обувь, мокрую от работы находят совершенно замерзшей и принуждены оттаивать у печек». После событий 1912 года, когда за протест рабочих, чтобы не кормили гнильем и не примораживали волосы к стене, были расстреляны больше 500 человек рабочих, после этого был усилен штат стражи до того, что получилось целая армия держиморд, шпионаж был развит до максимума. Так что вести какую-нибудь работу среди рабочих было почти нельзя, но всё же небольшие группки ссыльных кое-какую работу вели, но весьма осторожно, в очень ограниченном кругу рабочих.
Администрация приисков проявляла максимум произвола, и рабочие вынуждены были подчиняться всему, что творилось на приисках - ибо своей классовой организации не было ни профсоюзной, ни партийной.
Длина рабочего дня была от 10 до 12 часов. После такого крайне непосильного труда рабочие, безусловно, не могли ни о чем думать, кроме как об отдыхе. В таком состоянии был рабочий класс на Ленских приисках к моменту Февральской революции 1917 года.
Весть о свержении самодержавия до этого края дошла значительно позже, чем оно произошло в Петербурге. К нам, группе рабочих в 300 человек работавших в 60 верстах вверх по реке Витиму, от Бодайбо - эта весть пришла таким путем - человек двадцать пять нас, на лошадях выехало на русло речки и намеревались по льду ехать вверх по реке, но услышали крик - «стой». Увидев, что кричит наше непосредственное начальство, мы остановились, тем более что оно возвращалось из города Бодайбо. Многие желали узнать новости. Начальство подъехало, поздоровалось, что-то подозрительно и недоверчиво посмотрело на нас, мы все сгруппировались и в недоумении смотрели на него, думая, - в чем дело? Потом начальство отправилось, вынули бумажку из кармана, и стало говорить: «Вот что, ребята - пришла из Петербурга телеграмма от Главного директора прииска Граумана, я вам её сейчас прочитаю». Стал читать: «Правительство вместе с царём свергнуто и арестовано, власть перешла к Государственной Думе. Оставайтесь все на местах, не ослабляя работы». Мы с минуту стояли молча, переглядываясь друг с другом, и смотрели на начальство, думая, так ли это.
Затем получился шум, движение, человека 3 пустились в пляс (что называется), лишь ичиги заговорили. На лицах у всех появилась радость, и ясно было видно, что люди получили весть о конце их векового страдания, и что цепи, которыми они были скованны, порвались навсегда. Потом я стал задавать вопросы - как и что в г. Бодайбо? Начальство нам сообщило, что в городе полиция отстранена, некоторые арестованы, рабочие ходят с красными флагами и сами управляют городом, после этого, кто-то крикнул: «Пойдемте обедать, довольно наработались!» Все как один сели на коней и поехали.
Дня через три нас человек двадцать поехали в город, хорошенько узнать, в чем дело. Приехали в город в нерабочий день, по городу рабочие ходили группами с красными флагами и плакатами, на которых были написаны революционные лозунги. Для охраны образована милиция. Местная буржуазия как будто превратилась в революционеров, т. к. она также нацепила красные бантики и разгуливала по городу. Остановились на квартире. Я поспешил пойти к знакомым товарищам узнать, как построена новая власть, в чьих руках она, и какие имеются партийные группировки и т.д. Выяснилось, что вместо всех атрибутов самодержавия создан комитет общественной безопасности, куда входили эс-эры всех мастей, эс-деки, кадеты и другие, вплоть до отъявленных черносотенцев. В этом винегрете преобладали эс-эры, а вместе с эс-деками составляли незначительно большинство. Гарнизон, состоящий человек из 300, находился под влиянием и частью эс-деков, верхи милиции были частью эс-эры, частью эс-деки, эс-де большевиков совершенно не было заметно. Профсоюзов не было организовано, советов тоже. Словом, был такой момент, когда эс-эры, меньшевики со всей местной буржуазной сворой праздновали и справляли свои именины, а рабочие, уничтожив самодержавные атрибуты, присматривались к окружающему и соображали, что делать дальше. Но уже было заметно во время заседания комитета общественной безопасности, что рабочие весьма недовольны тем, что их дело, их судьбу решает местная буржуазия в лице главного бухгалтера всех приисков монархиста Голубева и других, а не они сами. Но сделать ничего не могли, ибо эс-эро-меньшевики при малейшем возмущении рабочих старались их уговорить в том, что это так необходимо.
Вскоре мы - человек пять, решили повести агитацию среди рабочих об организации профсоюза, сначала в тесном кругу рабочих, а потом и в широкой массе. На одном из заседаний человек в двадцать - мы решили устроить митинг с агитационной целью за создание профсоюза, как классовой организации, которая будет защищать интересы рабочих. Было избрано на этом заседании организационное бюро из пяти лиц, которым и было поручено провести работу по организации профсоюза.
Через короткое время был устроен митинг, и тут же по окончании митинга началась запись в члены профсоюза, которая продолжалась три дня. Затем было устроено общее собрание членов союза, где и было избранно правление союза.
Правлению Союза пришлось также ввести своих представителей в Комитет общественной безопасности для противодействия буржуазии.
Вскоре союзом был поднят вопрос о создании совета рабочих и красноармейских депутатов, который в непродолжительном времени был избран опять-таки в надежде, что этот пролетарский орган будет являться органом, который не даст возможности местной буржуазии проводить в жизнь свои намерения. Но, увы, не тут-то было, ибо и в этом пролетарском органе первую скрипку стали играть эс-эры и меньшевики, и рабочие, которые вошли в совет, по неопытности попали под влияние этих группировок. Красивые лозунги - «В борьбе обретёшь ты право свое», «Земля и воля» - сбили рабочих с их классового пути и они, не зная программы и идеологии эс-эров, в большинстве своем записались в партию эс-эров. Таким образом, создалось положение, при котором эс-эро-меньшевики и буржуазия стали обретать в борьбе с рабочими право для буржуазии.
Одним из моментов приобретения такого права для буржуазии был такого рода случай. Приготовились праздновать пролетарский праздник Первое мая. На одном совместном заседании эс-эров и меньшевиков обсуждался порядок проведения, на котором пришлось присутствовать и мне. По окончании обсуждения вопроса о порядке празднования Первого мая, один из эс-эров делает заявление, что штабс-капитан Санжаренко желает участвовать в манифестации Первого мая вместе с гарнизоном и просит гарантии, чтобы с ним рабочие и солдаты ничего не сделали. И тут же со своей стороны предлагает дать такую гарантию. Я, услыхав имя штабс-капитана Санжаренко, спросил: «Не тот ли это Санжаренко, который в 1912 году при Ленских событиях являлся непосредственным убийцей 500 человек, не тот ли Санжаренко, который командовал “Пли”». Мне ответили, что тот самый.
Я просил слово. Мне в порядке очереди дали, но перед тем, как мне говорить, высказался ряд ораторов, которые, к моему великому удивлению, говорили за то, чтобы он участвовал в манифестации и дать гарантии в его личной безопасности. Только некоторые не советовали допускать его на манифестацию, боясь возмущения рабочих, которые над ним произведут самосуд. После этого высказал я свои соображения о недопустимости, чтобы палач, который вчера убил 500 человек местных рабочих, учувствовал вместе с рабочими в пролетарском празднике и предлагал - вместо того, чтобы он с нами праздновал Первое мая, немедленно арестовать [его] и как палача народа - держать в тюрьме.
Но при голосовании большинством эс-эровских голосов, было принято: допустить Санжаренко к манифестации и дать гарантии. Тогда я заявил протест и сказал, что буду вынужден во время демонстрации указать и рассказать рабочим, кто такой этот офицер, т. к. большинство не знало его. Мне заявили, что если я позволю себе это сделать, то буду немедленно арестован. И вот была устроена эс-эрами на великом пролетарском празднике действительно возмутительная картина.
Во время манифестации Санжаренко шагал вместе с командиром гарнизона капитаном Лепиным под флагами и музыку, которая исполняла революционные песни.
Когда один из ораторов говорил о погибших в борьбе с самодержавием и предлагал почтить память снятием головных уборов, в это время музыка заиграла похоронный марш - палач Санжаренко держал руки под козырек, стоя в центре, окружённый со всех сторон верхами эс-эров.
О таком поступке эс-эров и меньшевиков рабочие узнали и страшно были возмущены. После этого явилась возможность, до некоторой степени, вести агитацию среди рабочих, эс-эров по недоразумению, а также широкой массе рабочих, против тактики эс-эров и меньшевиков и агитировать за необходимость поддержки партии большевиков. Но надо отметить, что весьма скудные сведения из центра о работе и линии поведения большевиков, тормозили дело с организацией партийной ячейки, а также не давали возможности широко развернуть дело с агитацией.
Вся большевистская литература, которая приходила в Бодайбо, заключалась вначале в одном «Астраханском рабочем», и этот приходил очень поздно и редко. Эс-эро-меньшевики самым отвратительным образом на митингах и собраниях, с пеной у рта, старались доказать, что Ленин и Троцкий - германские шпионы, которые привезены в запломбированном вагоне и т. д., самыми низкими приемами старались очернить большевиков. Эс-эро-меньшевистская литература была в изобилии, местная газета издавалась ими, и никакие статьи, возражающие эс-эро-меньшевикам, не помещались.
Всё, о чем говорилось выше, происходило в г. Бодайбо. В районе приисков происходило то же самое. Рабочие, не доверяя Комитету общественной безопасности, почти одновременно с городом организовали профсоюз и совет рабочих депутатов (приисковый). Таким образом, вначале было два профсоюза и два совета.
Впоследствии профсоюзы - приисковый и городской - слились и образовали один профсоюз Горнорабочих. А советы, приисковый и городской, существовали раздельно, вплоть до приезда палачей - эс-эра Растомошвили и черносотенца Красильникова.
Так продолжалось до Июльского восстания в Петрограде. Из Иркутска было получено предписание эс-эро-меньшевиков, в котором говорилось, чтобы Бодайбинские эс-эро-меньшевики разъяснили рабочим вероломство большевиков и призвали к поддержке временного правительства.
Срочно было созвано заседание Совета, на которое были приглашены представители гарнизона - капитан Лепин, фельдфебель с четырьмя «Георгиями» и два интеллигентных солдата. На этом заседании очень много было вылито грязи на большевиков, выступали эс-эры, меньшевики и капитан Лепин с фельдфебелем проклинали большевиков. Получив в конце заседания слово, я пытался доказать ошибочность их взгляда на восстание и в конце предложил присоединиться к восстанию, и в Бодайбо всю власть взять Совету рабочих и солдатских депутатов. Меня прервали и не дали больше говорить. При голосовании за поддержку правительства голосовало большинство, один против и два воздержались.
На этом заседании Совета было решено созвать митинг рабочих и граждан Бодайбо, на котором решено было разъяснить о вероломстве большевиков в Петрограде.
Я, как член Совета, заявил, чтобы мне Советом было гарантировано слово на этом митинге. Мне в этом в самой грубой форме было отказано, правда, небольшим большинством, и тут же предупредили, если я выступлю, то буду немедленно арестован. Но все же после этих угроз у меня было намерение выступить с целью хотя бы в кратких чертах познакомить собравшихся на митинге рабочих (на митинге их было много) о восстании. Несколько раз я просил всуе слово, мне отвечали - в порядке записи имеется таковое, но, как впоследствии узнал, мое слово переносили умышленно последним, а давали говорить эс-эрам и меньшевикам. И когда осталось три оратора, в том числе и я, то было предложено закрыть митинг, что и было сделано. Таким образом, я был лишён возможности в этот, теперь исторический, день опровергнуть всю гнусную клевету на великих пролетарских вождей тт. Ленина и Троцкого, которую на этом митинге эс-эры и меньшевики проводили.
А клеветали эс-эры и меньшевики на этом митинге так, что я не верил своим глазам, когда вижу хорошо знакомого эс-эра или меньшевика на трибуне. Да и матёрых эс-эро-меньшевиков, которые имели десятилетний стаж, и вдруг они во всеуслышание перед рабочими и буржуазией кричат, что Ленин и Троцкий шпионы германские, подкупленные кайзером. Я говорю, что не верил своим глазам и думал, что это не эс-эры и меньшевики говорят, а отъявленные черносотенцы и провокаторы. То же самое произошло в приисковом Совете.
Но это, я бы назвал, хулиганское выступление эс-эро-меньшевиков дало толчок мысли как рабочим, так и политическим деятелям. Рабочие задумались, почему эс-эро-меньшевики так ни с того, ни с сего обливают грязными помоями большевиков, в особенности таких людей, как т. т. Ленина и Троцкого.
И пролетарское чутье им подсказало, что тут дело у эс-эро-меньшевиков нечисто. Вскоре после этого такие товарищи как тт. Мальцев, Щербинин, Аладьин и другие постепенно стали вставать в оппозицию и, через весьма короткое время, нам с Мальцевым удалось провести первое организационное собрание по организации Бодайбинского комитета партии большевиков. …борьба была очень трудная, власть находилась у эс-эро-меньшевиков и буржуазии, вырвать её было нелегко, а нас было очень мало.
Но вот Октябрьская революция. В Петрограде власть с оружием в руках взята пролетариатом.
Из Иркутска такая же телеграмма, как и в июле, говорила о вероломстве большевиков и призывала к поддержке временного правительства, которое мозолистой рукой пролетариата уже было низвергнуто.
У нас в Бодайбо опять было устроено заседание Совета, на котором эс-эро-меньшевики пели все те же отвратительные песни, как и раньше. Но на этом заседании я был уже не один. При голосовании за поддержку временного правительства голосовало 2/3 Совета. Конечно, это большинство дали эс-эро-меньшевики из интеллигентской среды. То же самое произошло и в приисковом Совете. После заседания Советов, как и в городе, так и на приисках, происходят митинги, на которых наша небольшая партийная группа выступала и раскрывала всю ложь эс-эро-меньшевиков. И указывала рабочим на то, что весьма вредно идти за такими группировками как эс-эры и меньшевики, которые своей тактикой явно подготавливали господство буржуазии и рабство пролетариату. Вскоре после этого к нашей партийной ячейке примкнул ещё ряд товарищей, как то: тт. Алымов (расстрелянный Красильниковым), Захаров, Поручиков (сброшен в Байкал в числе 32 Сычевым), Зверев, Долгушев и другие. Но всё же после этого мы были значительно слабее эс-эро-меньшевиков, которые в тесной компании с местной буржуазией напрягали все усилия к тому, чтобы удержать власть в своих руках, применяя при этом самые гнусные приемы.
Для успешной борьбы с эс-эро-меньшевиками мы на одном партийном Заседании решили провести усиленную агитацию среди местного гарнизона, которая впоследствии дала положительные результаты. Наша борьба в Бодайбинском районе, главным образом, усугублялась тем, что в Иркутске после Октября, властвовали эс-эры и меньшевики, которые грозили, что в случае перехода в Бодайбо власти к Советам будет прекращен подвоз всяких продуктов, то есть грозили уморить голодом нас. (Прием, достойный озверевшей буржуазии).
…в работе по поднятию производительности и налаживании хозяйства вообще мы дожили до мая месяца 1918 г...
Но вот нами были получены сведения, что в Якутске свирепствует белогвардейщина, которая арестовала наших товарищей и в тюрьме над ними издевается...
В период этого времени, т. е. борьбы с якутскими белогвардейцами в Западной Сибири начали свирепствовать чехи, которые занимали город за городом и восстанавливали власть эс-эров, меньшевиков и буржуазии. Узнав об этом, Киренские эс-эро-меньшевики и буржуазия немедленно восстали, благо, что военный комиссар оказался эс-эром... Таким образом, в момент восстания гарнизон оказался на стороне белых. Арестовав наших товарищей, они немедленно организовали отряд из ранее приехавших туда офицеров и юнкеров и повели наступление от Киренска вниз по течению Лены. Так как сопротивления не было, то они быстро заняли деревни по берегу Лены и подходили уже к Витиму...
К этому времени чехи заняли Иркутск, и нам в Бодайбо очень строгая была прислана телеграмма, в которой говорилось, чтобы мы немедленно передали власть Комитету общественной безопасности, в противном случае нам грозили расстрелом. Потом тут же вторая телеграмма: «Комиссаров всех арестуйте и посадите в тюрьму, организуйте местную власть». Получив такую телеграмму, мы, члены Исполкома, собрались, обсудили положение и решили вести борьбу до конца, т. е. до тех пор, пока у нас будет, чем сопротивляться, и если все военные припасы выйдут, уйти всем в тайгу. После этого весьма грубо ответили в Иркутск телеграммой, в которой примерно говорили, что власть возьмете тогда, когда нас не будет живыми.
…из Иркутска на нас, непокорных бодайбинских большевиков, выслан был самый кровожадный, отъявленный черносотенец полковник Красильников. Спрятавшиеся в г. Киренске от нашего отряда местные белые банды знали о выезде Красильникова с отрядом и тщательно, конечно, от нас скрывали это.
…белые на пароходе первым отрядом под командой эс-эра Растомошвили подошли к городу и открыли пулеметную стрельбу по пароходу, стоявшему на левом берегу Витима. Но пароход выбросил белый флаг и стрельба прекратилась. Белые, дойдя до этого парохода и узнав, что этот пароход мелководный, пересели на него и пошли дальше.
Поднявшись верст шесть по Витиму, из-за наступления ночи, наш отряд вынужден был пристать к берегу. Тем временем, белые молча подходили к нашим пароходам, на которых находился наш отряд.
Здесь необходимо отметить, что пароход, на который пересели белые и на котором теперь они подходят к нашему отряду, являлся пароходом, отставшим от нашего отряда с небольшим количеством красногвардейцев, и поэтому наш отряд ожидал его. Но на нем, как выше указано, был отряд белых под командой эс-эра Растомошвили и состоял под видом красных и готовил убийство нескольких десятков рабочих с приисков. При приближении белых наши, предполагая, что это свои, несколько раз спрашивали: «Это вы?», белые отвечали «Мы, чего орете, говорите лучше, где пристать?». А сами в это время закладывали пулеметные ленты, готовились к убийству...
Звери эс-эры подошли к нашему пароходу на расстояние 25 сажен и открыли пулеметный огонь в стоящих на борту парохода красногвардейцев. Раздался пронзительный крик умирающих, много красногвардейцев бросилось в воду с парохода, а часть искала спасения на пароходе, а стрельба продолжалась. Белые быстро подошли к пароходу, перебрались на него и стали вязать оставшихся живых. В этот момент было убито до 30 человек, и много раненных. После этого дикого убийства наших товарищей я пробыл на свободе несколько часов. Я был арестован в час ночи и под усиленным конвоем был препровождён в здание городской думы, где велась первая запись арестованных, и где местные эс-эры и буржуазия определяли, насколько важный большевик попался им в руки.
Буржуазия меня встретила криками: «Вот это один из продовольственных комиссаров, который отбирал у нас товаропродукты, бей его по морде». Подводят меня к столу, слышу вопрос сидящего за столом: «Как ваша фамилия?» Я намеревался ответить, но увидел, что сидящий за столом не кто иной, как гр. Шарендо, который 10 часов тому назад ехал со мной вместе со съезда Советов. Тогда я сказал, что фамилия моя вам известна. Он смутился и больше не спрашивал. Через пять минут меня повели на пароход, для представления перед грозными очами эс-эра Растомошвили. Привели в каюту, где сидел Растомошвили. Доложили, что пойман кассир. В это время я увидел сидевшего рядом с Растомашвили местного эс-эра Дудоладова, который что-то шептал ему на ухо. Через минуты две меня повели в каюту, где сидели уже т. т. Поручиков и Бурштейн. Тут я от них узнал, что расстрелять белогвардейцы решили всех комиссаров. Об этом им сказали часовые.
Затем привели еще многих товарищей к нам со словами: «Это тоже в расход». Таким образом, мы всю ночь ждали расстрела, но утром нас повезли в тюрьму, где многих товарищей раздели и обобрали. В тюрьме, в ожидании расстрела, мы просидели 11 дней, получая ежедневно сведения, что Красильников решил расстрелять 10 человек, потом 12 человек, потом 8. И, наконец, на 12-й день получили сведения, что решено в Бодайбо не расстреливать, а вести в Иркутск. И действительно, в этот день нас посадили на пассажирскую барку и повезли в Иркутск.
Путь следования от Бодайбо до Иркутска был для нас настоящей пыткой...
Называя наш путь пыткой, я имею в виду следующее: весь отряд за малым исключением всю дорогу был пьян, в особенности атаман Красильников. Без всяких поводов с нашей стороны к нам придирались, старались вызвать какие-нибудь поступки, чтобы потом расстрелять.
Таким образом мы доехали до Усть-Кута, где нас из пассажирской барки пересадили в товарную открытую баржу. Вечером еще было светло, к нашей барже подъехал отряд человек 50 юнкеров с офицером с Лихаревским во главе и вызвал одного из наших товарищей (мадьяра), фамилию не помню. Наблюдая за тем, что будут делать с товарищем, мы увидели, что среди отряда стоит еще один наш товарищ (мадьяр тоже), только после этого мы стали догадываться, что товарища хотят расстрелять. Через пять минут Лихаревский отдал распоряжение, чтобы нас покрыли брезентом, и тем самым лишили возможности наблюдать за дальнейшим, и тут же подошел один из юнкеров и потребовал, чтобы ему подали вещи товарища, выведенного из нашей баржи. Товарищ Захаров подал вещи и спросил, куда переводят нашего товарища. Юнкер ответил, что мы сейчас сами узнаем о месте назначения наших товарищей по залпам, которые сейчас последуют.
О каком-либо сопротивлении было думать бесполезно. Малейший протест мог быть предлогом расстрела для всех, но и без этого мы предполагали, что за этим товарищем тут же расстреляют некоторых из нас. Палачи отвели этих двух товарищей сажень на тридцать от нашей баржи и произвели в них два залпа и тут же добили выстрелом из револьвера. После расстрелов мы ожидали в самом напряженном состоянии, когда придут за кем-нибудь из нас, но этого не случилось.
Но самое тяжелое состояние у нас появилось тогда, когда мы услышали ссору, которая чуть не перешла в драку, среди юнкеров, при дележе вещей расстрелянных товарищей.
Ссора происходила тут же на барже, где сидели мы, в помещении караула, и эта ссора произошла, главным образом, из-за новых ботинок, снятых с одного расстрелянного товарища.
На второй день нас повезли дальше и через несколько дней мы прибыли в Жигалово.
Из Жигалово в ночь нас погнали пешком до Верхоленска. По дороге отставших от усталости били нагайками и прикладами. От Верхоленска нас уже посадили на крестьянские подводы и повезли до Иркутска. В Иркутске посадили в тюрьму. А так как в тюрьме свирепствовал тиф, то нас вначале посадили в карантинный барак во дворе тюрьмы, где дня через два заболело нас человек 15. После размещения по камерам потянулась тюремная жизнь со всеми ее прелестями.
В это время почти ежедневно выводили из тюрьмы наших товарищей и расстреливали, а отъявленный белогвардеец генерал Яковлев время от времени появлялся в стенах тюрьмы и спрашивал, нет ли каких претензий. Мы на все эти вопросы отвечали гробовым молчанием и презрительными взглядами. И в свою очередь зорко следили за героической борьбой наших товарищей в России и за действием красных партизан, и были вполне уверены, что нам удастся еще принять участие в борьбе с нашим врагом, и мы не ошиблись...