April 5th, 2021

Под белогвардейским сапогом

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».

Воспоминания И. Ф. Дощака

В Бакчете белые арестовали попа Вашкорина, активного участника подпольной организации по подготовке восстания. Повезли они его в Тасеево для расправы, расстреляв жену и двух детей. Держали арестованного в Плотбиной, а когда мы их из-под Тасеевой погнали и зашли во фланг, караульный прозевал арестованного, Вашкорин спрятался в сарае. Вскоре подошли наши, а белые сбежали. Вашкорин был отбит.
Недели через две Красильников повел второе наступление в Тасеево...
Мы всегда знали, какие силы идут против нас - сообщало население.
[Читать далее]...
Приблизительно, в первых числах марта, стояли белые в Тополе. Потребовали, чтобы им из Борков прислали печеного хлеба. Это у них как правило было. Крестьяне должны были повиноваться, но каждый раз сообщали нам, а наши партизаны нападали на обоз и забирали себе все, что везли. Послали человек 200 пехоты и 30 улан, телохранителей Красильникова, в Борки...
Один постовой сейчас же побежал сообщать остальным, те без шапок выскочили и срезали всех конных. Только кони проскакали в деревню, 4-х коней тоже убили. Пехота шла к болоту с криками. Наши не решались принять сражение, сели на коней и уехали. Сообщили обо всем Ефрему Рудакову в Канарае, он со своим отрядом пошел на Борки. Человек 50 в отряде было. Оказалось, что в Борках и драться-то не с кем: пехота белых перетрусила, войти в Борки не решились и вернулась обратно к Красильникову. Он, говорят, из себя выходил, ругал пехоту и жалел своих улан.
- Лучше бы вас всех 200 убили, чем их 30.
...
Под натиском белых Тасеевские партизаны отступали без боя до Тасеева. Отступали вместе с партизанами и большинство их семей, карательные отряды жгли села, вешали жен партизан, пихая в одну петлю с матерями и грудных детей. Заставляли советы сел собирать девушек и жен партизан, принуждали их для себя стряпать и насиловали.
...
Белые мельницу на Кайтыме заняли и часть партизанских семей захватили и уничтожили.

Автобиография и воспоминание И. Е. Горемыкина, участника партизанской борьбы в 1918-1919 годах

Родился в семье крестьянина д. Конторки той же волости Восточно-Сибирского края в 1902 году. До Германской войны работал в семье родителей, после Германской войны пошел по чужим людям.
В 1919 году вступил в партизанский отряд… был схвачен чехами в плен, а также и тов. Москвитин. По приезде в Тайшет нас заключили под стражу в вагоны на станции Тайшет и через каждые 3 часа выводили на допросы к коменданту. При опросе били плетьми и кулаками по лицу за то, что я не сознавался, где находятся партизанские отряды. 23\VII привели меня и Степаненко Леонида, Колбасова Константина и Парчукова Александра, и я ошибся назвать коменданта «Господин», а назвал «Товарищ», за что получил 25 плетей, а Степаненко били прикладом, даже свалили на пол и забили под стол, а тов. Парчукова секли шомполами, после чего посадили в подвал на лед и сняли с нас верхнюю одежду, где мы и просидели до 8 часов вечера. После этого опять выводили на допросы по 1 человеку и сразу отводили в вагон, где сидели наши товарищи. 25\VII объявили, что из вас 9 человек будет повешено, а 12 расстреляно, но благодаря Конторскому обществу, которое дало общественный приговор о том, что мы были мобилизованы, 27 июля нас отступили под надзором местной милиции с таким расчетом, чтобы являлись через сутки к коменданту разъезда Венгерка, а Парчукова Александра забили шомполами, который скончался через 5 дней в д. Енисейск.

Воспоминания И. Е. Горемыкина

…в мае и июне 1918 года… по всей Сибири прокатился чехо-белогвардейский мятеж. Советская власть в этом обширном крае пала, буржуазия праздновала свою победу и меньшевики - эсеры и чехословаки, поддерживаемые иностранной буржуазией, все объединились, сперва на борьбу против большевиков, затем на устройство демократической власти. Что мы, однако, видим?
Офицеры Колчаковского типа разогнали Учредительное собрание в Сибири и установили власть офицеров, капиталистов и помещиков. Буржуазный террор свирепствует, тысяча революционных рабочих и крестьян падают под ударом белогвардейского штыка, пули, нагайки, в пытках и застенках умирают, буржуазные тюрьмы до отказу переполняются большевиками - революционерами, рабочими и красногвардейцами. Карательные отряды огнем и мечом изгоняют крамолу из рабочих поселков и деревень. Насколько я помню, в августе 1918 года был схвачен белобандитами в селе Конторке за участие в подпольной организации большевиков крестьянин-середняк Попов Тимофей, который замучен зверски в Канской тюрьме, а так же был схвачен виднейший руководитель подпольной организации начальник Конторского почтового отделения Ведерников Константин...
Бывший кулак Конторки Амельченко (имя забыл), Дубнин Захар Захарович, Лебедев Илья Максимович из дер. Коноваловой последние рыскали с карательными отрядами помогая вылавливать большевиков и подозреваемых в большевизме, которые не гнушались напиться крестьянской крови.
Наученные таким горьким опытом испытывая на своей собственной шее всю прелесть черной реакции временного господства Колчака и чехословаков, трудящиеся нашего края сказали себе: «умереть с оружием в руках или вернуть власть Советов», и вот, Советский пролетариат, трудящиеся, крестьянство восстали против своих угнетателей - палачей, интервентов. Так у нас началась в бывшей Конторской, Шиткинской и Тайшетской волостях партизанское движение, организаторами партизанского восстания первые были в Конторке Козлов Игнатий, Козлов Иван, Насонов Ермил, Неизвестных Гаврил и Иннокентий, Макаров Афанасий, Ильин Гаврил, Рудченко Прокопий, Черненко Федор, Парчуков Александр, Власов Лазарь - 65 лет старик, Власов Евдоким, тов. Власовы были изрублены в селе Н-Заимка чехами, а Коршунову Архипу удалось уйти, Парчуков Александр запорот шомполами и плетями в селе Тайшете в июле 1919 года.
Вот эта группа подпольщиков были организаторами партизанского восстания в селе Конторке, за которым пошло все крестьянство и рабочие на свержение Колчаковской реакции, и организовался отряд в количестве 25 чел. и начались боевые действия.
Через несколько дней прибыл тов. Бич Иван Андреевич со своим отрядом с Шиткинской заимки, где было решено фронт держать в селе Бирюсе и Конторке, крестьянство на это охотно откликнулись и стали помогать живой силой и оружием, а также продовольствием.

Воспоминания Ивана Нефедовича Данилова

…красногвардейцы провозгласили республику, провели съезд... Председателем был у них Анатолий Буда, за его подписью расклеивались воззвания. В июле чехословацкий отряд прибыл в Тасеево... Многих из тасеевцев арестовывали, бежавшие спасались на заимках. Из арестованных (человек 20 их было) расстреляли Анатолия Буду.
В Ильин день (20 июля ст. ст.) арестовали нас 8 человек... Быстрова выручило случайное, но очень характерное обстоятельство: еще до демобилизации, находясь в армии, вступил он в эсеровскую партию. Потом с партией-то он порвал всякие связи, а билет сохранился. Так вот за этот-то билет его и освободили.
У нас никаких данных для засвидетельствования своей благонадежности в глазах нового правительства не было, и мы остались сидеть. Сидели мы вместе с Анатолием Будой и Ендауровым. Оба они были потом отправлены в Иркутск. Анатолия расстреляли, Ендаурова взял на поруки его дядя, начальник тюрьмы...
Белогвардейская власть показала себя с самой нежелательной стороны по отношению к крестьянству: налагались все новые налоги и мобилизация лошадей…
На третий день рождества (27 декабря ст. ст.) пожаловал к нам первый карательный отряд. Было в этом отряде под командой капитана Зборовского около сотни солдат, были и пулеметы. Знаком был нам этот капитан, - был он сыном политссыльного Эгмунда Осиповича Зборовского, отбывавшего ссылку в д. Комарово. Оказался среди отряда и наш денисовский один - Михаил Николаевич Владимиров, носивший фамилию своего отчима Астафьева. Ребенком спасли его из огня во время пожара, на котором сгорела его бабка и отец. Мы этот пожар и тушили. А теперь этот нами спасенный волчонок явился нас расстреливать. Он уже офицером успел стать и шел защищать свои погоны.
Отряд явился вечером, мы убежали в тайгу. Осип Иванович не успел, и его Мишка схватил и расстрелял. Нещадно избили шомполами Василия Михайловича Данилова, Петра Быстрова, Федора Макарова, Константину Ивановичу Владимирову попали плети.
...
Белые с весны усилили террор, начали жечь деревни...
Когда я пробрался в деревню после ухода белых, я нашел свою мать убитой. Ее арестовали вместе с моим отцом и усадили на подводу, чтобы везти в Рождественское. В это время Нижегородов начал обстреливать Денисовку и случайная пуля ранила мою мать. Она упала с подводы, но была еще жива. Отступавшие белые ее прикончили выстрелом в упор. Кто-то из них, не доверяя выстрелу, приколол уже мертвую штыком. Отца увезли и расстреляли.
...
В Канске мы вместе с тов. Шафранским арестовали офицеров: Лапшина Александра Николаевича, моего родственника (умер в тюрьме) и Сосновского, третий был Цаплин Гордей, играл у белых роль палача, вешал в Рождественском. Арестовали Гинзбургов, отца и двух сыновей. Этих трех расстреляли, т. к. они выдавали наших.

Воспоминания Михаила Захаровича Лупянникова

Засели белые в Рождественском, стали силы стягивать, по деревням арестовывать крестьян. Арестовали у нас Лупянниковых Василия и Ивана. Просидели они сутки, их выпустили. Был с ними один барковский крестьянин, у того были родственники в Рождественском. Зашли все туда и пьют чай. Пришел туда Гинзбург, торговец, увидел, что освобождены все и сейчас же к офицеру, который тут на квартире жил. Наши собрались - и домой. Только приехать успели, за нами семь человек белых. Арестовали их снова, прихватили Макаровых, самого старика, сыновей двух - Ивана, 27 лет и Федора, 22-х, и детей Гравельсона - 20-летнего Василия, 17-летнего Володю и 16-летнего Юлиуса. Взяли подводы уже к вечерку, вывезли и расстреляли. Потом возчик рассказал, что вывезли за деревню и говорят:
- Слазьте и бегите!
Когда те побежали, их прикончили. Рассказали возчики только на второй день, когда вернулись обратно. Пошли, посмотрели.
Мой брат Иван на пятом месте умер - не сразу успокоился. Федор, как и Макаров, был долго жив, много места выползал. Старик Макаров сажен сто бежал под выстрелами. Издевательски убивали белые.
Все были арестованы по доносу Гинзбурга.
Знали крестьяне о многих таких выходках белых, а поэтому везли в Тасееву все, что могли:
- Только держись!
После первого Тасеевского боя организовался Асанский фронт. Организатором там был Исаак Строганов. Он был связан с Тасеевым, часто там бывал.
Стоял отряд Нижегородова в Колоне и соседних деревнях, когда привез весть Кудимов, что идет 1800 человек белых. Передал Кудимову эту весть бывший ссыльнополитический Ковальский из Денисовки. Этот отряд, проходя деревнями, мало кого в них заставал - все бежали в Тасееву. Оставались на месте дряхлые старики да сочувствующие белым...
Весной из Денисовки поразъехались кто куда, но больше уезжали в Тасееву. Опустела Денисовка, почти никого не осталось. Явились белые в Денисовку за продуктами... Уходя, белые зажгли Денисовку. Зажигал Филипп Леонтьевич Александров, бывший торгаш из Рождественского. Первым поджег дом своих родственников.
- За то жгу, что они поехали за красножопыми.
Поднялся ветер, сгорела деревня. Остатки Денисовки белые подожгли после, в девятую пятницу.

Воспоминания Василия Михайловича Данилова

В армии я не служил и во время партизанщины в боях участвовать не мог, здоровье не позволяло. У меня и тогда уже грыжа была. Не стар я еще был, родился я в 1882 году, но здоровье у меня слабое. В 1917 году был я членом первого Совета. В подпольной организации работал с самого первого дня, среди молодежи работу вел. Нас здесь хорошо знали все, что мы за большевиков идем, большевиками звали.
Приехал к нам первый карательный отряд на третий день рождества (27 декабря), я пошел сказать об этом Егору Васильевичу Данилову. Вернулся, а у нас кавалеристов полно, женщин из дома повыгоняли. Вхожу я, меня спрашивают:
- Кто хозяин?
- Я.
- Тебя-то и надо.
Дали плюхи две, сбросили с крыльца. Повели в сельскую избу. Привели тут же Осипа Ивановича Быстрова. Стали допрашивать.
Осип Клыпин считался у белых своим, они ему доверяли, хотя он нам передал вести. Известно было, что сначала он был против нашей организации, а что потом он к нам присоединился - того не знали. Он при опросе сказал, что я ни в чем не замешан.
Осипа Быстрова повели на расстрел, а меня стали «учить». Повели по деревне старосту искать, из избы в избу, и в каждой избе били.
На беду нашли у нас в доме письма брату Семену. Особенно одно, в котором ребята сообщали о покупке двух наганов, а мне посылали поклон. Больше обо мне ничего и не было, а все-таки повели меня в штаб и там снова били. В ночь арестовали Шадрина, Гравельсонов и Петра Быстрова. На рассвете взялись за меня.
- Раздевайся, ложись!
Били плетями. А один на шею то наступит, то опять отпустит. Петр Быстров, глядя как меня истязали, искал стекло, чтобы самому зарезаться. Потом допрашивать. Но я давал показания очень осторожно. Потом один сухорукий ударил меня так, что я отлетел в избу и перевернул железную печку и вышиб среднюю трубу. Заставили меня горячую поправлять. Поправил. Один товарищ помог, хоть ему и запрещали это. Отпустили. Прихожу домой, а кони голодные стоят. Услыхали меня - заревели. Тут меня слезы пробили. Пришли белые, велят запрягать. Запряг я им кошеву беговую. Ехать им надо вдвоем, а кошева на одного.
Пришла домой моя жена Марьяна, у соседей пряталась. Уехали белые. Точно вымерла деревня в этот день…


Воспоминания и рассказы о борьбе партизан и зверствах белобандитов

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».  

Бакчет не отмечен в истории партизанского движения ни одним сражением. Но зато белые здесь оставили такую память своим террором, что годы и годы не изгладят ее.
Здесь мне рассказывают подробности казни Ивана Машукова. Здесь вдова бывшего ссыльного, позже подпольного работника по подготовке восстания, Астахова, рассказывает мне, как мучали ее допросами о муже, уже убитым белыми. Здесь...
Много жутких былей рассказали мне бакчетцы, много имен назвали. Имен убитых, замученных, расстрелянных и повещенных белыми.
[Читать далее]Останавливаюсь я на квартире у Дмитрия Васильевича Машукова, председатель сельсовета, и он помогает мне достать и вызвать кой-кого из партизан. Вчера утречком, до выезда в поле организуем съемку, а вечером надо побывать на общем собрании колхоза. До начала собрания еще есть время побеседовать с теми, кто на полях сегодня.
Первым приходит старик Борисов, хозяин рекомендует мне его, как боевого партизана и старик рассказывает охотно и весело даже свою длинную пеструю жизнь.
Рассказывает и сам хозяин. Он не был в отрядах, у него партизанили два брата. Зато оставаясь здесь, он видел разгул белого террора, видел избитых, изрубленных, повешенных. Он сам снимал с петли своего брата Ивана.
Напротив дома Машуковых стоял дом, в котором жил Вишкорин, партизанский поп, поп-красногвардеец и член партии большевиков. Разгневанный поведением мятежного попа, архиерей запретил Вишкорину служить, требуя, чтобы тот вышел из Красной гвардии и партии. Вишкорин отказался. Не обратил внимание на запрет, перестал служить, но не перестал вести работу по агитации среди населения. А в попах была нужда, не хватало «кадров» в производстве религиозного тумана. И мудрый расчет заставил епархиальное начальство сделать попытку образумить Вишкорина. Рассчитывая, что попав в обычную обстановку религиозного культа откажется Вишкорин от своих взглядов, перевили его служить в Бакчет.
Служил мятежный поп, повторяя веками выработанный ритуал. А после службы повторял новые, неслыханные ранее слова. И чутко прислушивались крестьяне к таким понятным для них, но таким неожиданным в устах священника, речам.
Много хлопот доставил бакчетцам Вишкорин. Уже давно и след простыл в Бакчете, а белые все допытывались, где Вишкорин, не видел ли его кто-нибудь, не слышал ли о нем чего. Поперек горла стал «красный поп» всем белогвардейцам. Особенно после того, как не удалось его, захваченного в плен, казнить. Легко было осуществить это, стоило только пленного отправить в Рождественское, но хотелось капитану Мартыну обязательно повесить Вишкорина на площади в Тасеевой, против той самой церкви, где первую «возмутительную» проповедь сказал Вишкорин.
А партизаны отбили Вашкорина. Испортили музыку Мартыну.
С капиталистической каторги в партизанский отряд
(рассказ Анисима Маркеловича Борисова)
Родился я в Саратовской губернии, Сердобском уезде, в деревне Зеленовке, Камзольской волости, в 1870 году...
Пришлось мне с 13 лет пойти скот пасти, а с 18 пошел на отхожие заработки, чернорабочим. Ходил в Астрахань, в Царицын, во многих местах побывал. Дома-то нечего сидеть. Отец умер, когда мне два года было. Растил меня дед. Он же и женил меня. А тут как раз призыв, я - лобовой. Но жребий попал дальний, 586. Таких нас, с дальними жеребьями, набралось человек 5. Ну, поехали мы гулять. Только гулянка в самом разгаре, за нами в трактир городовой - пожалуйте. Браковки, вишь много, наша очередь подошла. А мы только в самый разгар вошли, идти не было охота. Мы заломили им...
С городовым был полицейский, он меня и ударил. Силенка-то у меня была, смял я офицера, погоны с него сорвал, ну и закатали молодца в ссылку с лишением прав, сюда, в Бакчет. Только я здесь не жил - встретил в Тасеевой сидельца в винной лавке, из наших мест, верст 20 от нашей деревни он жил... Стал он мне говорить, что у крестьян работать с непривычки тяжело будет, а лучше идти на прииска... Поехали мы на Боголюбские прииска к Шарыпову. Стал я работать, привыкать к новому делу.
Застал я еще розги в ходу. Чуть оскорбил казака или служащего - разложат и всыплют. Это в 1891 году было. Исправником Мухин был, к нему и водили. За пьянку приведут, говорит:
- За все прощаю, за это нет.
За карты - опять то же:
- За все прощаю, за это нет.
Женился я здесь. Родился у меня сын. Прошу разрешения домой уйти, крестить младенца надо.
С вечернего чаю окрестил, с утра на работу.
Просрочил, не вышел на работу вовремя. Приводят к Мухину:
- За все прощаю, за это нет. 40.
Здорово больно было. А доходил и до 70, если не кричит. Один у нас выдержал ударов 15, не кричал. Так ему до 80 догнали.
Иной казак сам подучивал:
- Кричи с самого начала, с первого удара. Мухин махнет рукой и уйдет. А тогда хоть и будут бить, да легче, не так [как] при самом.
Шесть лет я на приисках выжил, не выходя. Да шесть лет ходил с весны до осени. А потом по работникам жил, прорубщиком, за всякое дело брался, лишь бы хлеб заработать. Ни одного дома в деревне нет, где бы я не работал. Семья - восемь человек, три девочки больные, лежат. Одной 37, другой 25, третьей 18. Недвижимы с самого рождения. Один сын убит на Врангелевском фронте.
В 1909 году пошел я на Олекму, а вышел только в 1911...
Еще до того ходил я на Круго-Байкальскую дорогу, в туннелях работал, девять месяцев там провел.
Партизанщина нас врасплох застала. Приезжают в декабре топольцы, зовут:
- Едем воевать.
Собрали сход, стали звать солдат с Германского фронта, не идут.
- В окопах гнили, надоело.
Пошло нас добровольцами из Бакчета на первый раз только двое, я и Павел Степанович Астахов. Его потом белые замучили на Ангаре…
Шли мы по следам белых, пока не пришли к нам трое из них. Говорят, что они свое начальство обезоружили и сдаются... Пошли мы цепью, с нами уже пехота соединилась, смотрим, верно, ружья в козлах, сами в стороне стоят, начальство под караулом. Семь человек офицеров с капитаном Сошиным, капитан порол жителей за просеки вокруг сел, чтобы красным труднее подходить было. В Троицком заводе он же одну женщину, жену партизана, повесил.
За революционную работу мужа
(рассказ Евдокии Алексеевны Астаховой)
Сама я бакчетская, из крестьянской семьи маломочной. Родилась в 1893 году, а 17 лет уже замуж вышла за Павла Степановича Астахова. Был он родом из Екатеринодара, пришёл в ссылку в 1910 году, как раз в Крещение.
Перед этим, как рассказывал, два года в одиночке сидел. Был он лишенец, пришел в Канск в кандалах. Точно дела моего мужа я не знаю, не знаю и то, чего он ждал за них, расстрела или виселицы. Знаю только, что перед тюрьмой он скрывался 10 месяцев.
Прожила я с мужем 8 лет и 3 месяца, до того как его убили. До революции наблюдали за ним стражники, утром и вечером справлялись, дома ли? Часто наезжали жандармы, делали обыски. До революции муж столярничал, после революции работал секретарем в сельсовете. Перед этим ходил добровольцем на Германский фронт. А когда вернулся с фронта, засел дома. После чешского переворота начал подготовлять крестьян к выступлению. В школе собирал собрание, держал речь, чтобы не выдавать никого, если случится, что кого-нибудь арестуют. Все повторял:
- Все за одного, один за всех.
Часто крестьяне вспоминали об этих его словах, держались стойко.
После выступления и организации отрядов поехал он на Ангару с агитацией. В Кондаках стал на квартиру у старосты, туда к нему и явились обыскивать. Во время обыска он потихоньку спустил за ящик партизанские документы. Староста заметил это и выдал.
Арестовали мужа. Но удалось ему как-то выбраться и бежать в лес. Пошли по следу. Перебили ему правую руку, штыками кололи, грудь прострелили. И мертвого бросили. Лежал в песке зарытый. Партизаны выручили его тело и похоронили в Тасеевой.
Убит он был 6 января ст. ст. а 8-го приехали в Бакчет белые. Перед этим было у нас собрание, предупреждали, что лучше уйти из дома. Я пошла к матери, хотела там побыть, сказаться женой своего брата. Но брат отказался:
- Не годится это дело. Зайдет кто из соседей, невзначай выдаст, тогда и тебе и нам будет худо. Взяла троих ребят, одного оставила, пошла домой. Пришли двое белых, новобранцы. Потом сторож земской управы привел еще троих. Эти «разговаривать» пришли.
Зашли, поздоровались, спрашивают:
- Как фамилия?
Сказала.
- Где муж?
- Куда-то ушел. Как приехали верховые - оделся и ушел.
- Врешь!
- Что знаю, то и говорю.
Спрашивали и ребят. Сын сказал, что отец прошел за училище. Прошли в школу, спросили учительницу, назад вернулись. Опять за допрос.
- Сколько раз у вас были собрания?
- Не знаю.
- Что ты врешь, гадина!
Явился какой-то толстый с плетью:
- Всыпать ей 55, так скажет.
Спрашивали 7-го сынишку, Бориса, сколько раз «дяди» бывали. Но ничего не добились. Тогда стали с шашками наскакивать. Один даже голову мне наклонил, словно отрубить ладил.
- Говори, сколько было собраний? Получал ли муж письма, записки?
Отказывалась я отвечать, говорила, что ничего не знаю. Обозлились и стали хозяйство рушить. Забрали скот - две коровы, две нетели по второму году, трех подсвинков, мясо взяли, пуда два было, забрали крупу, ягоды. Инструмент столярный рублей на 60 взяли. Увели тес доски. Забрали 8 кур и петуха. Даже трех собак во дворе зарубили, двух овец зарезали. Нашим же алмазом в теплых рамах все стекла изрезали. Забрали кожу, чирки скроенные. Ограбили окончательно, но бить не били.
Послали меня лошадь искать, привезти к ним. А где ее найдешь, если на ней муж уехал? Пошла все же в лес. Прошла версты полторы - выходит муж навстречу. Рассказала ему все. Не отпускал меня домой, звал уехать с ним. Но дома - дети, не могла я их бросить. Выпряг он лошадь, отдал мне. Веди! Сам пешком ушел. Последний раз я его видела. Пригнала я лошадь домой, отдала. Новобранцы мне говорят:
- Ну, тетка, коли будут тебя еще допрашивать, не мешайся. Говори так, как первый раз говорила. А то всыпают - тяжело тебе будет переносить. Перешла я к соседу Трунину, боялась дома остаться - шли слухи, что издевались над женщинами белые. А у Трунина солдат не стояло.
Легла я на ночь в горнице, а тут и явились белые. Один все просил мягкой постели, да теплого одеяла. Пошел сам искать, залез в спальню, шарит, поймал меня за волосы. Спрашивает у старухи:
- Кто тут у тебя спит?
- Парень один.
- А что волосы у него длинные?
- Из России недавно, еще косы носит.
Что старухе говорить. Отошла шуточкой. Ушел солдат, взял лучину и идет смотреть. Я под кровать забилась, пролежала ночь на мерзлых картошках.
Утром сняли белые часовых, ушла я в поле сама не знаю куда. Легла под сломанной березкой, до обеда пролежала. Колени себе обморозила.
Слышала, как уезжали белые, как начали мужики на гумна выходить, как проехал кто-то из крестьян из деревни. А встать - силы не было.
Вернулась домой кое-как. Пожила немного, уехала в Тасеево. За неделю до отступления партизан из Тасеево вернулась к себе домой. Белые наезжали, допрашивали. Только я научилась от допроса отделываться. Спросят меня:
- Где муж?
- Убит.
- Кто убил? Красные?
- Нет, ваши. Да так ему и надо!
Как скажешь так, видят, что мужа не жалею - отвяжутся. Только этим и спасалась.
Штыком и плетью
(рассказ Дмитрия Васильевича Машукова)
Сам я не партизанил, партизанили два брата - Ефим и Иван. Младшему Василию было всего 14 лет, а меня отец никак не отпускал:
- Уйдешь и ты, я залезу в болото по бороду и буду сидеть, пока не умру.
Хозяйство у нас было середняцкое - работники свои, земли хватает. Ничего жили. Но пришлось бросить все, когда партизаны от Тасеевой отступили. Увел я тогда семей пять в тайгу, за Тришкину гору, пока белые тут особенно лютовали. Стало немного посвободнее, вывел я их поближе. Сам пошел, сделал разведку, узнал, что стоит в Бакчете «летучая почта» - колчаковская милиция. Надо в деревню перебираться, а как? Бабы пошли под вечерок с коровами, будто коров с поля гонят, а я иду, будто коням месить корм ходил. Женщины-то свободно в деревне стали жить, а мне пришлось прятаться. Собирал продукты для партизан, передавал вести. Имущество у нас оказалось разграбленным, ждали, что и избу могут сжечь, а поэтому разобрали избу и перевезли в лес.
Наседали на нас особенно из-за попа Вашкорина, как раз напротив нас жил, так про него все и допытывались.
Брат Иван был в отряде Благирева. До восстания мобилизовали его белые, но он из Канска бежал...
Отряда у нас в Бакчете тогда не было. Уехали куда-то белые. Партизанский отряд неподалёку бродил. Брат и говорит в отряде:
- Пойду Васютку попроведую.
Шутя он отца Васюткой звал. Нашлись и еще из отряда охотники дома побывать. Шесть человек их пришло. Поставили пост за деревней, да пост прозевал, вошли белые незамеченные в деревню. Четверо вброд через речку спаслись, а двое остались - брат и Тарас Севрунов. Ивану соседи говорили:
- Забегай в ограду, спрячешься.
- Нет, надо Тараса захватить.
Подбегает к Тарасу, а тот уже в ельник ударился и по нему белые стреляют. Тарас ушел, а Ивана белые захватили. Но никто из белых Ивана не знал, свои бы не выдали, можно было еще выкрутиться. Загубила Ивана Варвара из Хандалов, бывшая Баланина. Вся Хандала была белогвардейская, а Варвара так с белым отрядом и ездила, с офицерами водилась. Узнала она его.
- Ага, попался, сукин сын!
Повели брата в штаб. Видел я все это, дома был как раз. Взял я узды и пошел, будто за конями. Был у нас один российский, как раз его дома не было, я к его жене пошел.
- Давай я за твоего мужа буду.
- Ладно.
Только сообразил я, что начнут спрашивать - запутаюсь. Документов-то я ихних, российских, не знаю, попадусь. Пошел к другой соседке, вдове. Та говорит:
- Были уже у меня и знают, что я вдова. Лезь в другую половину в подполье, туда я грязь сметаю, там пролезешь.
Залез я, а ее прошу:
- Посмотри, куда брата поведут, после хоть труп убрать. Живым видеть не чаял, белые жестоко расправлялись.
Соседка сначала сказала, что повели в ельник. Потом сбегала, посмотрела и говорит.
- Ошиблась я. В штабе бьют.
Пытали, били, потом привели и на веревке повесили. Вытащили ложку из-за голенища, в зубы воткнули, а в руки дали нож. Командир, капитан Юдин, когда собрался уходить, скомандовал:
- На чучело. Ура!
Бросились, штыками распороли. Говорят:
- Пускай хоронят своего героя, а мы посмотрим, кто будет хоронить, вероятно, тут же висеть будет.
Дали знать отряду, приехал отряд, взял труп и похоронили его на участке Подсопки, верстах в 6.
Я сам снимал брата с петли, как только выехали белые. Только снял я петлю, упал он, кровь забулькала, захрипел. Бабы сбежались, ахают, говорят:
- Живой еще.
- Бросьте вы. Штыками весь вспорот, кровь уже не идет, где тут живому быть.
18 августа ст. ст. повесили брата Ивана.
А раньше того, еще в январе, замучили на участке Ново-Бородинка Николая Абаева. Он у нас здесь жил, отец у него был политический ссыльный. Ни за что, за насмешку убили белые Николая Абаева. Приехала белая разведка и сразу в ограду - крайняя изба у Абаева. Ребятишки на катушке катаются. Абаев вышел на улицу.
- Что это у тебя?
- А разве не видишь, что окоп?
Увезли Абаева, стегали, избили, разрубили голову. Привезли потом жене истерзанное тело хоронить.
Машукова Егора Демидовича жена сгубила. Домик у него был по-деревенски приличный, белые командиры все больше у них и останавливались вместе со своими денщиками. Семья Машукова была большая, самому идти партизанить, - не на кого семью бросить. Сидел дома, да не особенно приятно ему это было. А жена у него с умом слабеньким и не прочь с чужими пошалить.
Вот видят белые, что хозяин ходит пасмурный и взялись за жену:
- Что это у тебя такой хозяин невеселый, аль связь с кем имеет?
Сперва она отказалась, что ни с кем муж связи не держит, а потом к ней один солдат и подговорился.
- Я думаю уйти от белых, нас человек пять собралось. Да вот беда - дороги не знаем, а то бы пулемет унесли к партизанам, кабы кто дорогу указал. Вот приедем в следующий раз и пойдем.
Растаяла баба, поверила.
- Скажу мужу, он в отряд передаст, а отряд вас уж встретит.
Договорились с ним, в каком месте будут переходить, мужа втравила. Уехали белые, как и быть должно. Проверяли или нет, а только в следующий раз забрали Егора с собой. Взял его же товарищ по Германскому фронту, уверял, что ничего не будет. А мог бы еще сбежать Егор, когда везли его по чаще, сначала до Хандалы, а потом в Борки. Поверил товарищу, не сбежал, а в Борках его расстреляли вместе с одним борковским крестьянином Ефимом Иннокентьевичем.
Агафью Филипповну Никифорову, мать партизана Ефима Александровича, убитого при Чучанке, забили белые плетьми, допытываясь, где сын. Ей было лет 60.