April 10th, 2021

Ф. Соколова: Иностранная интервенция 1918-1920 гг. глазами интеллигенции Европейского Севера России

Из книги «Международная интервенция и Гражданская война в России и на Русском Севере: ключевые проблемы, историческая память и уроки истории: сб. материалов международной научной конференции».

Широкой палитрой взглядов и мнений отличалось отношение к союзникам среди политизированной части интеллигенции, вставшей под знамена антибольшевизма.
Среди некоторых представителей интеллигенции региона вполне правомерно существовали большие сомнения в искренности заверений союзного командования о том, что они не имеют «ни тени захватнических стремлений» и руководствуются желанием предотвратить «порабощение России» со стороны Германии.
Сторонники социалистов-революционеров опору на внешние силы воспринимали как одно из важнейших условий успеха в борьбе за возрождение России и ценностей Февральской революции. Финансовая, материально-техническая и военная помощь стран Антанты, по их мнению, была не только возможной и желательной, но и необходимой. Вместе с тем она допускалась ими только при «невмешательстве во внутренние дела» страны. Гарантом предотвращения оккупации и легитимизации иностранного присутствия, по их мнению, должна была стать авторитетная, пользующаяся доверием и поддержкой народа, власть.
[Читать далее]Согласно их замыслу, таковым могло стать Верховное управление Северной области при условии придания ему статуса общероссийской государственной власти. Позицию эсеров по данному вопросу озвучил 19 августа 1918 г. на торжественном заседании Архангельского общества изучения Русского Севера (АОИРС), посвященном 10-летнему юбилею общества, член Верховного управления Северной области (ВУСО), юрист А.И. Гуковский. В своей речи он отмечал, что иностранная оккупация в глазах общественности делается правомерной только при условии признания ВУСО «верховной государственной властью, действующей от имени русского народа». Но этого не произошло.
Сомнение в бескорыстии иностранцев высказывали представители левых в стане антибольшевизма. 14 августа 1918 г. на страницах газеты «Возрождение Севера» появился первый отклик на обращение союзного командования к населению России. Автор был обеспокоен тем, что союзники пытаются навязать свои «колониальные порядки по типу африканских стран», так как вместо того, чтобы «призвать всех к дружной совместной работе по восстановлению России», они хотят устроить порядки, «кажущиеся им наиболее правильными».
Для правого крыла антибольшевизма, напротив, была характерна идеализация союзников. Они пытались играть на патриотических чувствах народа и постоянно подчеркивали, что иностранное присутствие носит исключительно антигерманский характер. Е.П. Семенов, до революции редактор Петроградского «Вечернего времени», один из лидеров правых сил Северной области в публичном выступлении перед членами АОИРС отмечал, что ввод иностранных войск обусловлен бескорыстным желанием союзников сообща «свергнуть иго германского милитаризма», восстановить единство и целостность России.
Значительная часть либерально настроенной интеллигенции региона надеялась, что в столь критическое для России время союзники руководствуются благородными мотивами и не преследуют захватнических и корыстных целей. Председатель АОИРС В.В. Шипчинский в статье «Переживаемый момент, его значение для всей России, Севера и жизни общества изучения Русского Севера» благодарил «друзей — союзников», которые принесли «с собою всю мощь своей многовековой культуры, все богатство своей великой души». Городской голова И.В. Багриновский надеялся, что при помощи иностранных друзей «наша обновленная родина войдет в семью европейских народов такой же великой, какой она была раньше». На благородство намерений союзников указывали в своих проповедях и высшие церковные иерархи области.
Однако фактически уже в первые месяцы пребывания «союзников» на Европейском Севере начинали вскрываться истинные цели и намерения иностранного присутствия. Соответственно наивный романтизм и вера в благородство и бескорыстие иностранцев обернулись разочарованием.
Недовольство было вызвано тем, что союзное командование полностью контролировало экономическую ситуацию, постоянно вмешивалось во внутренние дела области, санкционировало политическую цензуру, борьбу с «агентами большевизма». Приказом главнокомандующего войсками союзной экспедиции Ф.К. Пуля были запрещены «всякие митинги и прочие собрания на улицах, общественных местах и частных квартирах». Проведение каких-либо собраний допускалось только после получения особого разрешения, оформленного не позднее чем за 48 часов. На собраниях запрещалось касаться проблем текущего момента. Была введена политическая цензура на печать, которая распространялась и на официальный орган «Вестник ВУСО».
Зловещую славу приобрели концентрационные лагеря на острове Мудьюг и становище Иоканьга (на Кольском полуострове), созданные представителями иностранной военной интервенции. В ссыльно-каторжной тюрьме Иоканьга, основанной летом 1919 года, в несносных условиях и холодных бараках содержалось более 1200 заключенных. Весьма скудным был продовольственный паек арестантов. За малейшее неповиновение заключенных сажали в карцер, под который был приспособлен заброшенный ледник. На протяжении конца 1919 — начала 1920 г. 25% заключенных этой тюрьмы умерли от холода, голода и различных заболеваний.
Контроль над деятельностью ВУСО воспринимался представителями иностранных посольств как само собой разумеющийся факт. Посол Франции в России Ж. Нуланс в своих воспоминаниях писал: «Не было ничего удивительного в том, что мы считали необходимым контролировать действия политиков, допущенных впервые к руководству государственными делами». В свою очередь, глава ВУСО Н.В. Чайковский сетовал: «Политической власти Верховного управления они как будто бы не признают, а рассматривают исключительно как власть хозяйственную, муниципальную».
В Северной области не лучшим образом складывались взаимоотношения между союзническим военным командованием и российским офицерством. Верхушка офицерства выражала недовольство правительственным и военным контролем иностранцев. Г.М. Веселаго, Н.И. Звегинцев — ключевые фигуры и авторы «приглашения» союзников в Мурманск, генерал В.В. Марушевский, капитан II ранга Г.Е. Чаплин, военный прокурор области С.Ц. Добровольский оставили в своих мемуарах много нелестных слов и упреков в адрес представителей военного командования союзников. В своих воспоминаниях они пишут о вмешательстве иностранцев в русские дела, о том, что иностранная экспансия преследовала свои корыстные личные мотивы, о фактах бестактного обращения, оскорблявших честь и достоинство русского офицера.
Генерал В.В. Марушевский впоследствии был вынужден признать, что «отношения между вновь формируемыми русскими частями и английским командованием не ладились... что большинство русских людей искренне верили в то время, что англичане пришли помочь восстановить нашу родину, тогда как, на самом деле, это была просто оккупация края по чисто военным соображениям». Он отмечает, что «вся политика области была в тисках иностранного представительства», а английская политика, за немногим исключением, была «политикой колониальной, т. е. той, которую они применяют в отношении цветных народов». На конкретных фактах и примерах этот тезис подтверждает С.Ц. Добровольский.
Частично обвинения являлись попыткой оправдать себя и свалить на союзников неудачи начала 1919 г. на фронте, ошибки и просчеты в комплектовании и военно-техническом снабжении вооруженных сил Северной области. Вместе с тем, действительно, в руках союзников находилось оружие, военно-техническое и продовольственное снабжение, военные школы подготовки и переподготовки офицеров. Иностранцы полностью подчинили себе всю хозяйственную жизнь края. Они являлись распорядителями морского транспорта, контролировали 84% грузооборота Архангельского морского порта. Вместе с иностранными солдатами на Север хлынули коммерсанты, скупая за бесценок высококачественную пушнину, лес, рыбу, нередко поставляя в обмен некачественные продовольственные и промышленные товары. Перфорация денег, имевших хождение в Северной области, строгое привязывание курса северного рубля к английскому фунту стерлингов поставили в зависимость от иностранного капитала всю экономику края. Экономическая подоплека иностранного вмешательства была очевидна. Северная интеллигенция нередко являлась свидетельницей конфликтов, возникавших между послами и представителями Англии, Франции и Соединенных Штатов Америки на почве коммерческих интересов.
Наличие экономической выгоды от международной интервенции не отрицали и сами иностранцы. Ж. Нуланс, представитель французского посольства впоследствии писал: «Наша интервенция в Архангельске и Мурманске, однако, оправдала себя результатами, которых мы добились с экономической точки зрения. Вскоре обнаружится, что наша промышленность в четвертый год войны нашла дополнительный ценный источник сырьевых материалов, столь необходимый демобилизованным рабочим и предпринимателям. Все это благоприятно отразилось на нашем экономическом балансе». Известные мурманские исследователи А.А. Киселев и Ю.Н. Климов отмечают, что «менее чем за полтора года иностранцы вывезли с Севера продукцию на сумму 3624,4 тысяч фунтов стерлингов. Проводились повальные реквизиции скота, вплоть до оленей у кочевых народов».
С окончанием Первой мировой войны и денонсированием Брестского мира 13 ноября 1918 г. утрачивает свою значимость фактор патриотизма, на котором пытались играть бывшие союзники. Необходимость защиты отечества от угрозы порабощения германским милитаризмом, которым иностранцы хотели оправдать свое присутствие в России, Северной области и привлечь общественность на свою сторону, отпадает. Летом — осенью 1919 г. ряд представителей иностранных держав начинает склоняться к мысли о допустимости союза с Советской Россией, который мог стать залогом восстановления послевоенной экономики европейских стран. После капитуляции Германии и завершения Первой мировой войны среди зарубежной общественности все настойчивее звучит мысль о бессмысленности присутствия иностранных войск в России. Для значительной части северной интеллигенции становится все более очевидным, что «союзники» были не столько заинтересованы в «совместной борьбе с большевизмом», сколько преследовали собственные политические цели и интересы.
Нельзя не признать, что региональная интеллигенция умеренно-демократических и кадетско-либеральных взглядов пыталась предотвратить вывод войск союзников из Северной области. С момента принятия решений правительствами стран Антанты — участниц интервенции на Севере об эвакуации иностранных войск в конце зимы — весной 1919 г. и вплоть до окончательного их вывода в октябре 1919 г. она прилагала усилия к тому, чтобы сохранить в области иностранный военный контингент. Земскими деятелями, членами Союза интеллигенции и Союза архангельских врачей были направлены телеграммы и обращения в адрес глав иностранных государств и представителей интеллектуального труда европейских стран, в которых предпринимались попытки убедить мировую общественность в том, что «малолюдная Северная область обречена на гибель, если будет предоставлена только своим силам», что союзники выполняют миссию по «созданию истинно свободной страны на демократических началах».
Однако наиболее массовые группы региональной интеллигенции: основная часть педагогов, члены медико-ветеринарного фельдшерского общества, техники, сельскохозяйственная интеллигенция, часть земских чиновников — начинают склоняться к мысли о необходимости прекращения братоубийственной гражданской войны и восстановления советской власти, так как «порядки в регионе не лучше, чем в большевистской России». Они поддержали власть советов, восстановившуюся в регионе в феврале 1920 г. В частности, на губернских собраниях членов профсоюзов учителей (23 мая 1920 года), служащих лечебно-санитарных учреждений (7 марта 1920 года), ветеринарного персонала (25 апреля 1920 года), архитектурно-строительных рабочих (20 апреля 1920 года) прозвучали слова приветствия в адрес советской власти. Медицинские работники благодарили «пролетарскую армию и ее вождей, позволивших гражданам Севера вздохнуть свободно». Они давали «клятву употребить всю свою силу, все свои знания, всю свою энергию на укрепление нового фронта». Педагоги признавали, что борьба советской власти с армией Е.К. Миллера есть «борьба прогресса с регрессом». Новую власть поддержали уездные чиновники и многие члены губернской земской управы, среди них: П.Т. Синицын, Г.И. Виноградов, И.М. Соболев, П.И. Полонский, Г.И. Преображенский и другие.
Резюмируя в целом, следует отметить, что иностранная интервенция в лице бывших союзников России по Антанте явилась ключевой в развязывании широкомасштабной Гражданской войны на Европейском Севере. Справедливо утверждение В.И. Голдина, что «без иностранного военного вмешательства антибольшевистский фронт здесь имел малые шансы на возникновение и длительное существование, и внутренняя борьба здесь вряд ли вылилась бы в форму гражданской войны».
При всей неоднозначности взглядов значительная часть интеллигенции региона ей активно не противилась, наивно полагая, что союзники выполняют благородную и бескорыстную гуманитарную миссию по «созданию истинно свободной страны на демократических началах» в ущерб собственным национальным интересам. А приезжие радикалы из центра, напротив, делали на нее ключевую ставку в борьбе с большевизмом. Однако вскоре на фоне реальной политики, проводимой интервентами, идеалистические представления оборачиваются разочарованием. Интеллигенция региона начинает понимать истинные цели и намерения иностранной интервенции. В свою очередь, иностранцы ушли с Севера, оставив много нелестных эпитетов в адрес либерально-настроенной интеллигенции, которая «никогда не будет править в России», так как неспособна адекватно судить об общественных настроениях».
Уроки, извлеченные в ходе взаимодействия интеллигенции с представителями так называемой «союзной» интервенции в годы гражданской войны, весьма значимы для России. Наивно полагать, что страны мира в своей внешней политике руководствуются бескорыстными мотивами помощи другим государствам в ущерб собственным национальным интересам. Дополнительное тому доказательство — «гуманитарные интервенции» XXI в., осуществленные под лозунгом привнесения демократии и защиты прав и свобод человека, которые имели в своей основе конкретные прагматичные цели и интересы определенных государств. Как правило, привнесенные извне, без учета социально-политической и культурно-исторической специфики страны, ценности и модели устройства общества производят обратный эффект.




Вера Фигнер о деревенской жизни в Рокомпоте

Из книги воспоминаний Веры Фигнер "Запечатлённый труд".

Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30-40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные... на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10-15 лет; почти все страдали накожными болезнями - в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо.
[Читать далее]Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки - отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?
Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть - для пропаганды я рта не раскрывала.

Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. …какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60-70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня "наговорить" на них, так как слышали, что я хорошо "заговариваю" болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15-20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев - 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров...
Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных учетов...
Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли "на деревню" к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10-11 часов хозяева все еще просили почитать еще. …приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею... Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же "письменными", как мы сами...
Как подобает "новым" людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь - тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости...
Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.
Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих - трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией - с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.
Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными... Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.
Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. "Все пытают, учишь ли ты нас молитвам", - рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: "Бога нет, а царя не надо"; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть... Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники - взяточники.
В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: "Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!" Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний - взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах - законный порядок водворен.
Вслед за этим поднялся вопрос земельный - произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень - бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.
Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что "причина тому - фельдшерицы". После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.
Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: "Будет по-вашему" - и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и "вычитавших им эти права". С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: "Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами - ты за все отвечаешь".
Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: "Да что же они две на целый уезд сделают!" Одним словом, щедринский "мерзавец" стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.