April 13th, 2021

Финны о Ленине

Из сборника «Ленин в воспоминаниях финнов».

Э. Сирола:
Накануне открытия международного конгресса в Копенгагене в 1910 году мы случайно оказались соседями по столу в небольшом открытом ресторанчике на ужине, который датчане устроили в честь приехавших гостей. Когда графин с водкой по кругу дошел до нас, я спросил у Ленина:
— Вы позволите себе перед обедом рюмочку?
— Моя партия не запрещает этого,— был ответ.
Мне стало неловко. Оказалось, ему была известна принятая съездом Социал-демократической партии Финляндии в Оулу резолюция, предписывающая партийным работникам быть всегда абсолютно трезвыми. Я часто вспоминаю этот небольшой инцидент. Вначале меня поразило, что он запомнил даже такое маленькое, мимоходом принятое решение. И лишь потом, став коммунистом, я понял главное: он придавал огромное значение партии и принятым ею решениям.

В дни Октябрьской революции 1917 года мне поручили от имени партии передать поздравления товарищу Ленину в Смольный. Поздравлений он не принял. «Ведь Керенский еще не побежден»,— сказал он.
[Читать далее]
В апреле 1920 года Ленину исполнилось 50 лет. Как раз перед этим проходила партийная конференция, и было решено после конференции отпраздновать его юбилей.
В конце заключительного заседания слово дали, как мне помнится, Преображенскому. Он изложил дело. Потом начал говорить Каменев. Ленин тут же собрал бумаги и пошел к выходу — кто-то вызвал его в канцелярию. В зале раздались возгласы «Просим!», что означало «Просим остаться!». Но он только махнул бумагами и сказал: «Дела». А когда требовали дела, то никакие другие обстоятельства не могли его удержать. Чествовать Ленина было невозможно.
В самые тяжелые дни революции Ленин вдохновлял людей и укреплял их боевой дух. Однажды я был у него в морозный зимний день. Телефон звонил, как обычно, не переставая (со временем звонок заменили световым сигналом). Кто-то спрашивал, очевидно, насчет дров. Лицо Ленина стало строгим и сосредоточенным. Он диктует в трубку, как будто издает декрет: «Количество должно быть выполнено безусловно! Никакая компенсация не выплачивается, нет возможности!» Этими несколькими словами он опять поддержал силу духа какого-то заколебавшегося комиссара.

Он мог требовать от людей сверхчеловеческого напряжения сил. И им была спасена революция, спасена Россия, был сохранен оплот мировой революции. Неудивительно, что люди преклонялись перед его упорством и непреклонностью.
Я случайно был в кабинете Ленина как раз в тот момент, когда было сломлено наступление Деникина. Разговаривая по телефону, он схватил карту и все отмечал на ней досконально. Затем показал мне, как продвигался фронт.

К. X. Вийк:
Он хотел встретиться с финнами. Встретились в небольшом ресторане. Помню, что передо мной на столе был омар. Рядом сидел Ленин, и перед ним почти ничего не было.
Это мое первое наблюдение подтверждалось неоднократно в дальнейшем. Ленин жил очень скромно, и особенно скромен был в еде.

В. Хаккила:
В начале 1906 года... нам сообщили, что из России приезжает один партийный товарищ, которого надо обеспечить безопасным жильем... Он прожил в нашей студенческой квартире около полутора месяцев, спал на раскладушке, которая на день всегда убиралась. Питание нашего гостя вполне соответствовало жилищу по своей непритязательности. Если мы могли обедать где-то в столовой, за пределами квартиры, то он не мог ее покинуть и вынужден был питаться всухомятку, запивая еду чаем, столь любимым русскими. Как и многие русские студенты, он уже привык к такому образу жизни за время долгих лет эмиграции и ссылки...
С утра и до позднего вечера наш гость писал, читал и руководил с помощью листовок и статей борьбой большевиков против меньшевиков... Несмотря на постоянную занятость и полную отдачу работе, наш гость всегда был в хорошем настроении и время от времени рассказывал забавные истории. Мне особенно запомнился его доброжелательный юмор, который, по-видимому, был для него характерным. С теми товарищами, которые приходили к нему поговорить и посоветоваться, он был обычно лаконичен, не впадал в свойственное некоторым русским многословие...

В. Арти:
Несколько лет тому назад мне пришлось проживать долгое время в особняке около станции Оулункюля (Огльбю), где тогда был и сейчас еще сохранился пансион. Однажды я, к своему удивлению, услышал, что Ленин во время своей эмигрантской жизни в Финляндии провел несколько недель в том же особняке...
Я узнал, что особняк принадлежал двум сестрам, и поехал поговорить с этими пожилыми женщинами. В разговоре выеснилось следующее: как-то позвонил один влиятельный человек… и спросил, не смогли бы они приютить у себя одного из русских эмигрантов. Будучи противниками царизма, сестры сразу же согласились.
Так в особняке появился невысокого роста, розовощекий, не очень красивый господин... Гость оказался тихим, молчаливым человеком, который редко выходил из своей комнаты и усердно писал. Сестры видели его только во время еды. Говорил он мало и только однажды пошутил по поводу какого-то блюда...
Однажды к нему приехала красивая русская женщина. Как они узнали позже, это была его жена. Вскоре после этого гость внезапно исчез из особняка. Хозяйки решили, что он убежал от жандармов, и вскоре позабыли о нем.
Осенью 1917 года, когда в России свершилась революция, сестры увидели в газете фотографию Ленина. Они сразу же узнали в нем того самого господина... Впоследствии им довелось услышать, что Ленин действительно останавливался у них. Он даже сам упоминал, что жил в Оулункюля у «двух наивных барышень».
Говорят, что оттуда он сел на поезд, отправлявшийся в Турку, но, заметив, что за ним следуют жандармы, спрыгнул на ходу и к счастью остался невредим.

Л. Линдстрем:
Нельзя сказать, чтобы Ленин был слишком разговорчив. Теперь же, как мне показалось, ему было не до шуток. И в то же время он любил поговорить, и в беседах всегда проявлялся его острый ум. Он любил размышлять о прогрессе и о будущем человечества. Марксистскую философию воспринимал глубоко и серьезно. Он относился к ней спокойно и деловито, в то время как я высказывал иногда мысли, идущие вразрез с его идеями. Когда однажды во время беседы он в подтверждение своих аргументов привел цитату из «Капитала» Маркса, а я заметил, что это не доказывает истины, он ответил спокойно: «Да, не доказывает, но, поскольку я не смог найти лучшего, чем у Маркса, выражения этой мысли, я прибегаю к его словам. Но я это делаю потому, что убежден в его правоте. И он действительно прав в большинстве случаев».
Когда в другой раз мы снова говорили о Марксе, я сказал, что, по всей вероятности, под влиянием гегелевской школы его мысли выражены в такой сложной и недоступной форме, что очень трудно проследить за ними даже в простых ситуациях. Кроме того, он наверняка больше философ-теоретик, чем экономист и психолог, из-за чего он рассматривал людей такими, какими они были в его представлениях, а не в реальной жизни. Например, он не придавал никакого значения инстинкту собственности у человека, в то время как любая государственная система, если у нее будущее, должна это учитывать.
«Чувство собственности отнюдь не является изначальным человеческим инстинктом, — ответил Ленин. — Когда человек хочет владеть чем-то, что действительно представляет собой материальную ценность, он делает это для того, чтобы облегчить себе борьбу за существование. Никто не хочет получать в собственность то, чего и так хватает для всех. В пустынях все берегут свои колодцы, но там, где воды вдоволь, ни один разумный человек не будет ее охранять. У вас в Турку водопровод. Вы можете назвать хоть один случай, чтобы кто-то во дворе вырыл колодец для удовлетворения своего желания иметь его? Конечной целью социализма является производство такого количества товаров с помощью развитой техники, чтобы все могли удовлетворить свои потребности и инстинкт собственности не мешал бы развитию системы».
Ленин был глубоко убежден в том, что царизм в России будет свергнут в ближайшем будущем и народ возьмет власть в свои руки. Я спросил однажды, входит ли в программу русских социалистов установление социалистической государственной системы сразу же после свержения царизма.
«Ни в коем случае, — был ответ. — Россия должна пройти такие же фазы развития, как и другие народы. Нельзя забывать, что Россия преимущественно аграрная страна и, хотя после отмены крепостного права сельское население не привязано к земле насильно, оно находится на стадии развития, близкой к феодализму. Задачей социализма в России является пробудить и просветить сельское население, поднять производительность земледелия и оживить промышленность. Последнее по двум причинам: фабричные рабочие повсюду показали себя более способными воспринимать социализм и только развитая промышленность может удовлетворить потребности населения. Но для осуществления этой части программы русскому народу вовсе не нужно проходить по трудному пути, например, английских и немецких рабочих. Рабочие в других странах путем длительной борьбы завоевали себе совсем другое положение теперь, чем в те времена, когда Диккенс писал «Оливера Твиста». Русским рабочим надо только стать плечом к плечу со своими товарищами и продолжать борьбу вместе с ними».
Расправа властей с революцией в России была еще свежа в памяти. Я спросил у Ленина, будет ли насилие занимать какое-то место в жизни нового общества. Он признался, что для сохранения власти любая государственная система использует насильственные меры. Однако в данном случае они будут направлены исключительно против тех, кто угрожает безопасности государства, или же тех, кого только насильственно можно подчинить законам народной власти.
«Лично я — против всякого насилия. Я достаточно много его видел. Насилие против отдельных личностей не только отвратительно, но и глупо. С помощью принуждения нельзя завоевать поддержку у народа, но можно легко породить великомучеников. Думаете, русскую бюрократию ненавидели бы так, как сейчас, если бы она меньше использовала аппарат насилия и принуждения?»
Во время нашего совместного пребывания на Кирьяла я заметил, что, несмотря на его твердость и революционную одержимость, Владимир Ильич был сердечным и добрым человеком, с большой любовью относился к людям. Пару раз во время наших прогулок я был свидетелем его бесконечной симпатии и теплоты к детям.

Р… подал нам грог. Когда Ленин отказался, его угостили вином, и, к моему удивлению, он согласился выпить.

Г. С. Ровио:
Вопрос с питанием устроили так: я по просьбе Ленина покупал ему масло, яйца и другие продукты. Я предложил было брать готовую еду из столовой кооператива «Эланто», но Ленин категорически отказался от этого, сказал, что сам сварит яйца и чай и («Что же еще надо?») этого вполне достаточно.
—   Самое главное для меня — получать регулярно газеты. Ни в коем случае не пропускайте газет,— объяснил мне Ленин.

Известно, что характер человека лучше всего выевляется в критических ситуациях. Каков же был Ленин в самые мрачные времена керенщины, когда его обвиняли в шпионаже, в предательстве дела рабочего класса и т. д.?
Он был удивительно хладнокровен и сдержан. Вернувшись с дороги, где в любую минуту можно было ожидать ареста, он тут же садился за письменный стол и начинал работать, как будто он находился у себя дома. Именно в Хельсинки Ленин закончил свою книгу «Государство и революция».
За все время пребывания в Хельсинки я не заметил во Владимире Ильиче ни малейших признаков нервозности или беспокойства, не говоря уже о страхе. Наоборот, он всегда был в хорошем настроении. Услышав какую-нибудь веселую историю, от души и заразительно смеялся...
Я заметил, что Ленин во всех ситуациях сохранял способность размышлять и действовать спокойно и хладнокровно. Воля у него была не железная (это, пожалуй, будет мягко сказано), а стальная. Он всегда доводил до конца начатое дело, если считал его правильным. Мне доставалось крепко, если я не выполнял вовремя его заданий.
— Что же вы? Почему не сделали?
И никакие оправдания не помогали, Ленин настаивал на своем до тех пор, пока все не было сделано как надо.
Что же касается его личных нужд и потребностей, то Владимир Ильич отличался необычайной скромностью. Не курил, не пил крепких напитков и был неприхотлив во всех отношениях. Даже враги не могут ничего сказать на этот счет.
Я до сих пор не встречал другого такого симпатичного и обаятельного товарища, как Ленин. Это революционер до мозга костей.

Э. А. Рахья:
Однажды в дождливый день, когда Ленин сидел в шалаше, туда вошел казак, проклиная погоду и негодяев людей, и попросил разрешения укрыться от дождя. Ленин спросил, чем тот занимается. Казак сказал, что они ловят какого-то Ленина, которого велено доставить живым или мертвым. На вопрос, что за преступление совершил Ленин, казак не смог ничего ответить. Он знал только, что тот мутит народ и поэтому очень опасен, что он где-то в этом районе и ему, казаку, приходится страдать от дождя и холода из-за этого «негодяя».
...
За все время, пока Ленин находился под моей опекой, он ни разу не проявил страха быть арестованным и пойманным, хотя опасность была велика. Он лихорадочно работал, писал статьи в газеты и письма товарищам, давая указания и наставления, и нервничал только тогда, когда долго не получал ответов на свои письма иди же задерживались газеты. Если я пытался его успокаивать, предлагая подождать пару часов, он всякий раз говорил мне, что время нас не ждет, мы должны всегда опережать его, заранее предвидеть ход событий и ситуацию; если мы не научимся этого делать, мы никогда не победим.

М. Усениус:
…в те времена очень трудно было доставать мясо. Однажды я зажарила ему в масле свеклу. Ленину очень понравилось кушанье, и в следующий раз он даже пришел на кухню посмотреть, как я готовлю это блюдо. Он подумал, наверное, что, возможно, ему когда-нибудь придется самому приготовить его.
Вообще Ленин был очень неприхотлив. Дважды в день он просил чаю — два стакана утром, два стакана вечером, — стакан молока и ничего больше.
Когда приходили газеты, Ленин забывал и чай и еду...
Живя у нас, Ленин не носил бороды, и только после Октября, когда я где-то увидела портрет Ленина, я узнала, кто был моим квартирантом.

Л. Латуккл:
Хотя я слабо владела русским языком, мы вполне понимали друг друга без посторонней помощи. То, что мы не могли сказать словами, дополняли жестами. Ленин был исключительно внимателен и предупредителен. Он прежде всего понимал и умел ценить домашние заботы и уважать труд женщины-хозяйки. Он никогда не позволял мне убирать его кровать. Это он всегда делал сам. Он сам приносил воду, топил печь и даже старался колоть дрова. И это еще не все. Он заметил, как я торопилась приготовить еду и испечь хлеб в обеденный перерыв (тогда ведь было трудно с продуктами), и охотно взялся помогать мне — вытаскивать в нужное время хлеб из печи, тогда я могла уйти на работу вовремя. И видя, что я очень беспокоюсь о еде и что готовить-то нечего, кроме черной, гречневой, каши, он всегда был доволен, очень хвалил еду и говорил, что на этот раз, мол, обед самый вкусный. 


Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть I

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Крымская катастрофа поразила всех своею неожиданностью. Уже более двух лет прошло с тех пор, как обломки русской национальной государственности волею судеб были прибиты к негостеприимному Босфору, а между тем в противобольшевистском стане еще не сложилось определенного взгляда на обстоятельства, приведшие русскую армию к роковому исходу.
При этом, как всегда бывает в подобных случаях, каждая политическая группа хотела бы видеть в крушении дела В. С. Ю. Р. не то, что имело место на самом деле, а то, что ей для данной обстановки выгодно и на чем она могла бы нажить политический капитал.
…правые склонны объяснять печальный финал обороны Крыма недостаточной ясностью поставленных Ген. Врангелем лозунгов, при которой не исключалась возможность влияния на политическую обстановку партий, принявших участие в русской революции, неоднородностью состава Правительства Юга России, искавшего половинчатых решений, и проникновением на территорию В. С. Ю. Р. таких лиц, одно имя которых вызывало крайнее раздражение в сред скитальцев Земли Русской, нашедших в «Крымской бутылке» свое последнее прибежище.
И те, и другие забывают, что незначительная территория Крымского полуострова, его изолированность от всего миpa, бедность крупными политическими центрами и крайняя ограниченность открывавшихся пред Правительством Юга России возможностей вообще исключали самую мысль о политической окраске его деятельности. И если Правительству Ген. Деникина, власть которого распространялась на половину Европейской России, можно было бы поставить в вину взятый им неудачный политический курс, то у бар. Врангеля было слишком мало выбора, чтобы привлекать к государственной работе одних несомненных демократов и отталкивать монархистов или наоборот.
[Читать далее]Недаром Врангель постоянно подчеркивал в беседах со своими сотрудниками и с представителями печати, что в Крыму — не место партийной борьбе.
«Когда опасный для всех призрак большевизма исчезнет», говорил Главнокомандующий: «тогда народная мудрость найдет ту политическую равнодействующую, которая удовлетворит все круги населения…» /От себя: типа невидимой руки рынка./
Врангель избегал партийных людей. …вся трагедия Крымской борьбы с большевиками заключалась в том, что люди, взявшиеся помогать Ген. Врангелю, не сумели обходиться без своих выцветших, лживых и своекорыстных политических программ...
Строго говоря, что может иметь любой патриот против временной диктатуры генерала, вся жизнь которого, с молодых лет, была посвящена не на словах, а на деле служению русскому государству, русскому народу, русским интересам и готовности жертвовать собою во имя достоинства России? Но так как все, что осталось честного, доблестного и любящего родину в России вверило ему свои жизни, вполне естественно, что такой вождь должен устранить от себя политических спекулянтов, которые привыкли, под защитой чужих спин, играть чужими головами. /От себя: как знакомо и современно звучит - что может иметь любой патриот против диктатуры замечательного человека, пекущегося единственно о благе России? Вот если бы только не плохие бояре…/
...Ген. Врангель, несмотря на огромную тяжесть выпавшей на его долю задачи, был в гораздо более благоприятных условиях, чем его предшественники. Русская армия, правда, была в осажденной крепости, но, при длине фронта в период осады в три десятка верст, глаз предусмотрительного военачальника легко справлялся с де лом наблюдения за неглубоким тылом. Русская армия чувствовала себя в Крыму более дома, чем на Дону или Кубани. Она очистилась до известной степени, оставив на Кубанских степях разлагавшие ее элементы, шедшие с нею лишь в периоды ее успехов.
В тылу, по крайней мере до середины лета, не было всевозможных «кругов» и «рад» — наследия Керенщины, где заворачивали авантюристы медвежьих углов, тянувшиеся к портфелям губернских министров.
В Крым отошло ядро армии, ее идейная сущность — все горячая, смелая молодежь, для которой вооруженная борьба с палачами и растлителями России была долгом совести, стоящим выше каких-либо партийных расчетов или оправданий.
Как видно из приводимого донесения полковника Ноги Штабу Главнокомандующего, обстановка на фронте к 12 марта 1920 г. складывалась следующим образом:
«После Юшунских боев противник отступил от Перекопского перешейка на север, и мы почти потеряли с ним связь. Объяснение этого:     на Украине, в тылу красных, поднялись восстания крестьян во главе с Махно. Есть много и других партизанских отрядов, которые не дают покоя красным... И Ген. Шиллинг (Главноначальствующий в Крыму), и Ген. Слащев смотрят на эти явления весьма доброжелательно, но, не зная, как на эти явления смотрит Ставка, конечно, мер к контакту с восставшими Махно и другими —            естественно не принимают. Я считаю этот вопрос первостепенной важности, ибо вижу в этом спасение общего стратегического положения. Его надо кардинально выяснить, и чем скорей, тем лучше. По-моему, сейчас настолько серьезный момент, что нашим девизом должно быть: «Кто против красных — все с нами.
Фронт исключительно держится личностью Ген. Слащева; человек «особенный», энергичный, безусловно храбрый и не останавливается ни пред чем для достижения успеха на фронте и противодействия развалу в тылу. Он только один удержал Крым до сих пор и он только один, облеченный диктаторской властью, может его удержать. Назначение Ген. Шиллинга и Покровского были ошибками и внесли только запутанность как в тылу, так и на фронте.
Я особенно боюсь, что последуют какие-то новые назначения, что вызовет безусловное ухудшение положения как на фронте, так и в тылу. Если сможете повлиять, то рекомендуйте, до приезда в Крым и до личных переговоров со Слащевым, ничего не предпринимать, иначе можно ожидать развала и общей гибели. Надо помнить, что фронт держится только Слащевым, войска его любят и ему лишь одному верят, а вся мерзость тыла лишь одного его боится.
Отношение к вашей Добровольческой армии и к Главкому (Деникину) почти во всех слоях — отрицательное: высшее офицерство боится, что, с прибытием частей Ген. Кутепова естественно произойдет двоевластие.
Опасаемся заразы, которую может занести усталое и недовольное офицерство. Боимся, что «орловщина» быстро пополнит в тылу свои ряды недовольными прибывшими. Опасаемся, что среди прибывших окажутся лица, который пожелают здесь делать старую политику...»
Однако положение в Крыму было тем благоприятно, что в нем никогда не было крупных политических центров, если не считать за таковые глубоко провинциальный Симферополь и Севастополь, который, с уходом оттуда большевистской матросни, потерял атмосферу очага военных бунтов. Уездные же города, вроде Евпатории, Ялты, Феодосии и даже Керчи, благодаря своему местоположению, издавна приобрели характер мирных курортов, далеких от политических претензий.
Теперь они были наполнены волной нахлынувших со всего Юга России беженцев, с ребятишками и домашним скарбом, которые страшным опытом своих скитаний дошли до сознания полной неприемлемости «рабоче-крестьянской» власти. Что же касается коренного населения — татар, немцев-колонистов и караимов, то хотя они и роптали на стеснения от пришельцев, но все же сознавали, что ведь не ради удовольствия прокатиться зимой во время сыпняка в телячьем вагоне сорвалась вся эта масса богачей и бедняков, стариков и детей, буржуев и рабочих с насиженных мест и заполнила в Крыму все жилые углы вплоть до сараев и собачьих конур. Видно, с Севера шла действительно какая-то злая сила, которая способна довести людей до готовности броситься в бурное зимнее море.
Еще в первый свой приход весною 1919 года в Крым большевики успели настолько осточертеть татарам и колонистам, что они не строили себе никаких иллюзий относительно советского строя.
Крепостного права сельское население Тавриды никогда не знало; не знало и раздутой эсеровщиной ненависти к «панству», на которой культивировалась махновствующая гайдаматчина на Украине, ни вольного казачьего духа Дона, Кубани и Терека, стоившего Добровольческой Армии многих напрасных усилий и моря крови. Это население было трудолюбиво, хозяйственно и лояльно... /От себя: если всё было столь замечательно, почему же врангелевская затея рухнула? Почему трудолюбивое население под руководством жертвующего собой генерала пребывало в нищете? Почему то же население, которому была неприемлема рабоче-крестьянская власть, было готово «броситься в бурное зимнее море», но не готово защищать от осточертевших большевиков свой рай земной?/
Много хлопот в зимний период Крымского сидения доставили власти Севастопольские рабочие, но и они, доведя своими требованиями дороговизну до абсурда /От себя: так вот кто виноват в дороговизне!/, присмирели, когда власть заговорила с ними энергичным языком. Каждая забастовка влекла за собою закрытие военно-морского завода, а так как рабочие не столько работали в порту, сколько тащили из него все, что попадалось под руку, и затем продавали спекулянтам для вывоза на дубках в Константинополь, то лихорадка забастовок, подогреваемая большевиками, к весне спала, а летом и совсем прекратилась...
И несмотря на все это, настроение Крымского тупика до мая месяца было крайне подавленным. Фронт держался, благодаря мужеству горсточки юнкеров /От себя: так почему всё же население, лояльное белым и ненавидевшее красных, не встало в едином порыве на защиту благословенного строя от большевицких орд?/ и личной отваге такого азартного игрока, каким был Ген. Слащев, и то только потому, что главное внимание красных было сосредоточено на Кубани, где находилось ядро Добровольческой Армии... Продовольственный кризис с каждой неделей делался все острее, и в городах недоедание стало обычным явлением. /От себя: а как же «белые» агитки и сегодняшние «историки», утверждающие, будто продовольственные проблемы были только на территории, контролируемой красными?/ Панику довершали беженцы, которым посчастливилось выбраться из Крыма на иностранных пароходах, и многочисленные семьи тыловых военных и морских офицеров, сидевшие на уложенных чемоданах (а весьма многие — избравшие местом постоянного жительства военные корабли!) и готовые ежеминутно броситься к пароходным трапам.
И вот в такое время всеобщего развала и отчаяния, когда никто никому не верил, а впечатлительным людям казалось, что само небо рушится на их головы, когда никто уже не помышлял о далеких политических перспективах… когда генералы ссорились друг с другом, а офицеры поднимали против них восстания… Крым был потрясен радостной вестью, что Генерал Деникин передал главное командование Генералу барону Врангелю.
Имя нового Главнокомандующего было чрезвычайно популярно в армии и в населении... Особенно же поднялся авторитет Врангеля, когда стало общеизвестным содержание его письма к Ген. Деникину, наполненного тяжкими упреками и обвинениями по адресу армии и высшего командования.
Словом все складывалось так, что обещало новому Главнокомандующему авторитет в рядах армии и доверие населения. Некоторые почему-то считали его, кроме того, и убежденным германофилом, а потому для тыловых политиков открывалась возможность «сосчитаться» в будущем с ненавистной Антантой... /От себя: то есть Антанта уже ненавистная, а любовь к Германии, устроившей посредством Ленина и пломбированного вагона революцию, уже приветствуется? Сложно поспеть за белогвардейскими метаморфозами./
При взгляде на его высокую, стройную фигуру… невольно думалось, что именно таким должен быть вождь борцов за русскую национальную идею, именно такими словами он заставит повиноваться себе, именно в нем найдет армия все то, что отсутствовало в невзрачной фигуре пережившего свою популярность Генерала Деникина...
В настоящее время уже не составляет секрета, что Ген. Врангель был выдвинуть на свой пост правыми группами Крымской общественности и теми немногочисленными политическими деятелями, которые еще верили в жизненность белого движения...
Как крысы с тонущего корабля, бежали первыми от Деникина в Париж представители кадетской партии, входившие в состав Особого Совещания. За ними последовали правые эсеры, квалифицированные журналисты, патентованные политики, профессора...
Главную же моральную поддержку Ген. Врангель нашел в Правительствующем Сенате, который, с тех пор, как Ген. Деникин отказался от предложенной ему в январе 1920 г. военной помощи сербов, встал по отношению к последнему в резкую оппозицию. Поэтому, если бы Ген. Деникин промедлил бы с передачею власти бар. Врангелю, приходилось считаться с возможностью государственного переворота...
По меткому выражению одного военного журналиста, «тыл был развинчен и шатался между Константинополем и чувством долга».
К тому же дух фрондерства пустил такие глубокие корни в среде элементов, составлявшим мозг армии, что чрез неделю после принятия главного командования Ген. Врангелю пришлось проявить всю силу своего авторитета, дабы положить предел их разлагающей работе.
Я имею в виду враждебную позицию, сразу же занятую в отношении Главнокомандующего казачьими генералами Сидориным, Кельчевским и Кисловым и газетой «Донской Вестник», редактировавшейся графом дю-Шайла, который в Крыму пробовал посеять раздор между казачьими и неказачьими частями армии...
Отрешив генералов от должностей с преданием их суду (дело кончилось высылкой всех виновных за границу) /От себя: но мы-то знаем, что такое наказание практиковали только большевики./, Ген. Врангель еще раз напомнил о необходимости полного единения для выполнения долга пред родиной...
Подвернувшийся случай помог Главнокомандующему выявить и демократизм новой власти и показать, что она может быть сурова даже по отношению к тем элементам, которые способствовали Врангелю выдвинуться на пост руководителя вооруженных сил юга России.
Я имею в виду «монархический заговор»...
Во всей этой истории, в которой «заговорщики» проявили чисто юношеское легкомыслие и самоуверенность, власть же — ничем не оправдываемую подозрительность и суровость, — многое остается невыясненным и странным. По-видимому, в данном случае имела место попытка группы молодых офицеров обратиться через герцога Лейхтенбергского к Великому Князю Николаю Николаевичу с челобитной возглавить, под монархическими лозунгами, вооруженную борьбу с большевиками, ибо генералам молодежь уже переставала верить.
Какой-то военный юрист подсмотрел в одном из магазинов Севастополя, как офицеры покупали золотой шнурок. Кто-то пустил слух, что «заговорщики» собираются возводить на Крымский престол Герцога Лейхтенбергского и что будто бы одна дама шьет уже для него мантию.
В результате — 29 мая последовал арест Герцога и 14 офицеров флота и армии, а также отрешение от должностей нескольких командиров военных судов. Только благодаря заступничеству А. В. Кривошеина, Герцог избег более сурового наказания, и в отношении его дело ограничилось высылкой, под конвоем двух агентов контрразведки, в Константинополь.
Следствию не удалось обнаружить никакого фактического материала по обвинению остальных арестованных в государственной измене, тем не менее старшие морские начальники были отчислены по флоту, а молодежь - в количестве семи человек - отечески наказана Главнокомандующим. Их отправили без суда на фронт, где они должны были служить в корпусе Ген. Кутепова, несмотря на то, что некоторые из них были больны последствиями тифа. Позднее, когда чувство крайнего раздражения Ген. Врангеля несколько ослабело, военно-морскому прокурору Ген. Ронжину удалось добиться амнистии для осужденных. Во всяком случае эта история не прибавила популярности Главнокомандующему, и в кругах офицерской молодежи за ним упрочилась репутация человека жестокого, легко отдающегося порыву мстительности, когда ему казалось, что кто-нибудь покушается на его верховенство... /От себя: я только не понял, где в этой истории демократизм Врангеля, а где – суровость./
Когда Ген. Врангель принял на себя командование русской армией, его первой заботой было найти себе опытного помощника по гражданской части, и его выбор пал на А. В. Кривошеина.
Говорили, что по приезде в Севастополь Кривошеин наотрез отказался занять какой-либо официальный пост. По его мнению, у русской армии был всего один шанс на сто удержаться в Крыму.
Но ему дали понять, что его отъезд произведет чрезвычайно неблагоприятное впечатление на население Крыма, которое скажет: «Вот приезжал Кривошеин, поставил безнадежный диагноз и уехал»...
Тогда Кривошеин согласился принять предложенное назначение и, несмотря на противодействие военной партии, дошедшее до того, что Начальнику Штаба Ген. Махрову пришлось впоследствии оставить Крым, в короткое время сумел приобрести совершенно исключительное влияние на Главнокомандующего.
При таких условиях на долю Помощника Главнокомандующего по гражданской части выпала крайне тяжелая задача по упорядочению разрухи Крымского тыла. /От себя: но мы-то, благодаря известному произведению, знаем, что разруха была только у красных – и то, потому что она у них была в головах./ Это было, пожалуй, труднее одержания военных успехов на фронте, так как опыт добровольчества показал, что белым гораздо легче победить красных, чем самих себя.
А. В. Кривошеин принадлежит, несомненно, к числу наиболее крупных фигур отошедшей эпохи. Призванный П. А. Столыпиным в бурную пору первой русской смуты к сотрудничеству, А. В. Кривошеин навсегда связал свое имя с землеустроительной реформой последнего царствования. Осведомленные лица объясняли его успехи умением выбирать себе помощников, которые делали за него большую часть работы, оставаясь в тени… и несмотря на репутацию консерватора, поддерживать хорошие отношения с либеральной Думской оппозицией. Только благодаря этим отношениям, ему удалось добиться для своего ведомства особо привилегированного положения в смысле сметных ассигнований и, всячески раздувая успехи землеустройства, привлечь в ряды своих подчиненных первоклассные бюрократические силы.
Среди государственных людей Императорской России обращает на себя внимание особый тип сановников... Они всегда сосали двух маток: старались совместить явную верноподданность с тайным фрондерством, а зачастую и преследованием далеко не бескорыстных интересов.
Хотели бы, по образцу Гоголевского городничего, надеть «красную кавалерию», но в тайне рассчитывали со временем заслужить и «голубую». Носили шифр Статс-Секретаря Его Величества, но поддерживали добрые связи с оппозиционным дворянством и земством, а зачастую, конечно, лишь «для пользы дел российских» и с интернациональными банкирами.
Щекотали Русь сладкими мечтами о конституции, сами же успокаивались обычно на Щедринской «севрюжине с хреном» и были готовы ко всем возможным политическим неожиданностям, редко оставаясь в результате в положении Буриданова осла.
С этой категорией русских сановников имел много сходных черт покойный А. В. Кривошеин, снискавший, несмотря на свое сотрудничество с П. А. Столыпиным и И. Г. Щегловитовым, совершенно особое уважение в кругах русской общественности и на страницах оппозиционной прессы.
Думается, что Ген. Врангель, выбирая в Помощники А. В. Кривошеина, остановился на нем, как на видном дельце царского времени со статс-секретарским штампом. Это последнее обстоятельство в глазах Врангеля, не умевшего выбирать людей и полного придворно-гвардейской закваски, заслоняло все остальное, тем более, что умный и красноречивый Кривошеин сумел обворожить Главнокомандующего и обмануть его увлекающуюся, восторженную натуру. Кривошеин, в полном смысле этого слова, обошел Врангеля, сыграв с ним ловко мефистофелевскую роль соблазнителя прямолинейного солдата, не обладавшего государственным кругозором. К несчастью, Ген. Врангель слепо вверился во всем, что не касалось, чисто военных вопросов, человеку недостойному его доверия, которым, по глубокому убеждению многих живых свидетелей Крымской эпопеи, был Кривошеин.
В оправдание Главнокомандующего следует признать, однако, что как будто другого выбора и не было. Прежде всего для того, чтобы придать начатому в Крыму делу необходимый моральный авторитет в России и за границей требовалось громкое имя. Но это имя безнадежно было бы искать в рядах скомпрометировавших себя в Деникинский период умеренно-революционных партий... Наконец требовалось такое имя, которое могло бы примирить оставшееся в Крыму население  с теми, кто слишком рано отряс прах родины от ног своих. Другими словами нужен был мост, который должен был соединить национальные и правые элементы, не оставившие армии в годину испытаний, с кадетами, поторопившимися пропеть в Париже отходную безумству храбрых... /От себя: а большевики смогли обойтись без громких имён…/
Вступив в отправление своей должности в июне месяце под недоброжелательный шепот завистников и осторожно ощупывая под ногами почву, А. В. Кривошеин пользовался к концу лета полным доверием Ген. Врангеля, который неоднократно отмечал в приказах и официальных речах живейшую признательность своему Помощнику по гражданской части.
Тем не менее следует выразить известное сомнение в том, что Врангель был до конца искренним в этих демонстративных изъявлениях своей благодарности. Вполне возможно, что на первых порах, слабо разбираясь в вопросах гражданского управления, Главнокомандующий мало входил в их подробности... Впоследствии же, когда слава Кривошеина, как о «злом гении» и о «Романовском» Крыма находила себе подтверждение в фактах тыловой разрухи, Ген. Врангель махнул на все рукой и предпочел этими благодарностями маскировать свой неудачный выбор отстранению своего Помощника по гражданской части от должности пред общей катастрофой.
Но на примере пребывания А. В. Кривошеина у власти даже слепые могли убедиться в том, что сановники времен Империи, сколь бы они ни были на месте в дореволюционной России, оказывались совершенно беспомощными в атмосфере гражданской войны.
Боясь оторваться от привычных форм и шагнуть в неизвестность, они тускнели, блекли и терялись, когда каждый час приносил им новые политические шарады.
Неспособность работать на склоне лет по 20 час. в сутки в обстановке бивуака, вне привычного для них комфорта и служебной дисциплины, лишала их возможности поспевать во время за событиями и проводить в жизнь нужную меру в нужный момент. Когда были необходимы единоличные, быстрые решения, они, по старой памяти, цеплялись за авторитет тяжеловесных междуведомственных комиссий, и само собою разумеется, не могли соперничать в быстроте и ловкости рук со своими антиподами...
Но самое печальное было то, что А. В. Кривошеин привлек за собою в Крым и укрепил в Севастополе связи с группировавшимися в Париже представителями русско-еврейского финансового и промышленного миpa. Страсть к делячеству, сближавшая его столь разительно с покойным С. Ю. Витте, налагала на всю его деятельность в Крыму своеобразный отпечаток какой-то финансовой аферы... Недаром, вслед за назначением Кривошеина на его пост, один из руководителей Севастопольской газеты «Великая России» усомнился, в беседе со мною, в бескорыстии стремлений Помощника Правителя. Тогда (это было в июне) это мнение меня поразило, но, когда в Севастополе появились из Парижа инж. Чаев, зять Троцкого Животовский, А. И. Гучков, П. Л. Барк, М. М. Федоров, и др., откуда уже было рукой подать до В. Ф. Давыдова, Высоцкого, Шайкевича, Б. Каминки, Лесина и проч. банковских дельцов, я понял, что действительно А. В. Кривошеин, при всем его несомненном уме и дальновидности, был для маленькой территории Крымского полуострова слишком дорогой роскошью...
При пустой казне (так говорил А. В. Кривошеин) в Крыму плодились и множились управления, отделы и канцелярии, наполненные бюрократами третьего сорта, жившими впроголодь и получавшими содержание в полторы-две турецкие лиры по курсу, влиявшему на Крымскую дороговизну. /От себя: выходит, не только рабочие на дороговизну влияли?/ Зато все это поднимало престиж Правительства Юга России, создавая иллюзию государственности, зато заседали междуведомственные комиссии, зато мог А. В. Кривошеин и тесный круг близких к нему лиц получать содержание в иностранной валюте.
Короче говоря, пред лицом доверчивого Врангеля, хитрый А. В. Кривошеин к концу лета вывел ослепивший Главнокомандующего показной фасад государственной работы, скрывавший под собою безнадежное разложение всего тыла. Главному архитектору успешно помогали десятники и подручные — Бернацкие, Струве, Глинки и др. Большевики о лучшей помощи себе в нашем тылу и думать не могли...
Неизменно благосклонное отношение Главнокомандующего разделял с А. В. Кривошеиным другой Помощник Правителя Генерал-Лейтенант П. Н. Шатилов...
Говорили, что он имел большое влияние на барона Врангеля в смысле умения склонить его к пересмотру решений, носивших слишком поспешный характер.
Так называемая «военная партия»… пробовала использовать это влияние Шатилова для борьбы с возраставшим авторитетом Помощника Правителя по гражданской части, но безрезультатно. Шатилов был слишком осторожен... Более того, к концу лета, когда обнаружились все отрицательные стороны деятельности А. В. Кривошеина, и Крымская катастрофа могла быть еще отодвинута или смягчена своевременными и решительными мерами, отношения между двумя Помощниками Правителя не оставляли желать ничего лучшего. П. Н. Шатилов не смог разгадать А. В. Кривошеина, так как, несмотря на все свои природные дарования, он так же, как и Врангель, не обладал кругозором государственного деятеля и пасовал пред А. В., сумевшим войти в доверие и Шатилова. В общем и Врангель, и Шатилов, упоенные властью, на каждом шагу околпаченные окружающими (вспомним хотя бы историю «укрепления» Крыма Ген. Иозефовичем!), похожи были на героиню Лафонтеновской басни с сыром во рту, под которыми хитрые лисицы вершили свои дела под покровом льстивых фраз, пока сыр не выпал и не разразилась катастрофа...
Из остальных сподвижников Ген. Врангеля здесь следует остановиться на Начальнике Гражданского Управления С. Д. Тверском и его Помощнике, Начальнике о, Сенаторе Е. К. Климовиче. Что касается первого из них, то, будучи по прежней своей деятельности опытным прокурором и администратором, С. Д. Тверской, встав во главе Гражданского Управления в Крыму, обнаружил все характерные недостатки дореволюционного губернатора, не сумев проявить ни одного из его достоинств...
К сожалению, С. Д. Тверской совершенно не дал себя увлечь воодушевлением борьбы за национальную идею... В его приемах управления Таврической губернией не чувствовалось ни творчества, ни новизны, и в каждом распоряжении сквозили разочарование и усталость.
Обмолвившись как-то крылатым словом о том, что русская армия была всего только «повстанцами», Начальник Гражданского Управления был подавлен необычной для него обстановкой разгоряченных политических страстей, и все лето провел в препирательствах с военачальниками, нападавшими на назначенных им начальников уездов. А подбор этих должностных лиц, за исключением Начальника Ялтинского уезда А. Н. Мандрыки, попавшего на эту должность вопреки желанию С. Д. Тверского, действительно наводил на печальные размышления.
Зато вполне на месте был Ген. Е. К. Климович… к тому же был безупречно честным человеком — обстоятельство, помогшее ему в 1918 г. быть оправданным в Петрограде большевистским революционным трибуналом, который при всем желании свести счеты с б. Директором Департамента Полиции, отпустил его на все четыре стороны... /От себя: да ведь всем известно, что большевики творили беззакония, не останавливаясь ни перед чем и убивая безвинных людей пачками./
К сожалению, наши контрреволюционеры… не любят заниматься грязной, полицейской работой, а потому состав контрразведок был заполнен лишь в незначительной степени идейными людьми.