April 14th, 2021

Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть II

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Трехлетняя гражданская война на юге… выработала… целое поколение молодых офицеров Генерального Штаба, вздумавших в обстановке братоубийства продолжать прерванную в начале 1918 года штабную карьеру.
…мой очерк был бы далеко неполным, если бы я обошел молчанием гибельную роль в борьбе с большевиками дельцов и карьеристов гражданской войны.
Служа верой и правдой Троцкому-Бронштейну (75% офицеров русского Генерального Штаба состоит на службе у большевиков)… и образуя в то же самое время блестящие штабы, декорировавшие военные центры Деникина или Врангеля, наши «военспецы» сохранили строгую корпоративность при всех перипетиях борьбы белых с красными, поддерживая друг друга в трудные минуты. Можно было бы привести целый ряд примеров, когда, при взятии в плен какой-либо части и поголовном истреблении победителями строевых офицеров и добровольцев (а в соответствующих случаях коммунистов), офицеры Генерального Штаба избегали этой участи, благодаря привилегированному положению, в какое ставило их специальное военное образование. В офицерах Генерального Штаба нуждались и красные, и белые, а при таких условиях эти офицеры, быстро оценив свои преимущества, служили одинаково неискренно и тем, и другим и в значительной степени способствовали тому, что гражданская война на юге России приняла такой затяжной характер. /От себя: это что же выходит – большевики недаром не доверяли военспецам?/
[Читать далее]И в большевистской, и в белой печати обращали на себя внимание статьи военно-оперативного характера, принадлежавшие перу офицеров Генерального Штаба. Написанные в нейтральных тонах, они производили отталкивающее впечатление суждений каких-то супер-арбитров. При этом военная тайна была не всегда соблюдена. Как на пример, сошлюсь на появление в июне 1920 года в Севастопольской газете «Юг России» статьи неизвестного автора, представлявшей собою дословное воспроизведение (автор поленился даже придать ему другую редакцию) секретной сводки оперативного отдела о положении на польском фронте, а вследствие этого и задержанную военной цензурой.
С течением времени в среде более молодых, а потому и более активных военных выработался особый тип военачальников упрощенного миросозерцания. Обстановка гражданской войны воспитала их в простейшей формуле: «если я не повешу, то повесят меня», жертвенный порыв добровольчества сменился ненасытным карьеризмом и жаждой власти, чинов, орденов и салон-вагонов. Бороться с этими проявлениями эгоизма и тщеславия было подчас не под силу даже Главнокомандующим. К тому же эта болезнь была заразительной.
Являясь зачастую проводниками совершенно чуждых духу русской армии течений, эти профессионалы гражданской войны извращали настроение армии, приписывая ей несвойственные ей политические симпатии или предубеждения и вмешивались в вопросы внутреннего управления, не имевшие какой-либо связи с военными операциями. Капитаны делались в течение нескольких месяцев генерал-лейтенантами, получая боевые ордена за операции, которые в настоящей войне удостоились бы лишь одобрительного отзыва начальства. Но этим совершенно закрывался доступ в армии старых боевых военачальников, которым их красная подкладка и Георгиевские кресты дались ценой тяжелой боевой работы.
Считаю необходимым привести здесь мнение одного из заслуженных офицеров Генерального Штаба по поводу своих младших товарищей в обстановке гражданской войны:
«Страшное зло», пишет этот боевой генерал: «проникшее в Добровольческую Армии, может быть, имея в виду хорошую цель, — это рассыпание чинов, не сдерживаемое никакими рамками. Ввел это Деникин, счел себя вынужденным продолжать и Врангель. Когда дарование чинов являлось исключительным явлением, оно и более ценилось, да и не порождало завистливого карьеризма. При щедром повышении это средство являлось не поощрением, а развращением, так как в большинстве случаев не было обоснованным. Мало того, быстрое продвижение ловкой молодежи породило страшное явление — пренебрежение к знаниям и к служебному опыту... Причины многих военных неудач в нашей борьбе с большевиками имеют в этом свою разгадку. Но создалось модное течение — «Дорогу молодежи!»… и по этому течению легкомысленно поплыли и верхи армии. И они в этом виноваты. Ибо они установили и поощряли это. Созданные ими «вундеркинды» понятно всюду вылезали из своих рамок, и никто им не показывал их надлежащего места. Все «дерзали». Но дерзать стали не только в хорошую сторону… но и в дурную. Тем более что примеров тому налицо всегда было много. Одерживающей же и руководящей руки не было.
На этой почве стало вырастать и пренебрежение к противнику. Неудачу Таманской и Каховской операций следует отнести именно за счет таких необоснованных дерзаний, который вошли в плоть и кровь «вундеркиндного» командования.
Генерал Врангель имел слишком многочисленный штаб (а военный афоризм гласит: большие штабы — малые успехи и большие поражения), сам писал слишком много приказов, которые не исполнялись… и доверял важные поручения недостойным доверия лицам. (Укрепления Перекопского перешейка были ничего не стоящими, а, по словам Врангеля, на основании доклада руководившего работами кавалериста Иозефовича, эти укрепления были неодолимой твердыней!)
В многочисленном штабе всегда будут люди без дела, будут нашептывания и интриги. Это Врангель должен был знать и, если он это допустил, то он и должен был считаться с последствиями. Вот тут-то и сказалась неправильная организация дела, неправильная структура армии и ее подразделений, где все носило слишком широкий размах (не по средствам и силам), и отсутствие прочных основ. Все было, если угодно, несерьезно по существу, а внушительно лишь с внешней стороны.
Затем нельзя не отметить, что существовало еще одно большое зло — протекционизм, расцветший в Добровольческой Армии махровым цветом и приведший к замещению многих должностей совершенно несоответствующими лицами».
Излишне добавлять, что при таких условиях, самоуверенность и апломб «моментов» гражданской войны не знали пределов. Они хотели бы милитаризировать все отрасли управления и политической жизни: печать, продовольствие, железные дороги, финансы. Но эта задача была им совершенно не по плечу, так как, окончив ускоренный курс Александровской Военной Академии, они были нетверды даже в военных познаниях, не говоря уже о сферах экономической или административной. Это отпугивало от активной работы в тылу Деникина или Врангеля опытных администраторов с солидным деловым стажем, далеких духу военного карьеризма.
Последствия указанного направления штабной молодежи, игравшей на территории В. С. Ю. Р. исключительную роль, не замедлили сказаться с первых же шагов командования Генерала Врангеля.
Если признания очевидцев составления земельного закона Врангеля 25 мая 1920 года достоверны, важнейший акт Правительства Юга России был написан военными чуть что не на барабане, причем специалисты земельного вопроса были устранены от этой работы...
Не вдаваясь здесь в существо утвержденных Главнокомандующим правил о передаче распоряжением Правительства частновладельческих земель в собственность обрабатывающих их хозяев, следует, однако, признать, что своего агитационного значения (на которое они были, главным образом, рассчитаны) эти правила не выполнили, так как были изложены тяжелым, малодоступным пониманию сельского населения языком. И как ни старался Главнокомандующий широко использовать этого козырного туза своей программы, распространяя текст нового закона в сотнях тысяч экземпляров, население Северной Таврии отнеслось к нему довольно равнодушно.
…проведение земельного закона в обстановке, когда фронт то доходил до Днепра, и наши разъезды находились под Александровском, то откатывался почти до Перекопа и Крымских перешейков, было пустой тратой энергии довольно малочисленного землеустроительного персонала, и скорее раздражало крестьянское население, чем способствовало поднятию авторитета армии.
А между тем в медленности проведения земельного закона в жизнь военное начальство усматривало единственную причину уклонения населения Сев. Таврии от мобилизации, упуская из вида, что красное командование никогда не пользовалось для пополнения своей армии мобилизованными прифронтовой полосы, а доставляло пополнения с севера и востока России. Это обстоятельство и послужило основной причиной неуспеха всего предприятия Генерала Врангеля.
Но, относясь так строго к прегрешениям гражданского аппарата управления и постоянно вмешиваясь в его компетенции, сами штабы были далеко не на высоте своей задачи. Неудачу Таманской и Каховской операций и в заключение беспорядочный отход русской армии в Крым следует отнести именно за счет плохой организации Генеральным Штабом разведывательной части и службы связи.
Еще до посадки десанта на пароходы для отправки его на Кубань в Феодосии было известно, что население Кубани относится к приходу русской армии враждебно и что вся операция, в виду принятых большевиками мер, завершившихся передачей власти на Кубани местному Совдепу, носит несвоевременный характер. Тем не менее десант был произведен, после чего Ген. Врангель, проезжая лично по пустым улицам Тамани, население которой попряталось по домам, мог убедиться, насколько преувеличены были донесения разведчиков о многочисленных восстаниях против красных и об общем недовольстве советской властью.
Так же неудовлетворительно была поставлена разведка в прифронтовой полосе, находившаяся исключительно в ведении Генерального Штаба.
…штабы не приложили должных усилий к тому, чтобы облегчить Главнокомандующему его тяжелую задачу. Воспитанные в кастовом самомнении молодого Генерального Штаба, они не сумели подняться выше личных самолюбий и сойти с излюбленного пути нашептывания и интриг. Они забыли, что в той обстановке, в которой находилась русская армия… эти привычки штабов большой войны должны были привести армии к катастрофе.
Вот почему утверждения известной части печати, стоящей на платформе поддержки русской армии, о том, что военные в Крыму оказались «головой выше» чиновников, не основаны на подлинном наблюдении фактов Крымского тыла.
В начале июня я был приглашен… на должность Начальника Части печати Отдела Генерального Штаба...
С этого момента волею судеб я был поставлен в центре хитросплетения интриг политического тыла, распутать который оказалось не под силу даже самому Главнокомандующему. К сожалению, между мною и Ген. Врангелем находилось непреоборимое средостение в виде ближайших его сподвижников, которое не дано было перейти, чтобы не быть обвиненным в интриге. Главнокомандующий же никак не хотел понять, что я, в силу своего положения, даже помимо собственной воли, делался творцом внутренней политики в Крыму, каковая роль приписывалась мне теми, кто почему-либо имел основание быть недовольным появлением во главе управления печатью совершенно нового лица.
А недовольство мое назначение должно было вызвать естественно и прежде всего в кругах офицеров Генерального Штаба, не нашедших применения своим талантам на фронте и собиравшихся в тылу импровизировать на политические темы, благо с 1917 года на этом сделало карьеру немало «табуретных Гошей». С легкой руки покойного Генерала Романовского, политика заедала наши штабы. Когда же был упразднен Осваг, и все его наследие приобщили к Штабу Главнокомандующего, Крымский «Генеральный Штаб» быстро оценил все моральные и материальные преимущества для него от заведывания делом печати и пропаганды. Хоть и мизерно было Крымское хозяйство, но область пропаганды была настолько всеобъемлющей и эластичной, что из нее можно было всегда извлечь значительные выгоды, как в смысле создания импозантных должностей и влияния на политическую жизнь, так и в виде раздачи угодным лицам заграничных командировок, иностранной валюты, бумаги и газетных субсидий.
И вдруг это «золотое дно» в один прекрасный день ускользало из сферы влияния Генштаба и переходило под руководство человека штатского, ничем не связанного с закулисными влияниями «черного войска»! Естественно, что мне была объявлена им война с первого же дня… и слухи о моей вынужденной отставке не умолкали ни на минуту в течение трех месяцев возглавления мною Отдела печати.
Как сейчас помню свое первое появление в Отделе. Мой предшественник Полк. А. Мариушкин, офицер Генерального Штаба мирного времени, до того рассердился на меня за мое назначение, что не пожелал даже лично сдать мне дела, денежные суммы и запасы бумаги. В Отделе я был прямо подавлен обилием рослых, здоровых, прекрасно экипированных молодых офицеров, которые были откомандированы из своих частей для заведывания разными отраслями печати и пропаганды. Хоть бы одна физиономия газетчика, хоть бы один штатский пиджак! И вот, когда я сидел в своем небольшом кабинете, с трехверстной картой Крыма на пустом письменном столе, буквально оглушенный звоном шпор и мельканием аксельбантов, открылась дверь и один за другим — начальники различных отделений — все со значками Военной Академии — входили, чтобы вручить мне свои рапорты об отставке.
Естественно, что я ни одной минуты их не задерживал, так как сознавал, как нужны были нашей армии образованные офицеры на фронте или же в тех чисто военных областях, которыми руководить штатским никогда еще не приходило в голову, если не считать неудачных попыток А. И. Гучкова или А. Ф. Керенского. Тем не менее возникал вопрос о том, кем заменить ушедших... К тому же в Отделе я нашел в делах полнейший хаос и крайне примитивную, чтобы не сказать легкомысленную постановку дела хранения казенной бумаги и раздачи газетных субсидий.
Считаю необходимым оговориться, что то обстоятельство, что 3/4 Крымской печати носило официозный характер, меня, как журналиста, нисколько не шокировало. Не надо быть слишком наивным, чтобы не понимать, что так называемая «независимая печать», даже в дореволюционное время, была независима только от Правительства, но зато находилась в сугубой зависимости от тех или других партий, банков или меценатов из Московского Ситцевого или Живорыбного рядов.
Что же было удивительного в том, что в Крыму, где ни у одного из 20-ти органов печати не набралось бы и десятка постоянных подписчиков, большая часть газет вынуждена была пользоваться субсидией Правительства, чтобы как-нибудь свести концы с концами! И если три, четыре газеты этих субсидий от Отдела печати не получали, то это вовсе не означало их материальной и идейной независимости, а попросту у каждой из них имелся свой денежный источник (более щедрый, чем Отдел печати), от которого исходили все милости...
Русская пишущая братия (как, положим, всякая) никогда не отличалась слишком твердыми моральными устоями, ни достаточным образованием...
Только бы писать каждый вечер привычное количество строк, только бы видеть на другое утро написанное со свежих столбцов газетного листа, потрясать устоями, грозить разоблачениями, травить намеченную жертву, не щадя ни интимных отношений, ни женской чести — а там не все ли равно, кто дает на это деньги! Сегодня Витте, завтра Рябушинский или Д. Рубинштейн, Антанта или Германия, послезавтра Ленин или сам сатана — все это имеет лишь преходящее значение, благо так нетрудно, имея литературный талант, встать в позу любого героя, ибо, как сказал один из сменовеховцев, «нет той лжи, которую язык человеческий не сумел бы облечь в форму слов девственно-правдивых»! — Вот психология — увы! — подавляющей части современных ландскнехтов печатного слова. В этом отношении журналисты, собравшиеся весною 1920 года в Крыму, не составляли исключения из общего правила. Развращенные до последней степени тремя годами гражданской войны, а также пресловутым Освагом, подарившим газетному миpy целые легионы беспринципных и жадных до денег Тряпичкиных и газетных мародеров, эти господа обивали пороги влиятельных лиц и присутственных мест, выклянчивая субсидии и шантажируя откровенными угрозами. У кого было громкое имя, тем давали, но подачка делала их еще более наглыми. Никто не пользовался такими щедрыми субсидиями от Правительства Юга России, как известный Петербургский журналист Z, но никто не поносил так грозно в редактируемых им в Крыму газетах Отдел печати, как этот вечно полупьяный и преисполненный добродетелями газетной богемы Катон, по-видимому для того, чтобы гимназисты приготовительного класса уверовали в независимость его газет.
В этот мир продажности, злопыхательства и интриг предстояло войти мне, не имевшему в Отделе печати ни одного сотрудника, на которого можно было положиться. …все те, кому надлежало инсценировать политические настроения, упорно гонялись за громкими именами, вербуя в свой лагерь сановников, парламентариев, профессоров и журналистов. Но во-первых — «громкие имена» всегда обходились очень дорого, ибо их носители хотели хорошо жить и ничего не делать, а во вторых — эти имена очень мало говорили простому народу, вообще крайне безразличному и скорее недоверчивому к авторитетам интеллигенции.
Люди знания и дела, скромные труженики, готовые в тяжелых условиям гражданской войны отречься от себя и, с привычками аскета и твердою верою в правоту дела, которому они себя посвятили, работать, не покладая рук, — вот кто были нужны на ответственных местах в противобольшевистской борьбе, а не лидеры политических партий и газетные публицисты, жившие «старым жиром» дореволюционных репутаций...
Как часто, сталкиваясь в период моей последующей деятельности во главе Крымской печати с «власть имущими» и слушая их стереотипные жалобы на «безлюдие», я читал в их глазах просто панический страх пред свежими и новыми людьми, которые — упаси Боже — могли бы проникнуть в святое святых руководивших верхов. А вдруг эти новые люди проявят независимость взглядов, неподатливость в области компромиссов, начнут заявлять свое мнение, проводить в жизнь свою политику, приводить с собой своих людей? — Нет, уж пусть игра будет вестись при помощи все той же истрепанной колоды карт политических и административных персонажей, пусть на всем будет лежать печать казенщины и рутины, зато можно быть спокойным, что тайна верховного руководства судьбами миллионов человеческих жизней будет соблюдена, и ни один непосвященный не нарушит общего ансамбля...
Повторяю: людей в Крыму вовсе и не искали, так как все роли в администрации и управлении были уже распределены заранее, и всякие перемены в составе подобранных лиц вообще нежелательны и Главнокомандующему, и его обоим Помощникам, и всей плеяде выдвинутых ими больших и малых величин.
…дороговизна газет была самым уязвимым местом Крымской печати. Но она являлась лишь естественным последствием царившей в Крыму общей дороговизны и связанным с нею вздорожанием типографского труда. Для иллюстрации условий, в которых приходилось работать повременной печати, достаточно указать, что газетный наборщик за строку ручного набора получал в шесть раз большую плату, чем автор. При таких условиях нечему удивляться, что цены за номер газеты в Крыму доходили к концу лета до 500—800 рублей. Это обстоятельство, принимая во внимание, что на большевистских газетах, проникавших с фронта и из Евпатории, неизменно значилась цена в 3—5 рублей, ставилось в особую вину Отделу печати. Но ведь и цена фунта хлеба к концу лета в Крыму дошла до 800 рублей...
Все эти обстоятельства не могли не быть известными тем кругам, из которых исходили нападки на Отдел печати, но, раз критика моей деятельности была им необходима для того, чтобы меня «убрали», все доводы логики и справедливости должны были уступить пристрастию и злопыхательству.
— Больше месяца на этом месте не просидите, говорили мне знатоки неустойчивости политического барометра в Севастополе… вас заедят. Уж такая это должность.
…прежде всего надо было обеспечить Отделу печати возможную независимость от Военного Управления и его Отдела Генерального Штаба, которые не скрывали своей враждебности ко всему штатскому, вследствие чего на их искреннее содействие я естественно рассчитывать не мог.
Параллельно с Отделом печати, зачастую вмешиваясь в его функции, действовал до июля 1920 года Политический Отдел...
Эти местные органы пропаганды, по мысли А. В. Кривошеина, подлежали закрытию, каковая мера вызывала сильное раздражение в военной среде против Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Так как ликвидация местных политических отделений выпадала на мою долю, это раздражение естественно переносилось и на меня...
Не говоря уже о том, что содержание политических отделений на местах стоило Правительству Юга Poccии огромных денег, начальники политических отделений, за малыми исключениями, были далеко не на высоте своей ответственной задачи. Наскоро набранные, они не удовлетворяли сложности предъявляемых к ним требований, ссорились с местной администрацией, вмешиваясь в ее распоряжения, и старались разыгрывать в уездных городах роль недреманного ока центральной власти, не выполняя какой-либо производительной работы.
…достаточно было посмотреть на фигуру журналиста Б. Ратимова (начальника Евпаторийского политического отделения) в умопомрачительном френче и широчайших погонах статского советника, или на б. члена Государственной Думы Н. Ф. Аладьина, пытавшегося инсценировать в Крыму всероссийский крестьянский союз при участии каких-то весьма некрестьянского вида моншеров, — чтобы понять, что долее подобное положение терпимо быть не могло.
Не меньшие затруднения вызывало упорядочение вопроса о цензуре над органами повременной печати. Выше было отмечено, что большинство органов Крымской печати пользовались поддержкой Правительства в виде отпуска бумаги по казенной цене. Но это не мешало их редакторам вполне правильно понимать свой долг пред армией и обществом и затрагивать страницах печати темы, которые могли не понравиться представителям власти, лишенных представления об этом долге. На этой почве между цензурой и редакторами газет происходили всегда резкие недоразумения, заканчивавшиеся победою цензорского карандаша и ... белыми местами на газетных столбцах...
Ген. Врангель смотрел на «газетчиков» и на печатное слово немного слишком по-военному и, мало считаясь с пишущей братией, полагал, что в обстановке гражданской войны печать поступит лучше всего, если будет неизменно рапортовать о том, что «на Шипке все спокойно».
…Главнокомандующий ставился Управлением Иностранных Сношений далеко не в курс всех событий за рубежом.
Вообще же А. В. Кривошеин питал какое-то необъяснимо враждебное чувство к хорошо налаженному информационному аппарату...
…8500 осважников своей топорной агитацией и никчемностью приносили безусловный вред интересам Добровольческой Армии.
…ввиду упорного противодействия Пом. Главнокомандующего, пришлось отказаться как от официальной, так и от официозной агитации, вследствие чего пропагандой идей Правительства Юга России занялись в Крыму различные организации и лица, каждый толкуя по-своему руководящие приказы Главнокомандующего.


Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть III

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Попытка Ген. Врангеля подойти к разрешению земельного вопроса в духе кадетских и правоэсеровских программ… заслуживала бы самого серьезного внимания, если бы закон 25 мая 1920 года не проводился бы в жизнь на пятачке, каким, в сущности говоря, была северная часть Таврической губернии, и не в той обстановке ожесточенной гражданской войны... /От себя: а большевики решали земельный вопрос не в обстановке гражданской войны?/ И этим следует объяснить полный провал попытки Врангеля привлечь на свою сторону симпатии населения и побудить его помочь русской армии в ее борьбе...
[Читать далее]«Крупное землевладение отжило свой век», несколько бездоказательно декларировал Главнокомандующий в своем приказе 25 мая: «на смену ему является мелкий собственник-крестьянин, и ему принадлежит сельскохозяйственная будущность России»...
…земли нельзя было распределять между крестьянами без всякого разбора. Очень часто малоземелье того или другого домохозяина есть лишь доказательство его плохих качеств, как сельского хозяина, его нелюбви к земле и неумения ее обработать и приумножить...
Давным-давно пора отрешиться от установившейся в среде русских знатоков аграрного вопроса «русской» точки зрения на судьбу отчуждаемых земель («земля — малоземельному») и усвоить взгляд, которого придерживается американское или австралийское правительства, раздавая земли для колонизации на строго определенных условиях ее обработки. Кто берется обработать землю так, чтобы произвести максимум сельскохозяйственных благ, тот может рассчитывать на то, что предоставленная ему в пользование земля будет закреплена за ним впоследствии и в собственность. При этом не надо ставить никаких пределов размерам площади подобных владений, дабы развитию крупных хозяйств капиталистического типа (без которых не может жить ни одно государство) была открыта в будущем полная возможность. Не беда, если от подобного порядка из деревни мало-помалу вытеснится владелец так назыв. карликовых хозяйств. Крепкие сельские хозяева быстро оценят все его преимущества; к тому же, с поднятием производительности земли увеличится и ее трудоемкость, и весь сельский элемент, лишенный хозяйственных и организаторских талантов, найдет своему труду на землях новых помещиков-разночинцев полное применение...
Ген. Врангель и его военные сподвижники видели в земельном вопросе одну только политическую сторону, но привлекли к его разрешению на юге России ближайших сотрудников П. А. Столыпина, которые старались втиснуть брошенные лозунги в рамки закономерности и ведомственных традиций.
Снова и снова русское общество на примере этой скоропалительной реформы могло убедиться, что момент для разрешения этого больного вопроса был избран крайне неудачно...
А в это время в Крымском тылу, успокоенном заверениями Главнокомандующего о неприступности полуострова в результате фортификационных работ на перешейках кавалерийского Генерала Юзефовича, заметно оживилась политическая жизнь.
Правда, выдающееся политические деятели блистали своим отсутствием...
Тем легче было делать политическую карьеру величинам второстепенным или даже доселе никому неизвестным.
Левые любят ставить Врангелю в вину проповедь в Крыму монархической идеи. Действительно, Врангеля выдвинули на пост Главнокомандующего правые элементы, которые… намеревались, в случае отказа Ген. Деникина передать свою власть, произвести нечто вроде coup dеtat, опираясь на поддержку Правительствующего Сената.
Монархизм Врангеля сказался в первом его обращении… в котором упоминалось о «хозяине» Земли Русской. Но затем этому термину авторитетными лицами было дано такое различное толкование, что представители любого политического течения могли вложить в него содержание, которое им нравилось...
Совершенно «особую линию» вел Преосвященный Вениамин, страстный проповедник антибольшевизма с церковной кафедры... Еп. Вениамин поддерживал не без темперамента Ген. Врангеля, для чего задумал даже, при участии некоторых правых священников, крестный ход в советскую Россию...
С течением времени, благодаря ли влиянию близких к ген. Врангелю «неомонархистов» Н. Н. Львова, Н. Н. Чебышева, П. Б. Струве, кн. П. Д. Долгорукова и В. В. Шульгина, или же информации о настроениях армии и населения Сев. Таврии, шедшей от ставленников эсера Ген. Коновалова, Главнокомандующий начал отдаляться от первоначального политического курса.
Значительную роль в этом отношении сыграл кадетский комитет в Париже, который, по мере того, как ширилась молва об успехах русской армии в Сев. Таврии, переходил от полного безразличия к предприятию Ген. Врангеля к поддержке, нашептываниям и интригам. Вне всякого сомнения, пребывание кадетского комитета в Париже не могло не импонировать Ген. Врангелю, еще не имевшему во Франции политических связей, а потому кадеты в своих домогательствах влиять на направление политического курса Правительства Юга России могли действовать наверняка...
Б. член Государственной Думы Аладьин, прибыв в начале лета в Севастополь, пробовал насаждать эсеровские симпатии... Однако его выступления в форме английского капрала от имени «русских рабочих и крестьян» в Севастополе успеха не имели, и маститый перводумец отбыл в июле в Константинополь не без содействия администрации.
Из остальных старых знакомцев в Севастополе и в Ялте подвизался небезызвестный Федор Баткин, мешавший беспорядочные дебоши с партизанскими политическими выступлениями... от имени Главнокомандующего. Конечно, это было самой наглой Хлестаковщиной, и сухопутному матросу также пришлось совершить небольшое морское путешествие к берегам Босфора.
Наконец в конце августа Севастополь посетил псевдоорганизатор Киевских антибольшевистских рабочих дружин инж. Кирста, который, поддержанный сочувствием некоторых военных, занимавших официальное положение, выступал с лекциями провокационного содержания. Его появление послужило поводом к крупному столкновению между военной и гражданской администрацией, но Врангель взял сторону последней, и Кирсте выдали валюту и подорожную...
В течение всего лета большевики переправляли в Крым, чрез Керченский пролив, целый ряд своих эмиссаров, снабженных царскими деньгами советской фабрикации, а также иностранной валютой. Чтобы составить ясное представление о том, какого сорта были эти агенты, достаточно привести имена и фамилии главнейших из них. Вот они: Нухим Бабакан, Семка Кессель, Феня Курган, Мордух Аподис, Наум Глатман, Герш Гоцман, Осман Жилер и др. /От себя: известнейшие люди! Разве можно не верить автору?/
Большинство из них было арестовано, причем выяснилось, что на всех наиболее ответственных постах советской агентуры находились евреи...
18 июля А. В. Кривошеин сделал нечто вроде декларации в беседе с представителями Севастопольской печати.
Произнесенная с подобавшей внушительностью речь А. В. Кривошеина открыла пред собравшимися журналистами перспективы социальных и экономических реформ, которые себе поставило целью Правительство Юга России...
Верил ли А. В. Кривошеин в то, что говорил в течение этой беседы, которая произвела на всех, видевших его впервые, самое выгодное впечатление? Думается, что нет, так как все им сказанное слишком разительно расходилось с его собственными приемами управления и достигнутыми ими результатами.
…кто знал Помощника Главнокомандующего ранее, тот усмотрел в декларации Кривошеина лишь излюбленный кивок умного сановника в сторону демократической галерки.
Во всяком случай цель Кривошеина — поддержание собственного престижа в глазах левых элементов — была этим достигнута. И это, несмотря на самую недвусмысленную игру с персонажами крайнего правого толка… и странное пристрастие к аферистам гражданской войны...
Мне лично пришлось беседовать с Главнокомандующим по вопросам пропаганды и прессы несколько раз. Беседы эти, происходившие без свидетелей, были для меня особенно ценными, так как, при многовластии, царившем в Севастополе по отношению к вверенному мне Отделу, добиться от кого-либо из высших представителей власти руководящих указаний в этой области было чрезвычайно затруднительно.
…по поводу распространения беседы с Врангелем… возник инцидент, который считаю нужным привести для уяснения хаоса, царившего в Ставке по основным вопросам политической жизни.
Со времени упразднения Политического Отдела в мой кабинет по временам стал заглядывать князь П. Д. Долгорукову числившийся, наряду с Н. Н. Чебышевым. Н. Н. Львовым и др., одним из политических советников Главнокомандующего.
Тем не менее особым весом кн. Долгоруков у Правительства Юга Poccии не пользовался, хотя, памятуя его кадетские связи, ему иногда показывали, что с ним считаются. Князь сам себе придумал дело в виде заведывания «лекторской группой», состоявшей из нескольких беженцев-осважников, на содержание которых Долгоруков время от время выпрашивал у Отдела печати довольно значительные субсидии.
Однако ввиду загадочности политического колера этих лекторов… к пансионерам князя относились с большим недоверием, и далее субсидий дело не шло. Наконец в начале августа шестеро из них… после настойчивых просьб кн. П. Д. Долгорукова были командированы мною для чтения публичных лекций в Мелитополь, а также в ближайший тыл армии.
Но, по-видимому, взятый ими в своих выступлениях тон не понравился командиру I корпуса Ген. Кутепову и его помощнику по гражданской части гр. Гендрикову, ибо через неделю все лекторы возвратились в Севастополь и заявили мне, что после первого же выступления они были по распоряжению военных властей арестованы и затем высланы из района действующей армии.
Как выяснилось впоследствии, они навлекли на себя неудовольствие военных властей и администрации за то, что, в соответствии с приведенной беседой Главнокомандующего, истолковывали модное в Крыму слово «хозяин» в демократическом духе.
Когда по этому поводу страсти в Севастопольских кабинетах достигли особенно высокого напряжения, меня вызвал Главнокомандующий и выразил неудовольствие за то, что беседа эта, предназначенная для западно-европейского общественного мнения, получила широкое распространение в сев. Таврии. …видно было, что я неосторожно задел какую-то больную струну его политической системы...
Мало того, пишущему пришлось выдержать весьма серьезную борьбу с покойным Начальником Управления Земледелия Г. В. Глинкой по вопросу об истолковании на местах земельного закона 25 мая. Глинка никак не хотел допустить лекторов в деревни, чтобы они разъясняли населению существо изданных Главнокомандующим правил...
По той же причине долго не могла выйти газета «Крестьянский Путь», специально мною созданная «для обслуживания интересов сельского населения. И Г. В. Глинка, и С. Д. Тверской все время приписывали намеченному мною редактору В. П. Уланову эсеровский дух и хотели всучить мне для редактирования газеты какого-то батюшку, который должен был для этой цели прибыть из-за границы.
…с доставкой газет в районы расположения действующей армии происходило что-то непонятное, При вступлении моем в должность на фронт доставлялось ежедневно не более 1500 экз. разных газет. Через полтора месяца мне удалось довести число ежедневно посылаемых газет до 10500, и тем не менее с фронта постоянно приходили жалобы, что, кроме большевистских, солдаты русской армии никаких других газет не получают. И это, несмотря на то, что газеты ежедневно отвозились на фронт особыми курьерами из военнообязанных!
Наконец к концу лета мною были посланы на фронт специальные ревизоры с поручением произвести строжайшее расследование неполучения армией газет. Ревизоры съездили на фронт и, возвратившись из командировки, доложили, что посылаемые газеты далее штабов не идут, где их читают все, начиная от высших чинов и кончая вестовыми и писарями, частью же продаются последними местному населению для чтения и «на цигарки». Это не мешало, однако, штабам громче всего кричать об отсутствии газет, благо это подрывало авторитет гражданского учреждения, обслуживавшего нужды фронта, и входило в программу воссоединения Отдела печати к Военному Управлению.
По той же причине я никак не мог добиться у военных властей помещения для школы наборщиков, которая была задумана мною для борьбы с возраставшими аппетитами, типографщиков, их саботажем и забастовками. …целое лето было потеряно в скучнейших препирательствах с военными бюрократами, и к занятиям в школе было приступлено уже пред самым оставлением Крыма.
Вообще на всех благих начинаниях, требовавших принятия быстрых решений, в Севастопольских канцеляриях, военных или гражданских безразлично, — лежала какая-то печать заклятия. Никогда не забуду, сколько времени пришлось мне потерять на то, чтобы убедить Начальника Управления торговли В. С. Налбандова приобрести для надобностей Крымской печати запас бумаги, находившийся на транспорте «Дооб». В начале июля цена на эту бумагу была настолько приемлема, что я рассчитывал приобрести до 10.000 пуд. превосходной финляндской бумаги. Целый месяц шли препирательства с В. С. Налбандовым по вопросу о необходимости этой покупки для интересов борьбы с большевиками. Наконец сделка состоялась не без понуждения на В. С. Налбандова со стороне военных сфер пред самым отплытием «Дооба». Но приобретено было, вместо 10.000 пуд., лишь 4000 пуд., и по цене, по которой тремя неделями ранее можно было купить весь запас.
И подобных случаев было десятки!..
Таковы были неприглядные «кулисы гражданской войны», обвеянные безнадежной апатией режиссеров и актеров, тяготившихся выпавшими на их долю ролями. Иногда атмосфера оживлялась инцидентами комическими, вроде забавных столкновений на Нахимовском бульваре между редакторами «Военного Голоса» Ген. Залесским и «Вечернего Слова» шумливым А. Бурнакиным, которые никак не могли поделить типографии, или же полными драматизма, как смерть жены писателя Анатолия Каменского от голода в Симферополе, несмотря на материальную обеспеченность ее супруга...
Он /Врангель/ был все так же популярен на фронте, как и в первую половину лета. В тылу популярность его тускнела по мере того, как обострялась экономическая разруха, с которой ближайшие сподвижники Главнокомандующего решили не бороться. Но ничто так не уронило престижа власти в глазах армии и населения, как так называемая внешняя политика Правительства Юга России...
…население Крымских городов единодушно ненавидело и англичан, и французов, смутно угадывая в них виновников неудачного исхода борьбы с красными. /От себя: надо же! Всегда у белых во всём виноват кто угодно, только не они сами./ Эта ненависть усугублялась вызывающим поведением английских и французских моряков, которые, располагая валютой, вели в Севастополе разгульную жизнь, скупая по магазинам драгоценности и разъезжая среди полуголодной толпы в парных экипажах с ногами, задранными выше носа...
Вообще никогда еще столь сильно не чувствовалась тяга к так называемой перемене ориентации, как в летние месяцы пребывания русской армии в Крыму. Германская оккупация Украины летом 1918 года не оставила и сотой доли тех горьких воспоминаний, которые накопились в стане белых за время знакомства с французами в Одессе и с англичанами в Ростове и в Новороссийске.
Но отбрасывая даже чисто внешние впечатления от соприкосновения с «победителями» и побежденными в мировой войне, достаточно отметить следующее весьма важное обстоятельство, имевшее неисчислимые последствия в деле укрепления — с одной стороны — немцами украинской государственности, а с другой — разрушения нашими бывшими союзниками тыла Добровольческой Армии.
Все помнят, как немцы, придя на Украину, установили твердый курс германской марки сперва в 75, а потом в 85 коп., и этот курс не менялся в течение всего пребывания германских войск на юге России. Последствием этого было то, что появление иностранной валюты в большом количестве на русской территории в самой незначительной степени повлияло на дороговизну жизни. Чинам же германской и австрийской армии была закрыта всякая возможность заняться спекуляцией имевшейся у них валютой — обстоятельство, имевшее громадное значение в деле поддержания здоровых экономических отношений между оккупантами и населением Юга России. /От себя: восхищён этой формулировкой – «здоровые экономические отношения между оккупантами и населением»./
Не то сделали наши бывшие союзники, придя на смену немцам зимою 1918 года. Ни о каком твердом курсе фунта или франка в тылу Добровольческой Армии не было и помину, а потому рубль Деникина или Врангеля стремительно летел вниз, вне всякой зависимости от успехов или неуспехов противобольшевистских армий. А между тем, как показал опыт оккупации Украины германцами, установление твердого курса валюты союзников было бы самой реальной помощью белым, дошедшим до катастрофы не столько от военных неудач, сколько из-за разложения тыла валютным ажиотажем. Эта болезнь обуяла все слои населения и обрекала на заведомую неудачу попытки внести оздоровляющее начало в экономическую атмосферу юга России или Крыма...
Вот почему нет ничего удивительного в том, что, когда в один прекрасный день в середине июня по Севастополю пронеслась весть о прибытии в Крым немецкой делегации, Севастопольское общество восприняло эту новость с плохо скрытым ликованием.
…«союзники» так ревниво оберегали русскую армии от всякого соприкосновения с внешним миром, что Правительству Юга России пришлось сделать из пребывания немцев в Севастополе дипломатическую тайну, иначе... французы грозили лишить русскую армию последних транспортных средств.
…несмотря на то, что к лету 1920 года английский сезон на юге России сменился французским, русские моряки во время разведок большевистских берегов нередко видели близ красной Одессы французский флаг, и это не могло способствовать установлению в Крыму особого доверия по отношению к «благородной» Франции.
Слишком свежа у всех в памяти была роль генералов Ансельма в сдаче Одессы и Жанена в предательстве Колчака, чтобы кто-либо предавался каким-либо иллюзиям относительно реальной помощи союзников русской армии. Англичане прямо говорили, что пребывание русского военного флота в Черном море препятствует установлению правильных торговых сношений между Константинополем и портами советской России. Французы же выжидали, пока «мавр», т. е. русская армия, сделает свое дело: спасет Варшаву от красных орд и даст полякам выиграть время, чтобы получить необходимую помощь от французов.
Русская национальная печать пробовала было возвышать свой голос по адресу непрошеных друзей, но подвергалась гонениям и запретам. /От себя: как непрошеных? Автор уже забыл, что именно белые просили интервентов прийти и помочь в завоевании России?/ Дело дошло до того, что даже «Вечернее Время», издававшееся в Феодосии, было закрыто приказом Главнокомандующего за слишком резкую статью Бориса Суворина по адресу Ллойд Джорджа. За этот инцидент Ген. Врангель даже извинился пред английской военной миссией, хотя Правительство могло всегда оправдаться в глазах высоких покровителей тем, что в свободной, демократической стране цензурные запреты были анахронизмом.
В общем положение печати, стоявшей на страже достоинства России и безусловно поддерживавшей русскую армии, было, повторяю, неимоверно тяжелым. Национальные газеты выходили под строжайшей цензурой полковников Генерального Штаба…